В кузнице

Солнце не то что палило, оно выжигало все на том месте, докуда доставало, а спасательная тень не спасала – и каждый давился этой духотой, превозмогая себя и работая. В кузнице было жарче, чем где бы то ещё на Лофу, но стук молотов о наковальню раздавался дальше, чем кто-либо мог себе представить. Жар горна распалял сильнее, а дыхание становилось тяжелее, но было что-то прекрасное в том, чтобы «вариться» в этом месте, скинув рубашку. Крупными каплями с его мощной спины стекал пот, умывая его без остановки; лез в глаза, падая со лба, проходил по шее, ключицам, уползал ещё ниже по крепкой груди, скрываясь во влажной ткани штанов. Лишь изредка он переводил дыхание, утираясь таким же мокрым полотенцем и ловя испепеляющие взгляды прохожих или краснеющие взгляды дам. Его светлые волосы отливали теплом, а солнечные зайчики с нежностью прятались в его длинной копне, собранной сзади, и кузнец устало убирал чёлку, лезущую в глаза. И хотя жар соблазна витал в уставшем воздухе, вздымав крестообразно, люди все ещё спешили: по делам, на работу, к родным. Во всем этом баснословном потоке разных лиц отчётливо выделялась изящная фигура, вертящая в руках сверкающую сферу и ленно опирающаяся на перила. Он смотрел на них, как на букашек – бегущих муравьёв, пытающихся успеть, и хмыкал как-то глубоко, сочувствуя. Но был, конечно, один муравей, взгляд на которого ложился вскользь и сразу убегал – то ли не в силах наблюдать развратную картину, то ли не в силах унять дрожь и поток мыслей. Верховный, мать его, Старейшина, стоящий на том же самом месте и продолжающий смотреть. Инсин, вскидывающий руку и опускающий свой молот вниз. Он позволял себе сливаться с тем потоком и наблюдать, глазами пожирая молодое тело, упругую сверкающую кожу, желая отдать ему всего себя. Однако подобные мысли хлыстом били по его привычному мироустройству, и он исчезал в ту же секунду, прикрывая рот рукой, не в силах поверить, о чем на самом деле думал. Держи тело в благородии – а разум в чистоте, будь эталоном для других и многое другое... На что он со стыдом закрывал глаза, притягивая к себе парня и впиваясь в его губы. И ему было все равно, что молодое мокрое тело липло к его выбеленной дорогой одежде, «пачкая», и что парень протестующе выставлял руки перед ним, смущённо тряся головой, опять начиная бормотать про то, что не хочет его «портить». Но Дань Фэну в самом деле было все равно, и именно поэтому он как-то странно хмыкал, начиная ласкать напряжённые мышцы и слушая тихие вздохи рядом. Не было ничего зазорного в том, чтобы опускаться на колени и ловить молящий взгляд сверху – Инсин просто не мог поверить, что это в самом деле происходит, и что это реальный Пожиратель Луны опаляет его кожу своим дыханием. До странного правильно смотрелась рука на чужом члене и Дань Фэн мерно покрывал его поцелуями, заставляя Инсина сжимать рот рукой и невольно цепляться в чужие тёмные волосы, а после виновато открывать рот, чтобы извиниться. Он не хотел его марать, потому что даже будучи любимым, чувствовал себя ниже своего возлюбленного. Говорил «о, нет, я сейчас... А-Фэн... Прошу...» и пытался отодвинуть мужчину, безрезультатно контролируя себя и изливаясь прямо в чужое горло. После падал на колени перед ним и опять виновато хмурил брови, проводя рукой по чужим губам. Дань Фэна это временами раздражало, но он знал, что спустя время, данного им так предательски мало, тот привыкнет. Потому что для Инсина это было так странно – любить кого-то, кто будет жить вечность; кого-то, кто застанет его смерть и для которого человеческий век – пылинка. Но даже если это была пылинка или глупый муравей, Пожиратель Луны сделал бы все для его счастья.