Огни благовоний

То был полуразрушенный древний храм, сотни веков назад потерявший свое былое величие. Красная черепица на нем давно потрескалась и обвалилась, а дерево почернело и рассохлось. Даже на каменные колонны время наложило свой неизгладимый отпечаток. Подобно монаху на пути совершенствования тела и духа, храм тот уединился вдали от мирской суеты, избрав местом своего вечного покоя пологий холм. В давние времена у его подножия существовала довольно большая деревня, теперь же от нее мало что осталось – две дюжины домов, не больше. Жители этой крохотной деревни словно позабыли дорогу в древний храм, поэтому он пустовал уже очень и очень давно. Тем удивительней, что однажды все же нашелся человек, который пришел вознести свою молитву. Молился он очень усердно, преклонив колени перед пустым постаментом и исправно прикладываясь лбом к каменному полу. О чем бедный крестьянин просил небеса, было не расслышать. Лишь вечер неторопливо перетекал в ночь, словно каплями дождя орошаемый первыми яркими звездами, а тишина большим мягким покрывалом накрывала храм. От пола до потолка дым тонкими струйками окутывал все небольшое внутреннее помещение, становясь все гуще и гуще, поскольку человек без устали зажигал все новые и новые палочки благовоний, так что весь стол для подношений покрылся толстым слоем пепла. Дым этот мешался с дымом от чаш для огня, так что в голове было тяжело, мысли путались меж собой, а дышать получалось с трудом. Однако человек не спешил прерывать свое занятие, наоборот, занимался им с особым упоением и средоточием, прислушиваясь к треску дерева и наслаждаясь соединением сладковатого аромата палочек с удушающим запахом горелого. По истечению довольно долгого времени в ушах зашумело. Перед заслезившимися глазами все поплыло. В теле появилась легкость, будто пригубил вина. Человек уже не различал, то ли это туман в голове, то ли действительно густой сизый дым сплетается друг с другом, клубится крупными сгустками, становится все более густым, обретая плоть. Но на самом ли деле тот, кому он так самозабвенно молился, наконец, явил себя, или это лишь галлюцинация, навеянная недостатком кислорода? Явь ли это или обманчивое марево? У божества бархатная бледная кожа, которая на один только взгляд кажется безумно нежной, а на ощупь, должно быть, так вообще подобна облаку. Отливающие золотом волосы ниспадают по плечам на пол, рассыпаясь вокруг. Легкая белая одежда ложится красивыми полупрозрачными складками, воздушно очерчивая манящую фигуру. Золотые нити поблескивают словно на солнце, так что все божество сияет, окруженное золотистым ореолом. Его движения плавны и размеренны, золотые тонкие браслеты тихо звенят друг об друга, длинные сережки ослепляюще сверкают. У божества туманный, расслабленный взгляд из-под полуприкрытых век и уголки губ приподняты в загадочной, многозначительной улыбке, за которой скрывается тайна, которую нестерпимо хочется разгадать. Человек замирает на одном месте, широко раскрытыми глазами уставляясь на божество, так правильно занявшее место на постаменте, словно с самого рождения ему была уготована участь быть недосягаемым для всех богом. – Подойди ко мне. – мягко говорит божество, протягивая человеку свою ладонь. Его голос звучит со всех сторон, звучит словно в самой голове, чем пугает простолюдина. Поэтому божество обращается к нему еще более мягким, ласковым голосом. – Подойди, не бойся. Тебе не нужно опасаться меня. Я никогда не причиню тебе боли. Наоборот, буду исключительно нежен. Поддавшись на эти тихие речи, человек осторожно подползает на коленях ближе к постаменту и там раболепно преклоняется вновь. Однако божеству этого кажется недостаточно, оно на грани настойчивости просит простолюдина приблизиться еще немного. Так, чтобы они оказались аккурат друг напротив друга. Человека ужасает сама мысль об этом. Ведь он всего лишь мелкая сошка, и родинки на теле божества не стоит, ему не то что одним воздухом с ним нельзя дышать, смотреть на божество нельзя, нельзя восхищаться этой недоступной красотой – Отчего же ты уверен, что моя красота