Пожар

885 год 3 года. Прошло всего лишь 3 года, полных тёплых совместных вечеров на берегах Славутича и Волхове, совместных плаваний по ним, гор венков, тёплых юношеских поцелуев, слов о будущем и молчание в прекрасной тишине утренней поляны. В жизни олицетворения 3 года кажется не более чем лёгким порывом ветерка среди быстрого потока у людей, жизнь которых строится из моментов в днях, а не годах. И поэтому Святогор стал бояться меньше и спать спокойней: у него была причина не бояться того, что случится завтра или через год, это теряло смысл. Дмитрий не был человеком, что успокаивало внутреннюю тревожность в голове из-за ужасных мыслей о неминуемой гибели близких. Он был тем, кто дарил каждый день приятную елейную улыбку и успокоение своими уваровитно зелёными глазами и с тем больше заставлял хвататься за него крепче и крепче, чтобы не упасть в омут собственных трагических мыслей, а тот лишь обнимал его, будто намекая, что у него безопасно, нет таких людей как Олег, только сам киевлянин, не более. И словену ничего не оставалось как следовать за ним. За «первой» столицей Руси. «Киевской Руси». Иногда, конечно, огорчающая мысль сжимала всё внутри: был ли он вообще нужен кому-то, кроме Киева? А запомнят его, «самую первую» столицу? Внёс ли он вклад в развитие страны? Киев говорил, что без него само понятие «Русь» не существовало бы, однако это были слова больше из заботы и жалости нежели правда; по крайней мере такое мнение имел сам Святогор. Его любили, и это самое тёплое и совершенное чувство для такого, как он, но глупость и наивность точно не были про него. Олег научил думать о том, что всегда будут те, кто мастерски уведёт тебя от суровой реальности, заговорит зубы, даря ложно-чарующую надежду о дивном будущем, а затем, исполнив все эгоистичные цели, бросит тебя у канавы с своими разбитыми до песочных частичек мечтами. Доверие должно быть заслуженно, проверено в битве и отточено в моментах наиболее несчастных. — Снова думаешь о своём, — прервал размышления Дмитрий, подсаживаясь к нему рядом. Сейчас он был без цветного корзно, лишь в одном суконном ношеном кафтане, и держал в руках две дымящиеся глиняные кружки. — Я тут сделал узвар из твоих любимых ягод, которые нашёл в овраге. — А… да, Дим, спасибо, — словен взял напиток, немного растерянно посмотрев на него, и, подув, чуть отпил. Некое замешательство на лице возлюбленного киевлянин заметил, отчего решил положить свободную руку на его колено, начиная успокаивающе потирать, будто показывая готовность выслушать его. — Тебе незачем волноваться обо мне, словно я дитё малое. Всё же я состоявшееся олицетворение, как и ты. — Не могу я смотреть сейчас на соколика своего пригорюнившегося, ведь вижу тревогу… — Дим, — прервал его Святогор твёрдым, но чуть дрогнувшим голосом. — У меня всё хорошо, понял? Я не ребёнок и не хочу, чтобы ты волновался. Слишком ты много побегал за меня за прошедшее лето словно белка шебутная с бельчонком. — От этих слов ёкнул в груди. Не много ли проблем он доставил Диме с того момента, как они вместе? Резко шатен поднял взгляд на собеседника, когда тот зажал его руку между своими ладонями словно самый хрупкий и в тоже время самый ценный камень. — Дима… — Пожалуйста, не говори, что устал от моей заботы. Это то, что каждый из нас предоставляет другому: твоё доверие на мою заботу, — голос зеленоглазого звучал мягко и тихо, пытаясь успокоить новгородца, однако взгляд был твёрдым и немного мрачным, будто его тоже что-то тревожило. — Я ни за что не преуменьшаю твою значимость или твои чувства… Я лишь хочу видеть счастливую улыбку на твоём лице. И мне жаль, если ты считаешь это жалостью, а не искренней любовью. — Я так не считаю! — выражение лица словена сменилось на раскаянное, даже печальное. Своими словами он обидел Киев. Он это чувствовал в словах, во взгляде, в