веснушки, как поцелуи весеннего солнца.

утро началось очень резко, когда феликс подскочил на диване, пытаясь осознать где он, и в каком измерении находится. осматриваясь, он встал с мягких подушек. на дне кружек всё ещё плавали лимонные косточки и пахло сандалом. на светлые волосы падали рассветные лучи. феликс нашёл свой телефон под подушкой, включил экран, и пытаясь разлепить заспанные глаза, полминуты просто пялился на время:

4:27

сна ни в одном глазу. сползая на пол, блондин садится в позу лотоса, задумываясь. в голову лезли разные мысли, но он ходил по краю: ходил по краю мыслей о хёнджиновой душе.  феликс разгрыз лимонные косточки, допивая уже холодный чай. вздох, и он встает на ноги, осматривая квартиру: в углу зала стоял испачканный в масле мольберт. рядом, оперевшись на светлый комод, стояли ещё не использованные холсты.  на комоде: пара клубков пряжи, спицы, металлическая приоткрытая коробочка, где лежат блеск для губ и пробник карамельных духов, а под ними украшенное цветочными стикерами дно и крышка. «это в стиле хёнджина» — феликс улыбается. на стене над комодом картина, написанная старшим. та, которую скидывал хёнджин в их ночной переписке. рядом с комодом, в углу стоит зеркало в полный рост. по середине комнаты: диван с журнальным столом, торшер с мягким светом, небольшое кресло и ещё один небольшой комод со свечами, кистями и кучей тюбиков масла рядом с панорамным окном. квартира хёнджина отличалась от феликсовой.  в ней не было запаха болезни и она не гладила его по выжженым волосам: возможно, только ждала снаружи. но феликсу не было страшно.  в ней не было звенящей тишины, резавшей слух — только размеренное и тихое тиканье часов на стене.  в ней был только уют и щемящее тепло, оседавшее любовью в сердце. — почему не спишь? — сонный и растрепанный хёнджин стоял в проеме двери, видимо ведущей в его комнату, слегка опершись о стену. феликс вздрогнул, не ожидая, что старший проснется. — я разбудил тебя? прости, — феликс опускает взгляд в пол, поджимая губы, — я мало сплю, у меня не получается. — бессонница? — хван трёт глаза, проходя в зал и валясь на диван, пропахший ирисами. рассветные лучи, преломляясь, разбивались о черные волосы, рассыпанные по подушкам на диване. хёнджин был невероятно красив. феликс только мычит, садясь на пол рядом с диваном, смотрит хёнджину в заспанные глаза и гладит по щеке.  если бы ещё в первую их встречу ли сказали, что он будет сдерживаться, чтобы не поцеловать старшего, то он бы покрутил у виска. но когда хёнджин сам накрывает губы феликса, внутри что-то с громким треском разбивается, а потом собирается вновь. в голове фейерверки вперемешку с мыслями, которые быстро отходят на второй план, когда ли тоже подается вперед: сминает губы старшего, позволяет углубить поцелуй, жмётся ближе, держа руки на щеках. отстраняется, чтобы немного отдышаться, но ему не дают. хван снова тянет за затылок к себе, приподнимаясь на локтях. руки дрожат как и сердце. нежность сменяется трепетом, и так по новой, пока оба не выдыхаются, сталкиваясь лбами.  — хёнджин, это опасно, — феликс трусит. он утыкается носом парню в шею, чуть ли не хнычет. не хочет подвергать риску. он уже давно опустил руки — не верил, что выздоровеет и собирался идти на обследование, чтобы снова услышать что-то очень разъедающее сердце. — мне всё равно, нежность, как ты не понимаешь, — хван приподнимает лицо младшего за щёки, обращая внимание на себя, — как ты не понимаешь, что стал безумно дорог?  — феликс молчит, тяжело дыша: борется с желанием провалиться под землю, когда хёнджин усмехается с красных щёк младшего и прижимает ближе. согревает, изредка оставляет влажные поцелуи на висках, обволакивает нежностью, заставляя феликса трепетать под холодными руками. это могло продолжаться вечность, если вечность — всего полчаса. на циферблате настенных часов стукает шесть утра. феликсу нужно собираться в университет, но совсем не странно и то, что он совершенно этого не хочет. — мне пора, — феликс смотрит в пол. уходить совсем не хочется, но и прогуливать пары не доставляет удовольствия совершенно. стипендия обещает быть потеряной при каждом резком движении. хёнджин кивает. сидит молча, пока феликс собирает вещи и обувается, но встает, когда понимает, что нужно проводить и попрощаться с младшим, совсем умалчивая то, что он бы, может, хотел пролежать с ним весь оставшийся день. а может и жизнь. но кто знает, на сколько длинной будет жизнь феликса? даже если бы младший хотел, до обследования он вряд ли узнает свой «срок годности». — не забудь выпить таблетки, — хёнджин оставляет невесомый поцелуй на щеке феликса, улыбаясь, — пожалуйста. — хорошо, — феликс натянуто улыбается в ответ, выходя из квартиры, — до встречи. хёнджин тяжело вздыхает, когда проворачивает замок дважды. он теряет время, подобно песочным часам — по крайней мере, так он ощущал себя. начался отсчет. и сердце неумолимо трепетало, подавая признаки животного ужаса в карих глазах. мимо снова шныряют в разные стороны студенты, сметая всё на своём пути. начинается летняя сессия.  