может быть недоступна твоему взору? – мягкая улыбка трогает пухлые губы. – Я позволяю, любуйся мною. Только помни, что, возможно, тебе больше никогда не представится случая встретиться со мной, а это значит, что ты должен постараться как можно лучше запомнить мой облик, верно? – улыбка становится чуть шире. – Ах, я вижу, что расстояние между нами мешает тебе разглядеть мельчайшие детали. Прошу, подойди ближе. Завороженный сладкими речами, человек все же преодолевает выстроенный внутренний барьер и осторожно взбирается на невысокий каменный постамент, но все же предпочитает остаться на некотором отдалении. Божество с удовлетворением улыбается ему. В какой-то момент оно игриво прячется за роскошным, расписанным веером, так что остаются видны лишь одни озорные глаза теплого янтарного оттенка. Божество несколько раз обмахивается веером, после чего интересуется: – Как твое имя, путник? – Меня зовут Чонгук. – Что же, очень рад встретиться с тобой, Чонгук. – Да. – немного оторопело кивает человек. – И я очень польщен нашей встречей. Я очень этого ждал, – говорит сбивчивым шепотом, – мой принц. Обращение режет слух. Божество на мгновение теряет свою маску праздной расслабленности, но к счастью, простолюдин в это время вновь принимается отбивать землю своим лбом, поэтому ничего не замечает. Божество скрывается за веером. Его глаза подозрительно щурятся. Хотя такой ли уж простолюдин этот человек? Откуда ему известно о давно минувшем прошлом? Прошлом, которое божество всеми силами пыталось забыть. – Ну, ну, – пытается миролюбиво сказать оно, но выходит довольно натянуто. – Прошу, не нужно такой чести. И… пожалуйста, не следует звать меня так. Я давно уже не принц. Его империя пала сотни лет назад. И виной тому само божество. Его глупость и непомерные амбиции. – Для меня вы навсегда останетесь принцем. – от всего сердца заверяет человек, но отчего-то в его речах сквозит многовековое сожаление. – Сейчас я всего лишь божок пения, танцев и увеселений, не более того. – Как угодно Вашему Высочеству. После секундного промедления, вызванного удивительным упрямством простолюдина, божество все же примирительно кивает. В конце концов, оно явилось в эту глушь не просто так и ссориться сейчас с источником его силы было бы верхом легкомыслия. – Что же, Чонгук, – повторяется божество, – Моему Высочеству угодно, чтобы ты сейчас оказался в моих объятиях. Не затруднишься исполнить? – Слушаюсь. – с готовностью отзывается человек, а его визави навостряет уши. Мелькают мысли, уж не был ли когда-то этот простолюдин воином. Чувствуется явно военная выдержка. Однако когда Чонгук медленно приближается, все так же ползком, божество отбрасывает эти мысли. Не похоже. Этот человек слишком молод, еще практически мальчишка, вряд ли успел побывать на поле боя. На нем какие-то драные, запятнаные лохмотья, а отросшие темные волосы отдают сальным блеском. Его колени и ладони все в царапинах и кровоподтеках, так что больно смотреть. Когда он приближается, божество привычно слегка морщит нос, однако к его удивлению, от человека совсем не пахнет потом и луком, как от большинства крестьян. От него вообще практически ничем не пахнет, разве что дымом костра и благовоний. Чонгук покорно принимает объятия, совсем как прирученная собака, но сам не решается обнимать в ответ. Божество позволяет себе недовольно цокнуть языком, после чего выпрямляет ноги и притягивает человека совсем близко, так что тот оказывается восседающим на его бедрах. От неожиданности человек пытается свести колени, однако получается так, что он лишь сильнее прижимается. Чонгук сидит так довольно продолжительное время, совсем не шевелясь и практически не дыша. Его взгляд то и дело возвращается к нежной коже на чужом бедре, совсем не скрытой задравшейся одеждой. Бледная кожа едва заметно мерцает, будто драгоценный камень. Человек никак не может отвести от этого прекрасного зрелища свой взор. – Вижу твою нерешительность, путник. Можешь коснуться, если желание твое столь же велико, как можно увидеть в горящих глазах. Чонгук медленно-медленно тянется рукой и