Метаморфозы воспоминаний

Снег медленно падал крупными хлопьями на белое полотно сугробов, исчезающее во тьме наступившей ночи. Зима в этом году выдалась буйная и богатая на бураны, но в последние дни года внезапно сменившая гнев на милость. При дворе услужливо шептались, что прибытие Кронпринцессы Германской, но для народа все еще Великой Княгини Регины повлияло и на самочувствие императора Всероссийского, и на погоду, которая уже несколько месяцев нещадно терзала всю Россию. Стоило любимой дочери императора спустя несколько лет вернуться к домашнему очагу, как зимние кошмары сменились предновогодней сказкой. Сугробы пусть и остались высокими, но снег стал щадящим и мягко опускающимся на розовеющие щеки. Дача императора Всероссийского приняла семью с готовностью, теплея в ожидании последних гостей. Во избежание споров и ссор Великая Княгиня привезла своих детей сразу в один из секретных домов, где император изредка отдыхал со своими близкими и избранными слугами с тех пор, как болезнь окончательно лишила его свободы и изувечила тело. Зимние узоры на окне мягко сияли от теплого света очага, пока все мирно сидели в гостиной, распивая чай, наслаждаясь пирожными и смеясь над шутками и обсуждениями последних приготовлений к Новому Году. — Папа́ прибудет достаточно скоро, уже к утру, — Великая Княгиня нежно перебирала волосы своего младшего сына, Владимира, который дремал у нее на коленях. В такой час всем детям уже полагалось отдыхать в своих постелях, но долгая дорога и особая благодушность взрослых позволила в этот единственный вечер задержаться в общей гостиной. Германский император и король Пруссии Константин сидел на диванчике с женой, отпивая чай и держа на коленях своего третьего внука, Романа.  Картина была столь же неожиданной, сколь и редкой после ссор двух семей. Было почти чудом наблюдать их всех вместе, столько лет не посещавших Россию, в ожидании прибытия императора Всероссийского. — Может, стоило бы нам все же посетить сперва Санкт-Петербург? — Германская императрица держала в руках поэтический сборник, незаинтересованно перебирая в нем страницы. — Римма, душа моя, мы поедем туда после Нового года и как раз успеем отдохнуть в Зимнем Дворце… — Дорогая кузина, если бы вы сперва посетили Санкт-Петербург, наша императрица постаралась бы отложить эту поездку. Мы бы только и делали, что сидели во дворце среди кучки напыщенных глупых придворных, — тон беседы и теплые слова Константина были прерваны язвительным замечанием, сделанным младшим братом императора Всероссийского, Дмитрием. Великая Княгиня тихо усмехнулась. — Императрица очень волнуется о состоянии папа́, — она улыбнулась и поочередно посмотрела на каждого из своих детей. — Но мне кажется, свежий воздух деревни больше пойдет ему на пользу. Как и мне. Ее живот был кругл на последних месяцах беременности. Вся семья Германского императора ждала рождения долгожданной внучки, желанной, после пяти бойких мальчишек. — Воздух здесь, действительно, свеж. Кузену стоило бы чаще посещать эти места… Почти сморенный жаром гостиной и долгой дорогой, юный Леонид II, второй сын Кронпринца Леонида и Великой Княгини Регины, не интересовался разговорами взрослых. Единственное, что улавливал его чуткий слух — было упоминание подарков, среди которых он желал бы увидеть обещанного личного пони и побольше сладостей. Любимец всей семьи был укутан в теплый шерстяной плед и сидел в высоком кресле, прижимая ладони к стеклу и выглядывая в ночь через следы своих рук на окне. Его старший брат, принц Евгений, сидел рядом и вряд ли больше понимал во взрослых беседах, хоть и делал вид до смешного серьезный. Покой и умиротворение, царящие в гостиной и нагоняющие сон, были прерваны внезапным стуком. Слишком громким, чтобы его не услышали увлеченные беседой члены императорской семьи. Дмитрий и Леонид, лениво до этого играющие в шахматы, резко встали при испуганном вскрике служанки и гулком топоте ног в коридоре. Дверь распахнулась, ударившись о стену так, что деревянная ручка треснула, и ее кусочек отлетел прямо под ноги