Разделив жизнь надвое

Очередное утро. И снова это назойливое солнце светит в окна. Ещё неделю назад Арсений порадовался бы новому ясному дню, проснулся бы с мыслями о том, что сегодня ждëт что-то новое и интересное, начал бы планировать день, вспоминать, что нужно сделать, куда сходить и зачем, с кем встретиться, где сняться, начал бы наперëд продумывать завтрашний день… Но не сегодня. Пока лето приближалось к концу, и люди вокруг хоронили его, предвкушая холод, сырость и апатию, Попов хоронил любимого человека. Простая чëрная футболка и такого же цвета джинсы были уже на нëм. Джинсы не рваные. Без единой дырки. Теперь все его кости в тепле. Это то, чего так хотел его любимый. Это ведь такая мелочь… Так почему же он, Арсений, не исполнил его желание раньше? Ведь теперь уже поздно… Бросив взгляд на свои синяки под глазами, которые тоже соответствовали дресс коду, Арс удивился тому, как быстро он из эпотажного, ухоженного, всегда одетого с иголочки «графа» превратился в спившегося наркомана из подворотни. Нахмурив брови, мужчина обул кроссовки и хлопнул дверью. Надо успеть попрощаться в последний раз.

***

Его глаза были пустыми и безразличными ко всему в этом мире, он будто смотрел сквозь него, Арсения, которого когда-то ласково называл Кнопкой и нежно зацеловывал щëки, прикасаясь губами к каждой родинке. Теперь эти глаза не смогут увидеть ровным счëтом ничего, навсегда останутся стеклянными с бликами от никому сейчас ненужного солнца. Арс смотрел в эти уже навсегда поблëкшие изумруды и думал, почему нельзя отмотать время, почему нельзя ничего изменить, почему у него забрали самое ценное, что было в его жизни. Она больше никогда не будет прежней. Капли из глаз посыпались градом, падая на костюм Антона, пропитывая его солью.

***

Послав к чëрту поминальные посиделки, Попов сорвался с места и, на ходу захлопывая дверь, вдавил педаль газа. Он помнил, что на Тверской был алкомаркет, куда они то и дело заглядывали с Антоном, когда возвращались с тяжëлых съëмок. А пока дорога тянулась медленно, Арс вытащил из бардачка пачку тонкого Парламента с кнопкой, что всегда лежала про запас для Шастуна. Не отрываясь от руля, мужчина выудил одну сигарету и поджëг ту из прикуривателя. Сизый дым рассеивался по ветру, что входил через раскрытые окна. В голове Арсения крутились мысли лишь о том, что это сон, и что единственное солнце его жизни не могло угаснуть, этого просто не могло быть. Колëса чуть громче зашуршали об асфальт, когда Попов парковал машину. Войдя в магазин, он сразу направился к стеллажу с элитным алкоголем, а рука потянулась за любимым коньяком Тоши. Загребая в корзину всë подряд, тот отдал на кассе почти две сотни тысяч и сел за руль.