слабозаметных движениях, во всём, и такое не нравилось. Наверное, Дима имел ввиду то самое неприятное чувство. — Точнее, больше не считаю. И пока ты ничего не сказал, я говорю эти слова не для оправдания, а потому что сейчас понял твои переживания… Я что-то смешное говорю, коли ты смеёшься? — Совсем нет, совсем нет, — рыжий не смог сдержать искристый смех, отпуская руку новгородца, что вызвало растерянность у другого. — Я счастлив! Очень счастлив! Соколик мой, месяц мой ясный, ты заставляешь меня дышать, открывать глаза каждый день, сражаться. Ты причина моей скромной жизни, и я буду защищать тебя ценой своей жизни. Растерянность сменилась на ласковый взгляд и спокойствие, а внутри стало намного теплее. Он нужен кому-то не просто для цели. Он нужен просто сам по себе. Не это ли есть настоящее понятие семьи? Когда ты нужен просто, потому что существуешь, когда тебя любят, ценят, оберегают. Даже просто любят. Определённо это и есть оно. Великий не должен потерять семью в лице Киева, не тогда, когда единственный близкий его батюшки предал его для своих целей. — Запомни, Свят, — начал Дмитрий, подняв взгляд на летающих в воздухе ласточек, что стремительно летали туда-сюда по воздуху и весело щебетали. — ты можешь считать меня кем угодно, верить во что угодно, но мою искренность никогда не ставь под сомнение. На миг замешкаешься в чувствах ко мне, я замечу. Ты столько старался найти место, где будешь в безопасности, где тебя услышат и не используют снова в корыстных целях, а я тебе его даю. Если ты считаешь иначе, прошу сказать сразу. Любовь — чувство ценное и труднодобываемое подобно звёздам на ночном небе. Если небрежно к нему отнестись, то потухнет и оставит после себя одну лишь темноту. Беззвёздные ночи самые одинокие, согласен? Шатен посмотрел в отражение у себя в кружке, погрузившись в раздумья, и хотел было ответить, как вздрогнул, когда ему в затылок на большой скорости прилетело что-то маленькое и шумное. Напиток уже был бы разлит, если бы не киевлянин и его молниеносная реакция, пока сам Святогор пытался достать из-под рубашки что-то шевелящееся в ней, выглядя довольно забавно со стороны. Дима поставил чашку на место, где сидел только что, остановил хаотичные действия новгородца, положив руки ему бёдра, и залез под рубашку, ища барахтающуюся словно рыба в сети птицу, чем вызвал довольно яркую реакцию у новгородца, особенно в области лица. Когда же испуганную птицу достали, словен бережно положил ладонь на ладонь ненаглядного. Маленькая птичка издала испуганные чирикающие звуки, но успокоилась, высунув красивую сине-красную головку между рук олицетворений. — Ты ей понравился, Свят, — миловидная, ласковая улыбка не сходила с лица Днепровского, поглаживающего большим пальцем пернатую лётчицу, а шатен неловко приподнял уголки губ, продолжая держать действия полянина в голове. — Иначе бы не прилетела в тебя. — Может устала. Они вон как резво летают, да ещё так умело. Тут и устать можно, — тот приподнял ладонь, разглядывая животинку с детским интересом. — Красавица какая, совсем малышка… Отпустить надо, а то страшно, наверное. — Он полностью убрал руку, наблюдая как ласточка взлетает к стае, и от этого не заметил взгляда Димы. Зеленоглазый сел обратно, подбирая напиток, и крепко сжал его, смотря как новгородец снова цветы подбирает. Последние осенние цветы. 