вошедших. — Николай?! — Великая Княгиня распрямилась в своем кресле, передавая Владимира в руки нянечки. Беспокойство на лице и в сердце позволило ей назвать князя и бывшего друга детства просто по имени, позабыв о приличиях и распрях. — Император?.. — Что здесь делает Дворцовая полиция, мне хотелось бы знать? — одновременно с Великой Княгиней поинтересовался Дмитрий. — Разве ее начальник не должен охранять покой императора и сопровождать его в дороге? Князь Николай, начальник дворцовой полицейской команды, остановился посреди комнаты, держа в руках кольт. Великая Княгиня охнула и поднялась на ноги при виде оружия. — Что происходит?! — Император Всероссийский почил этой ночью, — голос у князя был сухим и жестким, лишенным какой-либо горечи, пока за его спиной стояло не менее дюжины его подчиненных. — Во избежание государственного переворота мне был дан приказ взять семью Великой Княгини, а также императора и императрицу Германских под арест. После этих слов Великую Княгиню пронзила боль настолько резкая, что она с криком схватилась за живот. Юный Леонид дернулся на материнский голос, но старший брат перехватил его, притягивая к себе и обнимая за плечи руками. Сердце у Евгения билось как у зайца, и его стук оглушал второго сына Великой Княгини. Он съежился в руках брата, когда взгляд начальника дворцовой полицейской команды скользнул по ним. — Великую Княгиню и детей поместить в отдельные комнаты, пока она не разрешится от бремени. Я попрошу не оказывать сопротивления, иначе нам… Дальнейшие слова для Леонида были стерты, когда его резко подняли под мышки, отрывая от Евгения и унося в темный коридор и вверх по лестнице. Только звук выстрела и плач младших братьев, смешавшиеся с криками матери, заставили Леонида затрястись в незнакомых руках.

Мальчик с вокзала и мужчина с поезда

Эдуард вдохнул полной грудью, пытаясь вытолкнуть из себя приевшиеся ароматы постельного белья, кожи, пота и женских духов. Долгая дорога, казалось, заставила его окончательно позабыть об ощущении чистого тела и о приятных собеседниках. Взамен запах вокзала — сажи, пыли, дыма и мочи, с которыми смешивался ветер со слабым еловым отголоском — заставил неприязненно сморщиться. Внутри купе, оказывается, было не хуже, чем там, куда в итоге привез его поезд. Маленькое здание, серое и выглядящее так, будто из него вытянули былые краски. Узкий перрон с кривыми скамьями и одинокое окошко кассы. И группа любопытных людей, стоявших от Эдуарда в нескольких метрах. Он развернулся на пятках, пытаясь разобраться в дальнейшей дороге. За столько лет любые воспоминания стерлись из головы, оставив только короткие картины игр в зимнем саду и вечера в гостиной, где взрослые смеялись над своими шутками, а он с братьями и племянниками прятался в темном коридоре, ускользнув от нянек. Узкая проселочная дорога в одну сторону, такая же, за стенами вокзала, — в другую. Эдуард задумчиво поджал губы, пытаясь узнать в последней путь из своего детства. Он помнил, как держала его за руку нянечка, когда они однажды зимой спускались на перрон и чуть не поскользнулись на заледеневшей луже. Его отец тяжело шагал впереди, поддерживаемый матерью под руку, прямо через здание вокзала и дальше за поворот. А потом их везли на бричке к холмам и кромке соснового леса.   Туман полузабытых воспоминаний. Настолько же горький, насколько и счастливый. Захотелось сморгнуть наваждение прошлого, стереть его и жить как последние десять лет в полном забытьи. Но прежде, чем Эдуард успел сделать это и избавить себя от памяти, на узкий перрон выбежал какой-то мальчишка, своим появлением разбивая картину в голове на кривые осколки. Эдуард покрепче сжал пальцами ручку саквояжа, цепляясь взглядом за темные кудрявые волосы, испачканные в дорожной пыли. Нет, это был не мальчишка, а юноша. Младше него самого лет на пять, всего-то, но долговязый и растрепанный, как уличная шпана на улицах Парижа. От него, наверное, и пахнуть должно было соответствующе, в такой-то жаре и грязи. Эдуард невольно принюхался, когда юноша встал неподалеку от него и