***

Неподатливая крышка никак не хотела отделяться от стекла бутылки и, плюнув на все запреты стоматолога, Арс зацепил ту зубами и наконец сорвал резьбу. Он сплюнул частицы краски, что оказались на языке, и жадно стал заглатывать содержимое бутылки, параллельно поворачивая ключ зажигания. Коньяк огненной лавой разливался по горлу, наполняя каждую клетку жаром. Разум туманился мгновенно. Ухмылка самопроизвольно поползла по лицу. Глаза стали ещë более пустыми, чем были. Только горечь наполняла всë тело. То ли это была горечь от утраты, то ли просто коньяк так подействовал на мужчину. Отслеживая дорогу равнодушным взглядом, Арсений думал о произошедшем, но где-то далеко. Казалось, что не стало не одного человека, а в секунду двух. Умер и Арсений. Смерть пожалела лишь одного — и это был Антон. Он больше не мог ничего почувствовать. В отличие от Попова. И это ему больно от того, что его мальчик больше никогда не сможет засмеяться, что он никогда теперь не озарит этот жестокий и серый мир своей красочной улыбкой, что его любовь больше никогда не разбудит его нежным поцелуем в нос и даже больше не будет пинать ночью в рëбра или цепляться ногтями до красных отметин в руку, тихо постанывая, когда снится кошмар. О Боже, как же он, Арсений, ненавидел эти толчки в рëбра и истыканные чужими ногтями запястья, как всегда отчитывал Антона по утрам за эти ночные проделки, и как тот виновато вжимал голову в плечи, обещая, что больше не будет, хотя это повторялось из раза в раз, из ночи в ночь. И именно сейчас, в эту самую минуту, когда Арс нëсся по пустой трассе со скоростью 110 км/ч, он был готов отдать всë, даже все свои воспоминания, лишь бы хоть ещë раз ощутить на своих рëбрах его коленки и услышать тихий, молящий о спасении, стон. Бутылка виски пошла в ход. Морщиться от обжигающей горечи уже не было необходимости: все рецепторы наглухо сожжены и Попов просто хлебал алкоголь, словно колу. Машина резко дала по тормозам, когда водитель выдавил педаль тормоза почти до самого пола. Задняя часть машины на мгновение оторвалась от земли и, на миг замерев в воздухе, вернулась на место. Арсений на мгновение протрезвел. Ответ пришëл незамедлительно — виски. Он всегда начинал творить всякую хуйню, когда хоть капля этого напитка попадала ему на язык. Ну и что, собственно? Брюнет дëрнул за рожок двери и лëгкий, освежающий ветерок, доносимый с далëкого юга, прошелестел возле уха. Арсений вздрогнул, озираясь по сторонам. Показалось. Нахмурив брови, он пошëл вниз, к реке, что была где-то в обрыве за этими зелëными холмами, по которым он усердно волочил ноги, стараясь, непонятно для чего и кого, держаться ровно. Проглатывая новую дозу бурой жидкости, Арсений засмотрелся на вечернее заходящее солнце. Распространяя повсюду яркие блики, оно окрашивало небо в розовый цвет и будто старалось напомнить каждому о чëм-то важном. Ну или о ком-то. Прохладный ветер в этот знойный день снова пробежал по телу и задержался на шее. Арс отчëтливо почувствовал прикосновение чьих-то холодных, влажных пальцев. От него побежали мурашки, а от знакомого запаха сигарет и железа, которое, будучи заточëнным в кольцах, оставляло свой след на коже, растянулась улыбка на губах. Это были руки Шаста. Длинные, вечно холодные и бледные, всегда мокрые от волнения пальцы Антона — он способен различить их из тысячи. Веки опустились, прикрывая смущëнные глаза ресницами, пока Арсений глупо улыбался и думал, что, конечно, сейчас всë снова будет хорошо, ведь Шастун однажды уже прикольнулся над ним, инсценируя свою смерть, только тогда прокололся, выставив сторис из кровати за 10 минут до «аварии». Конечно же, его солнце не погасло и теперь стоит за его спиной, ожидая какой-либо реакции от брюнета. И он развернулся. Он не увидел ничего, кроме отдаляющейся трассы с пролетающими по ней редкими машинами. Ничего не было. Ни прикосновения, ни запаха железа — ничего. Ему снова показалось. Арсений ухмыляется, осознавая всю глупость и наивность ситуации. Добавляя градуса, он пошëл дальше к реке и не заметил, как дошëл до того самого помоста. Именно здесь они с Антоном неоднократно прятались от внешнего мира, сидячи на старом, потрëпанным временем, деревянном помостке и мочили ноги в каком-то притоке реки. Именно здесь они впервые поцеловались, хоть и по-пьяни. И именно здесь тогда Шаст проиграл ему совместную ночь, а на утро признался в чувствах. Сколько воды утекло с тех пор… Наверное столько же, сколько в этой реке. Нет, даже больше. Но теперь их река пересохла.

***

Арсений провëл больше часа, сидя так с бутылкой алкоголя над речкой, наблюдая в ней отражение уходящего солнца. Когда он садился в машину, в стеклянном сосуде оставалось на самом дне совсем немножко виски, и он отлично знал, что за этим последует. Но ему было уже настолько наплевать, нет, даже похуй, что он взял кольцо руля в руки и завëл двигатель. В открытые настежь окна залетали порывы, от чего волосы превращались в какое-то воронье гнездо. Трасса в сторону Москвы была практически пуста, потому Арс мог позволить себе ехать с любой скоростью. Деревья и поля проносились мимо, словно вместо них была сплошная цветная полоса. Ему стало легче. На берегу он успел поплакать, разбавляя приток маленьким ручьëм из солëных капель, успел проклясть всë, на чëм свет стоит, а сразу после раскаяться во всех грехах, успел вспомнить время, когда он учился в начальной школе, наконец, посвятил монолог Антону. Теперь в голове хотя бы не было мысли о наивной надежде, что ещë пару часов назад разрывала всë нутро. Теперь была пустота. И еë он заполнял последними каплями виски. Хлопок. Звук бьющегося стекла. Звон в ушах. Тишина. Ручьи чего-то горячего. Перекрытое дыхание. Непонимание. Страх. Шок. Чëрно-белые вспышки. Последние капли виски.