989 год — Какой же он упрямец, ей Богу! — всплеснул руками киевлянин и откинулся на спинку своего кресла, выделяющегося на фоне остальных, в раздражении сжимая переносицу и сводя рыжие брови вместе. — Уже какой раз он отказывается, скажите мне! — Подсчёт не вели, дорогой князь, — прислужник, сидевший рядом, совсем был бледен, а волосы словно вот-вот поседеют от страха, что не удивительно, если учитывать в каком настроении была столица. — Д-дружина вернулась не с такими уж плохими вестями. Удалось им крестить некоторое количество новгородцев, безбожцев этих… — Мне не нужно какое-то количество, — прошипел подобно змее, которая вот-вот кинется на бедную мышь, Дмитрий и сжал пальцами ручки кресла, а взгляд потемневших от злости зелёных глаз метался по всем, кто сидел перед ним, отчего многие вжались в свои места. — Мне нужен сам Новгород. Он и крест на его шее. Если люди увидят, что на их городе крест, то и сопротивляться незачем им будет. — Князь наш батюшка, помилуйте. Не нашли мы его самого! — раздался голос другого мужчины, который осмелился заговорить с Киевом. — Затерялся али сквозь землю провалился, не знаем. Только что и приказывает идолы восстанавливать, хоть и рушим мы их. Не хочет он по-хорошему, ей Богу! Дмитрий раздражённо выдохнул, закрывая глаза в размышлениях. Сам не верит, что сейчас происходит. Святогор изменился за время с ним, приобрёл уверенности, стал более сдержанным, но не терял детского задора, который полянин любил, а за свои цели и убеждения стал более яростно бороться. Да, Киев рад был этому, искренне рад, но не сейчас. Сейчас характер новгородца больше мешал, чем давал пользы. С новым титулом пришли новые обязанности, включая укрепление страны, которой Волхов и Днепровский дорожили будто это их дитя. И оба хотели только лучшего для неё, но Святогор, по мнению Дмитрия, сейчас только усугублял положение и их отношения. Началось напряжение не так уж давно, однако и не так скоро. После того, как встал вопрос о религии если быть более точным. И будь Киев сто раз проклят, но он пытался поддержать веру соколика своего, ввести её как истинную и единую ведь и сам исповедовал её. Пытался, думал над этим, старался угодить и народу, и своей любви. Будь бог один изначально, сложность задачи понизилась бы в сто крат, не было б ссоры и криков, было бы всё хорошо… Дмитрий верил в это, съездил в Константинополь, решив быть первым на Руси крещёным и верить в одного Бога. Одна вера сблизит людей, войны за величайшего среди богов и войны за богов прекратятся, наступит мир, а они вдвоём станут настоящей семьёй. Константинополь говорил, что это возможно, даже если нет, Киев готов был бы вставать на колени перед ним и молиться, чтобы Святогор был рядом всегда как семья. Ему было тяжело менять веру, очень тяжело, словно ты кидаешь верного коня, служившего тебе много лет достойно, и меняешь на юного, о котором ты ничего не знаешь, который может сбросить или лягнуть, но ради народа, ради Свята, ради спокойствия нужна была жертва, и столица, подавая пример, стала первой, кто сделал этот шаг. — Исповедуй то, что тебе нужно, а мою веру не смей даже пальцем тронуть. Не для этого я сражался с Полоцком и его народом, не для этого горой стоял за свой народ, верующего в Перуна. Нет, Дима, я не надену крест, лучше сразу петлю принеси, — вот что услышал Днепровский, и в душе понимал его, но не могли Новгород и Русь жить отдельно, тогда не будет страна сильной. Дмитрий крестил других, решив дать время Волхову обдумать всё, взвесить и принять решение, которое лучше. Упрямство и настойчивость сыграли свою роль в том, что все просьбы были оставлены без внимания, и тогда дело дошло до ссор, которые никому не были нужны. Но попробуй переубедить барана уступить! Они разошлись по своим городам, начались разрушения мест, откуда веяло язычеством, а они снова возвращались на место. Раздражало. Вот многие уже приняли новую веру, словену лишь бы хны. — Как уродливое бельмо среди хорошо складывающейся картины, — киевлянин встал со своего места. Полы расписного корзно следка всколыхнулись, изящные, очень аккуратные пальцы прошлись по шелковистым рыжим волосам по направлению к красно-золотому очелью, поправляя его, а пугающий до дрожи в коленях взгляд прошёлся по людям за столом. — Отправьте гонца к Новгороду. Пусть передаст, что