разочарованно окинул взглядом поезд. Одетый в какую-то простую рубаху и штаны, как будто ходил не на виду у людей, а по двору своего дома, простой, со свертком под мышкой. Юноша повернул голову, возможно, ощутив на себе пристальное внимание Эдуарда, и их взгляды встретились. На лице у него в то же мгновение отразилось такое явное удивление, что Эдуард силой воли сдержал порыв поднять руку и проверить, на месте ли у него повязка. В груди что-то всколыхнулось и заскребло когтями. Но удивление в следующее мгновение сменилось хмуростью, когда Эдуарда с любопытством оглядели и вернулись взглядом к шраму на лице. Эдуард откашлялся в кулак и окликнул: — Мальчишка, — его голос был чуть хриплым после долгого молчания. Из-за волнения от нахлынувших воспоминаний и чужого смелого взгляда. — 3десь есть гостиница или постоялый двор? Ему навстречу настороженно сделали несколько шагов, прежде чем Эдуард смог разглядеть под пылью и следами какого-то ягодного сока на лице почти белоснежную кожу. Совсем чуть-чуть золотую от яркого палящего солнца. — Простите, товарищ, — юноша ответил ему вежливо, чуть растягивая слова на окончаниях, и Эдуард чуть скривил губы от неприязни к подобному обращению. — Простите… я не расслышал вашего вопроса. Эдуард постарался отбросить странное волнение в груди и не обращать внимания на подозрительный взгляд. В конце концов, по виду такие как он здесь явно бывали не самыми частыми гостями. — Гостиница или постоялый двор здесь есть? — терпеливо повторил Эдуард, невольно впиваясь взглядом в подбородок юноши, где на чистом участке кожи он заметил маленькую родинку. — Или любое место, где можно снять хотя бы комнату. — Нет, никакой гостиницы. Только в соседнем селе, — лицо напротив озарила первая легкая улыбка. — Вон там есть дом Варвары Николаевны, она иногда сдает комнаты постояльцам. Вы могли бы остановиться у нее. Направление, в котором указывал юноша, было прямо противоположно тому, куда собирался Эдуард — за поездом, в стороне холмов и хозяйств, которые огибала железная дорога. — …Варвара… Николаевна? — переспросил он, надеясь, что у этой Варвары Николаевны будет достаточно приличная комната и какая-никакая ванна. Под чистым костюмом Эдуард хотел почесать раздраженную потную кожу. — Да. У нее у дома сосна растет. Самая большая в округе. Вы увидите. — Сосна, — повторил Эдуард еще раз, удивленный, что ему, оказывается, придется тут искать ночлег по деревьям. Его замешательство должно было отразиться у него на лице, потому что юноша вдруг широко усмехнулся, и родинка у него под губой забавно подпрыгнула вслед за изгибом губ. Тревожное чувство вновь всколыхнулось, заставляя Эдуарда пристально посмотреть на эту отметку и на то, как быстро юноша стирает сок со своего лица. Из свертка, что он держал в руках, донесся запах ягод — жаркой кисло-сладкой смородины. С другой стороны перрона загудел машинист поезда, выпуская им под ноги дым. В нескольких окошках были видны любопытные лица, изучающие в своем путешествии скучный вокзал и серых людей. Вагоны медленно тронулись, и они оба — и Эдуард, и юноша — повернулись, смотря, как поезд покидает вокзал и оставляет за собой жар железа и дыма. — Могу ли я еще чем-то помочь вам? Часть вопроса почти потерялась в гуле, и юноша повторил его громче. Эдуард покачал головой. Ему не терпелось покинуть вокзал вслед за поездом, леность долгой поездки толкала к движению. Если бы не новое знакомство, он бы уже давно ушел по своим делам. — Нет, благодарю. Вы… Но он не успел даже закончить мысль, потому что юноша еще раз широко усмехнулся и спрыгнул с перрона, перебегая рельсы. Эдуард приподнял бровь и сжал губы, когда тот с улыбкой обернулся, а потом направился дальше по узкой протоптанной дороге. Видно было, как он запускает пальцы в свой сверток и закидывает в рот ягоды, забывая вытереть от темного сока лицо. Во рту у Эдуарда будто бы растаяла смородина, но он сглотнул ощущение и, резко развернувшись, направился к выходу с вокзала. Как оказалось, дорогу он помнил хорошо. Эдуард мог бы по пальцам сосчитать, сколько