феликс устало бредёт в свою аудиторию. все тело пробивает слабость: то ли от недосыпа, то ли от дышащей в затылок смерти. болезненной смерти. а сынмин всё там же: сидит на привычном месте, улыбается по-щенячьи, машет рукой. он скучает, феликс точно уверен в этом. скучает не только он, а все друзья. уж слишком давно не проводили они время все вместе. у всех дела, сессия, отношения, проблемы с работой, а у кого-то (точно не у одного из парней) как у феликса — болезнь, которую обнаружили слишком поздно — когда песочные часы уже были перевернуты. и всё бы ничего, ведь сначала кажется, что движения нет, но песок сыпется неизбежно. и возможность предотвратить катастрофу только одна: перевернуть бесконечность. но это не имеет смысла — перевернуть бесконечность. — привет, как ты? — сынмин смотрит в душу как самый настоящий щенок: он не знает ничего, но отчетливо чувствует боль. ощущает объятия смерти, медленно утягивающие друга. — привет, минни, — феликс треплет друга по голове, улыбаясь. он тоже скучает, — всё в порядке. приступ кашля накатывает незаметно, и феликс тихо откашливается в руку, замечая удивление сынмина. во рту вкус крови, смешанный с металлом. — подавился, — натянутая до ушей улыбка мешает сынмину прочесть мольбы о помощи. мольбы, посвященные смерти, кричащие о жизни. врач феликса уже записал его на обследование на завтрашний вечер. и сердце тихо ухает в пыятках, потому что тревожно очень от ожидания. у всего есть срок годности, даже у жизни. он уже давно это понял, но смириться не был готов. сынмин устало трет глаза — феликс уже заранее знает, что скорее всего этот шедеврочитатель снова не спал всю ночь, не смыкая глаз над очередной книгой: — что сейчас читаешь? — шепотом, чтобы лектор сильно не злился. — «охота на овец» мураками, — сынмин самодовольно улыбнулся. значит, хорошая книга. наверняка. — и как, интересно?  — сам прочитаешь. очень, — младшему нравилось, когда речь заходила за книги. сам он мало об этом говорит — знает, что никто не поймет его так, как чонин — у этого такая же библиотека дома, как и у кима. и феликс спрашивал, потому что знал, как важно это для друга. он книгами дышит, трясется над каждым сломанным корешком, исписывает стикеры и закладки в своих собственных мыслях и вопросах, а ещё совсем не обращает внимание на шкаф, который давно уже нежно скрипит о том, что скоро развалится под весом стольких букв. — обязательно, — и они переглядываются: феликс по-дурачьи улыбается, потому что знает, что книгу даже в руки не возьмет, а сынмин с прищуром смотрит в ответ, потому что думает о том же. этот белобрысый и чтение имеют 0% совместимости, и так было всегда. пара летит со скоростью света — так казалось феликсу, что в полусне лежал на парте. мягкие касания сынмина, проходящиеся теплом по шее и спине отдавались трепетом в сердце. жалюзи отбивали ритм о подоконники в аудитории — теплый ветер лета пробирался прямо под футболку, к самому сокровенному. — свободны. темы ваших проектов сможете увидеть сегодня вечером в общей группе. сроку вам — месяц, — учитель, поправив указательным пальцем круглую оправу очков, удалился из аудитории. студенты облегченно выдохнули. — опять он со своим этим проектом… — сынмин постучал кулаками по парте, максимально показывая недовольство, — делать мне больше нечего, кроме как над его проектами до часу сидеть, сын ишака! круглая оправа снова показалась в дверном проеме. сынмин побледнел, жалея, что у него априори есть язык. в эту же секунду, феликс, не сдерживаясь, прыснул в кулак, шепча одними губами слово, похожее на «пересдача». черт бы побрал этого феликса. — папку забыл, — снова поправляя оправу, господин чхве (так, оказывается, к нему обращались) смирил сынмина взглядом исподлобья, прошмыгивая к папке, лежащей на столе, и снова сматываясь в коридор. — а я говорил! сын ишака! феликс чуть не валится со смеху, показывая пальцем на побагровевшее от стыда лицо сынмина: — ты бы… — живот болит от напряжения, заставляя сгибаться пополам, — ты бы видел… своё лицо! — и ты туда же… — феликс, — бан чан зовет ласково и не слишком громко. он разговаривает так, когда скучает, и этот раз не стал исключением. кофе в руках рыжего оставляет приятные покалывания на коже. конечно, он не забыл. никогда не забывает. — привет, крис, — феликс улыбается в ответ, потому что не может по другому, когда снова видит чана, и этот раз не стал исключением. никогда не будет. — надеюсь, ты в порядке — чан на коже чувствует холодок, когда стакан оказывается у феликса. он надеется, что хотя бы так сможет отдать ему свое тепло — этот малыш уже давно замерз. ёнджун в конце кафетерия как только завидел феликса, стыдливо уткнулся в тарелку, ковыряя палочками рис.  и всё-таки, он хороший. по-своему. веснушчатый не держит зла, не такой он. но на разговаривать сил совсем нет. ни на что нет, кроме хёнджина.  и когда он успел так привязаться? день в университете прошёл слишком циклично. но удивляться нечему — феликс так и жил. пока не встретил брюнета. как он вообще в компании оказался? — чан, я хотел спросить. — феликс поднимает глаза на старшего, когда они уже стоят на улице перед главным входом университета. в его голосе всё ещё слышно сомнения. — спрашивай. — бан смотрит серьезно, но никогда не строго, особенно, когда видит смущение феликса. — а как вообще хёнджин к нам попал? — блондин мнётся с ноги на ногу, стесняется, и сжимает в руке край серого свитера. странно, что он в нём, когда на улице шпарит солнце в конце мая. очень странно. — о, хван-то тебя явно заинтересовал, как я вижу.. всё никак не отлипните друг от друга, — старший смеется, слегка толкая феликса в плечо, — ну, это долгая история… — я никуда не тороплюсь, — во взгляде только решительность. и, возможно, любовь.