осторожно, почти невесомо касается кончиками пальцев перламутровой кожи на бедре. Как он и думал, мягче любого облака. Божество щурит свои глаза от удовольствия. Одной рукой оно опирается о пол позади себя, а вторую ненавязчиво укладывает на талию человека, без дозволения позволяя себе отправиться в путешествие по исследованию чужого тела. Результат вполне удовлетворяет его, если не считать, что мальчишка немного слишком худоват, одни обтянутые кожей кости да впалый живот. Однако отчего-то в нем чувствуется затаенная сила, которую так и хочется скорее вкусить. Божество даже невольно облизывает губы, предвкушая этот сладостный момент. – Кажется, ты вдоволь налюбовался мной, сидя там, внизу, в одиночестве, так позволишь ли и мне взглянуть на тебя? Это было бы весьма честно, не находишь? Пока продолжает заливать сладкие речи, божество тянется к поясу на одеянии простолюдина и, даже не договорив, уже тянет потрепанные концы на себя. Достаточно свободное одеяние лишь слегка расходится в стороны. Словно поддразнивая, смуглая полоска кожи выглядывает в эту тонкую щелку. От слабого прикосновения человек едва заметно вздрагивает, а его тело ощутимо напрягается. Но он нисколько не выказывает намерения оттолкнуть божество, прохладными ладонями пробравшееся ему под одежду. Покорно ожидает, пока то сполна насытится этими жадными прикосновениями, оглаживающими бока, грудь, спину, подтянутые руки. Напоследок божество проходится кончиками пальцев по чужим бедрам, задерживаясь здесь особенно надолго. Чутким взором оно наблюдает за тем, как зажмуриваются глаза человека и как ресницы трепещут, а дыхание становится заметно тяжелее. Божество чувствует, достаточно распалить мальчишку еще совсем немного и тот будет готов поделиться своей силой. Поэтому склоняется к порозовевшему уху с самыми сладкими, самыми соблазнительными своими речами, против которых обычно мало кто может устоять. Этот человек, конечно же, не становится исключением. Еще только появившись, с одного взгляда божество было уверено, что этот мальчишка сам отдастся ему, даже не потребуется прилагать особых усилий. Что же, так и выходит. Божество приказывает Чонгуку немного приподняться, чтобы приспустить с того хлопковые белые пачжи, что выглядят до очаровательного невинно. Коже к коже ощущается просто восхитительно, так что божество даже чувствует, как ясное сознание начинает покидать его, уступая место животному влечению. Оно вновь начинает несдержанно оглаживать человека везде, куда только может дотянуться, а тот, в свою очередь, очень робко опускает ладони на чужие плечи для более устойчивого положения. Одной рукой божество придерживает мальчишку за талию, а вторую опускает в чашу с маслом, что появилась также из плотного сгустка дыма, и смазывает свою налившуюся кровью плоть. После передает чашу. Мальчишка оказывается довольно смышленым для своего совсем юного возраста, ему не требуется ничего объяснять. Пока он забавно пыхтит, пытаясь растянуть себя, божество с ухмылкой наблюдает за ним, изредка игриво прикусывая за сосок. И хотя оно почти никогда не проявляет подобных чувств, отчего-то для этого мальчишки хочется сделать больше, чем обычно. Хочется одарить его своей любовью. Наверное, именно поэтому божество необдуманно бросает, даже не успев толком ничего осознать: – Довольно страдать, иди ко мне, я помогу тебе. Заслышав нежный голос, Чонгук замирает. Он медленно вынимает скользкие пальцы и осчастливленно улыбается, будто бедняку кто-то бросил горсть золотых монет. – Мой принц очень великодушен. – Тц. – отзывается на это божество, всерьез раздумывая, чем бы заткнуть строптивому мальчишке рот. Пока окунает средний и безымянные пальцы в масло, совершая несколько круговых движений, божество не придумывает ничего лучше, чем засмущать своими разговорами юное, не искушенное сердце, чтобы мальчишка мог только алеть от стыда и прятать лицо в изгибе чужого плеча. – Мой юный друг, – божество еле сдерживает хитрую улыбку. Неиспачканной рукой оно подтягивает человека ближе, так что обнаженный живот касается его груди. Рукой в масле тянется человеку