я даю ему ровно одну зиму и одно лето на то, чтобы прийти ко мне и принять веру нашу единую, а иначе я самолично приду к нему. Последняя часть звучала достаточно мрачно и пугающе, дабы даже тот, кто до данного момента не испустил дух, сделал это. Никогда Дмитрий не был настолько сердит и злобен как сейчас, и только когда он вышел из зала, все смогли выдохнуть. Многие понимали, что он идёт к Владимиру, и также понимали, что это последний шанс для северян обойтись без ужасающих последствий, и, если олицетворение Великого града откажет и сейчас, Русь содрогнётся от того, что задумал Киев. *** — Соберите вече, немедленно! — раздался по помещению громогласный голос Волхова, вошедший в помещение со стуком деревянных дверей. За ним по стопам бежал запыхавшийся гонец в ярких одеждах, отчего Новгород и люди, находившиеся рядом с ним, изначально поняли, что тот из столицы. Колокола зазвенели так звонко, так ярко, что выйди за город и там будет слышно. Многие из народа опешили от небольшой неразберихи, другая часть бросила взгляд в сторону, откуда шёл колокольный звон, и куда стекались многие сословия людей. Никогда такого не было, отчего пугались даже старожилы города. Быстро словно пожар начали расходиться слухи, почему такой всполох в Великом граде, но в тоже время утихали. Враг пожаловал али гость какой важный — никто не знал. — Всем тихо! — Святогор стоял у главного кресла, не намереваясь садиться, пока люди, собравшиеся в один момент здесь, не успокоятся. — Плохие вести, братья мои, пришли из столицы нашей. Не уважают нас и нашу веру Владимир да Киев, хотят насильно нас в Волхове крестить! — он сел, когда гам уселся и его голосу стали внемлить, и осмотрел присутствующих стальным взглядом синих глаз. — Я знаю, что среди народа моего есть те, кто принял веру христианскую, и есть у меня церкви для них. Никогда их к гонениям не принуждали, и этим горжусь я за всех вас, однако им мало этого. Мало того, что людей принуждают и наши святилища разрушают! Считают нашу веру ненастоящей и неправильной. Это ль правильно? Должны ли мы сдаться им и дать право принимать за нас решения? Братья мои, народ, я всегда был на вашей стороне, все знают это… а будете ли вы на моей в столь сложный час? Поднимитесь ли вы со мной против тех, кто хочет лишить вас выбора? Сначала прошёлся по толпе неуверенный шёпот, словно боялись, что сейчас к ним ворвутся и перережут им всем горла, однако уверенный взгляд олицетворения, его голос полный веры в победу разожгли среди жителей желание бороться за себя, за свою свободу и свой выбор. Никто не желал отдавать то, чем все в Новгороде гордились — свободой и независимостью, и сам Святогор понимал такую правду больше всех. Он больше никогда не отдаст право решать за него и больше не будет горького чувства на душе от собственной слабости. Пусть смерть настигнет его, но это будет смерть во имя того, что было дорого именно Волхову и его душе. Только такой конец успокоит его сердце. Киев не понимал его. Тошнотворно больно было не от того, что полянин сменил веру, а от того, что заставляет и его верить, не предоставляя даже вариантов. — Почему, Дим?.. — с отчаянием прошептал себе под нос шатен, чувствуя, как сердце в груди сжимается. А ведь они хотели создать великую страну с единым народом, где каждый мог делать то, что желал, и где у каждого было право выбора. Парень сжал руку в кулак, пока вокруг него люди суетились, обсуждая дальнейшие действия. Будь он столицей, тоже выбрал бы страну, а не того, кого любил? Наверное. Но он не был столицей, он был врагом для столицы. — А ведь планы были грандиозные. Неужели я стал помехой для них? Вопрос остался без ответа, утонув в гуле голосов, то и дело предлагающих варианты по обороне города и того, как прогнать миссионеров навсегда, а то и преподать тем урок. За приоткрытыми окнами