раз в детстве он бывал здесь, но ноги уверенно несли его между покосившихся домов, до которых еще не добралась жизнь серых городов, и дальше в сторону леса. Постепенно, с его быстрым уверенным шагом, становились все лучше видны руины некогда блиставшей дачи. Когда он сидел в бричке, рядом с нянечкой и Еленой, без умолку рассказывающей что-то о птицах, и рассматривал проплывающие мимо деревья, он никогда не задумывался о мире за ухабистой дорогой. Сейчас тяжелый саквояж оттягивал усталостью пальцы, солнце пекло голову, а ноги начинали болеть, отвыкшие от долгих прогулок. Эдуард осознал всю глупость своих действий, когда поднимался вверх по холму и желал просто лечь на траву и лежать, чтобы не думать ни о прошлом, ни о настоящем или будущем. Будь он умнее, он бы сперва пошел в направлении, что указал ему юноша, нашел сосну и попросил бы у некой Варвары Николаевны комнату. Теперь уже поворачивать назад было поздно, поэтому он шел, движимый собственными упрямством и нетерпением. От дачи спустя года разрухи остались лишь стены с черными окнами, заколоченными досками — ни забора, ни вымощенной тропинки, ни качелей во дворе. Даже беседка, маленькая, которую поставили специально для болеющего императора, была растащена на щепки. Крыша дома в некоторых местах обрушилась, дверь же лежала прямо на земле, заросшая буйной травой с одуванчиками. Эдуард не знал, что он надеялся найти внутри — голые стены и полностью разграбленные комнаты или следы крови и разбитый чайный сервиз его матери. Люди, как оказалось, слишком боялись гнева божьего, чтобы тронуть вещи императорской семьи, но боялись явно не так сильно, чтобы не пролить при этом ее кровь. Многое, конечно, было потеряно, прежде чем доступ на дачу, по слухам, не закрыли, а память о ней не стерлась. Эдуард узнал все, что мог, но этого оказалось недостаточно, чтобы быть готовым к открывшемуся перед ним зрелищу — одновременно мертвому, но живому воспоминанию. Под ногами хрустели щепки, в воздухе витал запах пыли, сухого дерева и камня. Часть мебели все еще стояла на месте, почему-то никому не пригодившаяся, как и раскиданные по полу книги и осколки стекла и посуды. В один момент Эдуард наступил на что-то и, сдвинув ногу в сторону, увидел одиноко лежащего белого ферзя. Эдуард медленно проходил по комнатам, иногда задерживаясь, чтобы восстановить в памяти моменты из своего детства. Ему очень хотелось хотя бы как-то вернуть себе позабытые ощущения тепла и уюта, мелких ссор и детских драк, после которых мама сидела у его кровати и гладила по волосам. Но вместо этого он бессильно пытался представить, что же происходило в этой могиле с того момента, как князь Николай, начальник дворцовой полицейской команды и защитник его семьи, вошел в дом. Лестница, ведущая на второй этаж, не внушала доверия. Доски скрипели и в некоторых местах сильно проседали — Эдуард осторожно ступал по ним, держась за обломки перил и обшарпанную стену, пока не достиг спальных комнат. Он знал, что Великая Княгиня с семьей была расстреляна прямо в гостиной. Пули и выцветшие следы крови, мимо которых он прошел, подтверждали это. Но никогда ему не приходило в голову, что стрельба велась и на втором этаже — стены коридора сохранили доказательства этому среди забытых портретов его семьи. Мертвые глаза приковали его к полу внезапным видением из прошлого. Эдуард замер посреди коридора, сам больше напоминающий призрак в серой пыли посреди разрухи, обломков и следов пуль на стене. Если бы не тонкие солнечные лучи, льющиеся через забитые окна, он, вероятней всего, потерял бы сознание. С портрета, криво прислоненного к стене, на Эдуарда смотрела семья его сгинувшей старшей сестры. Великая Княгиня Регина, запечатленная в полотне воспоминаний, сидела в кресле, держа на руках маленький сверток в дорогой парче. Выражение ее лица было мягким, с любовью очерченным кистью художника, но Эдуард помнил это лицо как свой кошмар, освещенный огнем из очага и безразличием к его маленькому искалеченному телу. На подлокотнике у красного и расшитого рубинами рукава лежала