за спину. – Мне очень по душе приходится твоя отзывчивость, но тем не менее, мне все же любопытно, почему ты с такой легкостью отважился… – …вступить в связь с божеством? – договаривает Чонгук, когда его визави замолкает, пытаясь подобрать подходящий оборот речи, который смягчил бы описание ситуации и не поставил бы человека в неловкое положение. – Дело в том, что я немного знаю о способе, который использует мой принц, чтобы черпать свои силы. И могу заверить, что я полностью готов поделиться с Вашим Высочеством тем, в чем Вы так нуждаетесь. – говоря это, Чонгук склоняет голову к плечу, глядя немного исподлобья, так что взгляд его темных глаз, – сейчас они кажутся чернее самой демонической тьмы, – обретает какой-то довлеющий, притягивающий огонек, от которого у божества бегут мурашки. Словно мальчишка за один миг становится ощутимо взрослее. Однако всего спустя несколько секунд Чонгук вновь кажется юным, неопытным мальчишкой, удивленно охающим от все такого же прохладного прикосновения к своему самому сокровенному месту. Заслышав это, божество пытается выкинуть из головы чужой, пронзительный взгляд и взять себя в руки. Отчего-то его больше совсем не тянет на разговоры. Чутким прикосновением оно кружит кончикам пальцев возле поджавшегося колечка мышц, позволяя мальчишке привыкнуть к новым для него ощущениям. После осторожно, совсем немного проникает внутрь средним пальцем. Чонгук от такого вновь тихо охает, выдыхая тяжелый воздух сквозь зубы. Божество наблюдает за его трепещущими подобно крыльям бабочки ресницами. Обычно оно является к молодым женщинам и юным девушкам, украсть сердца которых особенно легко. Достаточно пары нежных, но ярких прикосновений и тихого, жаркого шепота на ушко, чтобы прекрасные дамы, испытывая пьянящее головокружение, уже были очарованы и готовы подарить себя божеству прямо в храме. К воинственным мужам или стройным, гибким юношам божество наведывалось гораздо реже, да и то обычно все они справлялись своими силами, поэтому в тонком искусстве подготовления тела к единению с другим божество было практически не опытно. Однако это все же не помешало ему проявить удивительную нежность. – Потерпи немного, мой хороший. – оно ласково прикладывается губами к просвечивающим сквозь кожу ребрам, пока осторожно добавляет к одному пальцу второй. – Ваше высочество, кажется, обещал быть нежным… – прерываясь на короткие вдохи, надломленным голосом говорит Чонгук. Божество на это мысленно хмыкает. Оно обещало это многим, да только выполняло весьма нечасто. И тем более не по отношению к простолюдинам. Лишь физическая близость с его последователями давала божеству шанс вновь обрести свои магические способности. Не бессчетное количество храмов, искренняя вера людей, толпы прихожан и зажженные палочки благовоний. Только близость. Это было его наказанием, унизительной насмешкой небес. Тот, кто некогда купался во всеобщей любви и даже этого не замечал, теперь вынужден был собирать эту самую любовь по жалким крупицам. Впрочем, это даже любовью вряд ли можно было назвать. Божок-побирушка, торгующий своим телом. Он был сам себе противен. Однако особого выбора у него не было. Без божественных сил он стал бы ничем не примечательнее обычного человека, а этого гордое божество вынести не могло. Лучше быть олицетворением самого грязного греха, творить этот самый грех, чем влачить жалкое существование, перебиваясь горсточкой риса и ночуя под открытым небом. Со временем божество наловчилось пробираться в нагретую постель исключительно к высокопоставленным, представительным людям. И хотя вера простолюдинов придавала ему гораздо больше сил, неумытыми бедняками божество брезговало. “Что же изменилось?”, – озадаченно думало оно, пока с невиданным сладострастием вбивалось в восседающего на нем мальчишку. Чонгук осыпал его совсем тихими, робкими стонами, крепко обнимая за плечи. Он так доверчиво льнул и задыхался тонкими всхлипами, что у божества впервые за многие сотни лет раскалывалось сердце. Совесть просто не позволила брать этого мальчишку грубо. Его хотелось нежить в своих объятиях, ласково