дул чуть морозный осенний ветерок; женщины прятали своих детей в свои плащи и тёплые шарфы из меха, а те, у кого не было, быстрым шагом направлялись в свои дома; торговцы сворачивали свои прилавки, готовясь к дождю. Безмятежная идиллия северного града Киевской Руси. Даже редкий, необыкновенно мягкий колокольный звон церквушки на краю города звучал так естественно правильно, что Святогор перестал вслушиваться в окружающий шум и прикрыл глаза, погружаясь в безмятежность, которую дарила осень. Диме никогда не нравилась прохлада, в то время как новгородец лишь смеялся над ним и качал головой, укрывая его своим мятелем, а сам сидел с блаженно закрытыми глазами. Кажется, он задремал, потому что шею и спину немного саднило от долгого нахождения в неудобной позе. Все разошлись, а на столе оставили бересту с тем вариантом, который устроил всех присутствующих. На удивление, план был недурным. Волхов положил бересту в кожаный мешочек на поясе и посмотрел на гонца, смиренно ждавшего его слов, после чего поманил к себе пальцем и объяснил, где тому можно отдохнуть и что нужно передать Киеву. Парень, выглядевший до этого немного испуганным взглядом олицетворения на его крестик, выдохнул с облегчением и поклонился. — Вы не так страшны, как описывают при дворе, — лишь выдал парнишка перед своим уходом, вызвав у другого небольшую печальную улыбку. Это не война людей, они были лишь теми, кем раньше был Волхов — оружием в руках тех, кто был сильнее 991 год Всё в округе погрузилось в напряжённую тишину, когда Дмитрий с Добрыней подъехали к стенам города. Одни лишь чёрные вороны сидели на ветвях недалеко расположенных редких деревьев и ждали. Ждали кульминации борьбы двух главных городов Руси, но даже они не смели тревожить воцарившуюся тишину своим карканьем. Тёмные тучи стянулись над ними, словно сам виновник борьбы, Перун, решил понаблюдать за тем, как его последователи и названный «сын» будут бороться за него, и полянин даже усмехнулся на такую аналогию. Уж про кого-кого, а про бога-громовержца историй и легенд он наслушался. — Вот ты, сын чёрта, решил понаблюдать за тем, как будут страдать твои упрямые и смелые, но глупые защитники, — взгляд зелёных глаз поднялся к затянувшемуся небу, а рот растянулся в ядовитой усмешке. Верь он и сейчас в него, то принял бы поднявшийся ветер за ответ бога. Но не сейчас. — Пусть те, кто сегодня предастся земле, обретут покой на небесах и будет счастлив под покровительством творца нашего, а все мучения на грешной земле нашей воздадутся. Аминь. Постояв минуту со сложенными в молитвенном жесте руками, Киев посмотрел в сторону стоявшего в паре километрах от их дружины Святогора. В отличие от столицы, одетого в красно-золотое корзно с такой же ало-красной рубахой под ним, словен был в простом потрёпанном годами красном мятеле, две половины которого скрепляла серебряная фибула, а под ним излюбленная северянином синяя рубаха. Оба молча смотрели друг на друга сначала жалостливо, потом с первобытной яростью. Один не мог отступить из-за принципа, другой не мог, потому что на кону стояла дальнейшая судьба великой стран. Так и разошлись, понимая всё по взглядам друг друга. Дима подошёл к Добрыне и положил чуть загоревшую руку на кольчужное плечо, пока равнодушный взгляд устремился вдаль за плечо собеседника. — Ты был прав, он не отступит, — слишком безразлично. — И их больше, несмотря на наш отзыв войск с южных рубежей. Но, надеюсь, это не проблема? — слишком спокойно. — Сам понимаешь, сегодня проиграет только один, и это точно буду не я. — слишком безжалостно. — Нападём ночью со стороны Перыни, без разрушения. Вряд ли они устроят тревогу, пока она цела, — мужчина старался не обращать усилившуюся хватку олицетворения при упоминании новгородского святилища. Он сам понимал, что у столицы не было выбора, и, хоть был не особо