Она открывает рот, пытаясь отмахнуться и недовольно бубнит: – Верни мне мою возможность кодировать прямо сейчас. Я должна взломать этот код и переписать его. – О чем ты говоришь? Я никогда не лишал тебя возможности играть со мной на равных, Серебряный Волк. Разве не ты сама придумала это ограничение?

Он смотрел на них, как на букашек – бегущих муравьёв... Но был, конечно, один муравей, взгляд на которого ложился вскользь и сразу убегал – то ли не в силах наблюдать развратную картину, то ли не в силах унять дрожь и поток мыслей. (Или о Дань Фэне, мечтающем о потном Инсине)

Он любил зажимать его в каких-то трущебах, где им нередкий раз приходилось проходить. Ему нравилось, как безупречно и стойко стоит Достоевский, как будто бы его это дело не касалось. Он обожал этот пустой взгляд, направленный на него, когда насильно целовал его, поднимая руки над головой или проникая атласовыми перчатками под ткань рубашки, изучая худое и болезненное тело, пересчитывая смело выступающие ребра.

– вы только послушайте, ваша любимая путешественница хочет понежиться в руках у будущего архонта, хахаха!