оглаживать и осыпать поцелуями. Думая об этом, божество пребывает в ужасе, поскольку подобные мысли вообще никогда не закрадывались в его светлую голову. Однако потом мальчишка начинает сбивчиво, так что становится трудно разобрать слова, рассказывать что-то. Божество невольно замедляет темп, затем и вовсе замирая. Все его внимание приковано к человеку. Он рассказывает, что молится уже многие месяцы, самой чистой, искренней верой, которую ничто не способно в этом мире пошатнуть. Каждый день он зажигает тысячи палочек благовоний, воздавая их своему божеству (глупыш даже не догадывается, что ни одна из них не обращается в божественную силу). Служить божеству – его смысл жизни и единственная цель. И, сейчас, когда оно, наконец, все же явило себя, Чонгук чувствует себя как никогда счастливым и полезным. Лицо божества искажается мучительной гримасой, когда по щекам человека начинают катиться безудержные слезы. Его сердце безвозвратно разбивается на тысячу тысяч мелких осколков. Просыпается внутренний зверь, о существовании которого божество давно позабыло. Имя тому зверю совесть. Он ведь слышал все эти молитвы, чувствовал их, прикрывая глаза. Однако все никак не мог переступить через собственную брезгливость. Их встреча так вообще чистая случайность, запасной вариант, поскольку уже довольно долгое время никто не поддавался на сладкие речи божества, а силы заканчивались. Поэтому и пришлось спуститься к нищем простолюдину. Чувствуя дичайшую вину, божество делает опрометчивый, ужасно эмоциональный шаг. Оно хватает зареванное лицо мальчишки в свои ладони и притягивает для поцелуя, в котором передает все свое раскаяние, что сейчас затмило бы собой сами небеса. И даже сквозь чужие слезы божество видит то, чего не ощущало так давно и от чего на краткий миг замирает все его существо. Обожание. Мальчишка словно пропитан им насквозь. Божество больше не может удерживать свои эмоции. Оно одаривает человека самым чувственным, самым трепетным своим поцелуем. И подумывает о том, что хотело бы остаток ночи просто провести рядом, даже мысли не допуская о том, чтобы попытаться вновь воспользоваться мальчишкой. Однако тот сам вдруг проявляет настойчивость. Неожиданно уверенным жестом он упирается божеству в грудь, заставляя коснуться спиной прогретого огнем каменного постамента. Черные глаза горят холодной решимостью, слезы высохли. – Моему принцу все еще нужны силы. Я готов отдать хоть все, если потребуется. – Глупенький, – хочется опечаленно вздохнуть божеству, – у тебя еще вся жизнь впереди, не нужно разбрасываться ей так опрометчиво. Будь на моем месте демон, ты бы не пережил эту ночь. Но все что божество делает – это заправляет длинные прядки Чонгуку за ухо. Его сердце все еще пребывает в необъяснимой печали, когда мальчишка склоняется за поцелуем, когда его тело красиво извивается во время единения и когда тот устало валится рядом после, тут же прикрывая глаза. Похоже, он теряет сознание от задымленного, спертого воздуха и от физической нагрузки, которой себя подверг. Божество медленно садится и еще долгое время разглядывает юное, худощавое тело. Смертное человеческое тело. Тяжелые, удручающие мысли наваливаются все сильнее с каждой минутой, так что божество трет висок. Оно собирается исчезнуть без следа, несмотря даже на то, что испытывает огромное чувство сожаления. Божество неторопливо, царственно встает на ноги, разглаживая измявшиеся одежды, и только сейчас обращает внимание на окружающую обстановку. Древний храм Бога любви. Его глаза испуганно расширяются, а кулаки невольно сжимаются. Разъяренное божество оборачивается к человеку, пока в его голове мельтешат мысли, кто именно сейчас лежит на полу и как много ему известно. Божество чувствует силу, которую заполучило от мальчишки. Она настолько велика, что можно было бы еще несколько месяцев не унижаться перед людьми. Однако откуда подобная сила может быть у человека? Божество этого не знает, но шестое чувство подсказывает ему, что лучше немедленно скрыться. Так оно и поступает, распадаясь в воздухе на несколько небольших облачков.