рад, когда узнал про отношения городов, однако любовь была любовью, какой бы странной она не была. — Там Путята разберётся, а мы будем настороже и поможем в случае опасности. Как говорили вы с Владимиром Святославовичем, постараемся обойтись без большого количества потерь среди людей… — Это важно. Он должен остаться в живых, но на большую милость скупитесь. Если и так глупцы не понимают, что нужно подчиниться, то уговаривать бесполезно, — рука с плеча воеводы ушла, а взгляд до дрожи холодный и бесчувственный устремился к нему. — Найдёшь его, сразу ко мне. Я обещал лично сделать это. — Как скажешь, столица наша великая. На этом и порешали. Дождались ночи согласно плану, и первым двинулся Путята, следом за ним Добрыня. Как последний и говорил, новгородцы не стали бить в колокола, пока Перынь была цела, поэтому добраться до места, где заседали главнокомандующие, и убить их не составило особых сложностей, но дальше всё немного отклонилось от изначальных действий. Народ, как предполагали изначально, не сдался и отправил некоторое количество штурмовать место, которое занял Путята. Добрыня, поняв, что так долго они не выстоят, переправился на другую сторону города. К сожалению для новгородцев и их олицетворения, дело нужно было решить быстро и, вспоминая слова Киева во время пути сюда, воевода забрал факел у одного из дружинников. Терять было нечего. Пламя разошлось быстро. В один миг горела стена одного дома, в другой пламя уже поедало своей рыже-золотой пастью целый дом и жадно, словно жаждя кусок другого деревянного дома, расползлось на следующий дом. Картина была ужасающей. Люди, оставшиеся в домах, в агонии кричали, не сумев выбраться из жилища; тот, кто выбрался, бездумно бежал в реку, чтобы погасить пламя на себе и затем на постройке; тот, кто был на другой стороне, сначала в испуге потупили взгляд, затем бросились на другой берег. Хаос. Киев же, сразу заметив переправу до огненного безумия, последовал туда же. Чутьё. Оно говорило, что надо туда, за Добрыней, там точно есть Волхов. Пожар плясал в его зелёных глазах, пока сердце всё больше и больше трепетало за грудью, а руки сжимали два крестика: один у него на шее, другой у него в руке. Скоро это закончится, скоро полные ужаса, отчаяния и скорби крики прекратятся, и всё встанет на свои места. Дмитрий печально улыбнулся, смотря на зарево полыхающего пожара. Красиво. Пугающе. Горит также как и древлянский Искоростень. Пока Дмитрий ожидал донесений в безопасном месте, Святогор оказался в самой гуще полыхающего повсюду огня. Пока он бежал сюда для спасения своих жителей, оказавшихся по итогу или тлеющими трупами в своём же жилище, или полуживыми на берегу Волхова, успел словить пару царапин мечами. Пройдёт. Однако количество людей, походившие больше не пережаренное мясо на углях, явно засядет глубоко в голове. Там, где пламя уже тлело, до последней сучинки поглощая постройку, лежали тела разные: дети, женщины, мужчины, и всех Рюрикович помнил — проклятье его, и все обгоревшие до чёрного смоляного цвета. Нижняя губа олицетворения дрожала, синие глаза бегали по сгоревшим трупам, пока недалеко пылал пожар, а руки, чуть испачканные в пыли, замерли на месте, как каменные. Киев. Убью. Парень не стал обходить пекло и ринулся вперёд по дорожке между домами, чтобы добраться быстрее пламени к следующим домам и там организовать спасение оставшейся части города. Он не хотел рисковать, но в близи не было ни одной живой лошади, а бежать в обход — значит потерять время. Бежать стало тяжело почти сразу: едкий дым гари заставлял кашлять и глаза слезиться, от чего пришлось закрывать хотя бы рот с носом ладонью. Решение оказалось не лучшим. Рука на лице покраснела от жара, готовая уже сейчас покрыться отвратительным прозрачными и красными волдырями, однако удалось вилять так, чтобы этого быстро не произошло. Перед глазами плыло, а что-то горячее уже чувствовалось в области ног. Волхов прикусил губу, осознав, что бежит в кольчуге. Это нехорошо. Задержав дыхание как мог в таком положении и закрыв глаза, шатен стал на ходу снимать её. Мерзкое шипение на ладонях и пальцах и пронзившая боль вырвали из него сдавленный крик, но вскоре доспех полетел куда-то назад, а дышать стало легче. Ненадолго. Едкий дым никуда не делся, а запах сгоревшей кожи только ухудшал положение. Дышать было тяжело, хоть и чуть легче после снятия груза. Или дать рвотному позыву из-за запаха обожжённой кожи сделать своё дело, или до изнурения кашлять, пока это станет нереально. Новгород поверил в свои силы и выбрал второе. Его верный красный мятель зацепил один из шальных языков пламени, чего, к сожалению, хозяин не заметил из-за и так сплошного жара вокруг. На какой-то момент он закрыл глаза, чтобы дать небольшой передых глазам, но проклятая горевшая балка, которую он благополучно не заметил, упавшая перед ним, заставила кубарем покатиться по сожжённой земле. Теперь адски болела нога, которая до этого и так ныла от бега по обломкам, спину саднило от кувырка, который пришлось экстренно совершить во время падения, а ладони просто завывали от боли, отчего пришлось вставать на локти и перевести дух. Больно, очень больно. Помимо сейчас полученных ран, дело усугублялось тем, что бедствие происходило в его городе. Надо было срочно выбираться, пока ситуация не приняла ещё более ужасающий оборот. Шатен выдержал попадание в спину пару летящих с крыш горящих небольших палок и поднялся, продолжая идти, уткнувшись в сгиб локтя, иногда кашляя. Он чувствовал, как порванная ткань рубахи загорелась, поедая бледную кожу, раны, полученные до этого, запекались, а от волос шёл еле уловимый среди гари подпалённый запах. — Все вы, язычники, такие безумные? — его резко дёрнула к себе мощная рука, когда он пробежал последний горящий дом. Он судорожно осмотрел окружения и подавил в себе вздох облегчения, когда заметил, что огонь не перекинулся дальше. Добрыня смотрел на него нечитаемым взглядом, пока олицетворение жадно глотало свежий, не пропавший дымом воздуха и кашляло, пытаясь убрать сажу и частицы пыли из лёгких. Кашель продолжался ровно до того момента, пока на земле, на которую на четвереньки опустился Святогор, не появились красные частички. Изо рта струйкой вытекла слюна вперемешку с кровью, глаза слезились и их нещадно щипало, но парень всё же поднял взгляд на остатки полыхающего огня. Люди, которым он обещал, что они победят, что всё будет хорошо, кричали, плакали, стояли в остолбенении. — Если ты намереваешься уйти помогать им, то хочу огорчить, языческое отребье, об этом даже не думай. Ты нужен кое-кому другому. — Не смей… не надо… — хрипло дрожащим голосом чуть ли не молил Волхов, двинувшись в сторону реки, но подавил крик подпитого зверя, когда служивый бесцеремонно потащил его по земле за сгоревшую до чёрной корочки предплечье, из-за чего кожа чуть слезла с этой корочкой и из этого места потекла кровь. — Не смей показывать этого выблядка мне на глаза! — Добрыня ещё крепче схватил, чувствуя попытку новгородца выбраться, и про себя удивлённо отметил, какие всё же олицетворения выносливые. Глаза раненого округлились до небольшого блюдца, а зрачки сузились до точки; Киев же с приподнятым уголком губ смотрел на него омерзительно ласковым взглядом салатовых глаз, а пальцы с огрубевшими кончиками прошлись по чудом оставшейся бледной щеке, вытирая кровь с уголка губ. Сделай он это раньше, то северянин бы затянул его в поцелуй, но сейчас он лишь со смесью отвращения и страха смотрел на него и на то, что было у него в правой руке. Что-то золотое, блестящее. — О, так ты заметил мой подарок на нашу годовщину? Я хотел его подарить попозже, в следующем году, но не удержался, — спокойно и ласково проговорил Дмитрий, приподняв красивый золотой крестик с узором за такую же золотую цепочку, и гордо осмотрел его. — Такой красивый только для такого же красивого олицетворения. Долго я ждал, пока его изготовят. Всё для тебя, соколик мой. — Закрой свою пасть, киевский пёс, — прошипел Святогор, с чистой яростью бушующего моря смотря на него, и дёрнулся к нему, но столица была первее, хватая его за тёмные сгоревшие пряди и оттягивая его назад, и стоит отдать должное, сделал это он аккуратно, что боль почти не чувствовалась. Или тело северянина уже сдалось. Дмитрий невесомо поцеловал его в лоб, как любил это делать перед сном в мирные дни, и вынул левую руку из-под целого корзно, снимая сгоревший мятель с плеч любимого, попутно печально осматривая ущерб на теле. Вся одежда полностью обуглена и лишь частями сохранила свой яркий оттенок, но одежду можно заменить. Вся кожа красная, покрытая где-то целыми, где-то лопнувшими красными волдырями, особенно руки и ноги, а где-то с замиранием сердца киевлянин наблюдал сгоревшую до черноты кожу. Предплечье, за которое тянул Добрыня, истекала кровью, смешиваясь с чернотой кожи, а ладони, одну из которых решил осмотреть рыжий, была красная и плохо пахла палённым. Наверное, было очень больно. Однако самым ужасным ожог на правой стороне спины: кровоточащий, местами обугленный и покрытый волдырями ожог тянулся от чуть выпирающего гребня подвздошной кости, который обычно наблюдался у тощих людей, вверх по пояснице, рёбрам и вплоть до лопатки. Часть крови прижгло горевшим мятелем и им же впиталась, но такое месиво даже у олицетворения не заживёт, учитывая тот факт, что сейчас творилось за новгородцем. — Как всё закончится, поедем ко мне и всё будет хорошо, — прошептал на ухо зеленоглазый, расслабив хватку на волосах и став их поглаживать ласковыми движениями, словно испуганного ребёнка. Лицо Святогора исказилось от злости от таких слов. Как он мог такое говорить после того, что натворил? После того, как погубил гору невинных людей? Или это сам северянин не смог их защитить? Он уставился на полянина со стиснутыми зубами, когда тот надел на него цепочки с крестиком и прижал его к подбородку, сам крепко ухватив за челюсть. — Это твой крест, Новгород. Ты теперь также крещён, как и я. Будь добр носить его с благодарностью ко мне и Богу и защищать веру нашу общую. — Да убей ты меня уже! М-ф-ф-м!.. — не успел словен разразиться в тираде от бешенства, бурлящего в нём от сказанных слов, как Дмитрий бесцеремонно поцеловал его. Грубо. С голодной жаждой, немного больно и требовательно. Разум метался от варианта ответить до варианта отбросить и убежать. Два нереальных варианта. Ноги его и так уже не слушались, стоя на холодной траве, поэтому точно не убежишь, а если ответить, то он больше никогда не восстановит свою честь, отдавшись врагу. Он решил продолжать стоять и ничего не делать. Это было поражение. — Ты привыкнешь, месяц мой ясный, — голос Дмитрия звучал слишком спокойно и убаюкивающе, а пальцы так гладили обгоревшие пряди, что хотелось забыть всё и отдаться, но Великий держался. Он слабо осознавал молебные крики людей сзади, просящих на коленях, чтобы их деревянного идола из Перыни не топили в Волхове, и также не осознавал, что его огромный ожог на спине чем-то заматывают. Почему на руках Киева было так хорошо? Не жарко и не холодно. Снова его обошла смерть или он уже не нужен был ей. Почему его никак не убьют, чтобы было спокойно? Нет, ему мешали. Все мешали. Особенно Дмитрий, бережно усаживающегося на своего коня с ним. К чёрту, хотелось спать. Он его спасёт, если лёгкие снова наполнятся кровью или разум решит, что сброситься с коня на ходу лучше, чем так жить. Новгород ненавидел его, но сейчас слишком много шума вокруг, слишком спокойно в хватке киевлянина. Убийство откладывается на потом.