рука ее старшего сына и его племянника Евгения. Такого, каким его помнил Эдуард — чуть хмурого в бесполезных попытках не сутулиться те долгие часы, что приходилось выстаивать за написанием портрета. Кронпринц Леонид возвышался рядом с ними высокой статной фигурой, держа на руках второго сына. Они оба — как будто бы не были с Региной и Евгением на одном портрете, и пыль на их стороне даже не позволяла разобрать потухшие краски костюмов. Тяжелый вязкий ком встал в горле, обжигая ядом. Шумно вдохнув носом грязь и затхлость коридора, Эдуард потянулся пальцами к скрытому слоем пыли лицу юного Леонида II, устроившегося на руках отца. Большим пальцем Эдуард медленно провел ровную линию, открывая для себя распахнутые ясные глаза с черным опахалом ресниц. Зеленые, затягивающие в себя как болото, с редким вкраплением голубого. Никакие года и краски не смогли изменить их цвет — Эдуард узнал, хотя и наивно не мог вспомнить, чтобы когда-то в детстве смотрел на племянника дольше мгновения. Своим касанием он задел темную каштановую прядь, непослушно спадающую на лоб. Эдуард замер, охваченный неясным чувством томления. В попытке ухватить нечто, крутящееся в его памяти как частички пыли в лучах солнца. Что-то теплое и прекрасное. Что-то, до чего он никак не мог дотянуться. И он сделал еще одно осторожное движение вниз по щеке, открывающее маленькую темную родинку. Оторвав пальцы от портрета, Эдуард мгновение отвечал на взгляд своего племянника, прежде чем мысль не настигла его, и он не впечатал ладонь в полотно, жестким размашистым движением стирая с него пыль. Впиваясь в открывшееся лицо взглядом настолько пытливым, что будь у Эдуарда второй глаз — краска уже бы плавилась от его ярости. Леонид II, со своим круглым светлым лицом и пухлыми румяными щеками, весь в обрамлении вьющихся волос. И она — маленькая родинка у уголка губ. Почти незаметная, если не знать, что она прячется на светлой коже. Та самая родинка, на которую упал взгляд Эдуарда, когда юноша на вокзале улыбнулся ему, прежде чем перебежал пути и скрылся в дорожной пыли и палящем солнце. Первый порыв бездумно броситься в обратный путь был прерван лестницей, с которой Эдуард чуть не упал, когда попытался сбежать вниз. Он подхватил саквояж, оставленный в разбитой гостиной, и уже снаружи замер, резко вспомнив о последнем месте, которое еще не успел осмотреть. Ему так этого не хотелось, но руки матери, что сжимали его щеки перед отправкой, напоминали о данном ей обещании. Обреченно вздохнув и обогнув дом, Эдуард издалека уставился на небольшой холмик на заднем дворе. В землю был сиротливо вбит крест, отбрасывая на траву кривую тень. Нужно было сделать всего несколько шагов и положить под крест в память о потерянной семье пару сорванных одуванчиков, которые он сжимал вспотевшей свободной рукой. Но первый шаг, второй, третий, и вот Эдуард широко шагал прочь от дачи и ее обломков, выкидывая смятые одуванчики в сторону и желая никогда больше сюда не возвращаться. Спустя час он уже тяжело дышал на вокзале, опираясь рукой о стену и бросив саквояж себе под ноги. Женщина за заляпанным стеклом кассы смерила его безразличным взглядом. — Вам билет? — голос у нее был неприлично нетерпелив, как будто все дела страны лежали единственно на ее покатых плечах. Но за Эдуардом не то, что очереди не было — было пусто на всем перроне. Эдуард глубоко вздохнул, не желая изъясняться дрожащим голосом. — Нет, не требуется. Скажите, — он замялся, не зная, как описать свою необычную просьбу. — Будьте добры. Юноша… Здесь часто бывает такой молодой человек? Одет просто, с темными кудрями. Возможно… — Вы знаете, сколько тут юношей бегает, товарищ? — женщина даже не подняла брови, оставив выражение своего лица скучающе незаинтересованным. — Кудрявых, темных, белых — снуют через рельсы туда-сюда каждый день. От бессилия и ее тона Эдуард сцепил зубы с такой силой, что острой болью стрельнуло по вискам. — Тогда есть ли тут кто-то, кто работает в другие дни? У кого можно было бы узнать, — он выдохнул. — Узнать что-нибудь о юноше, лет семнадцати… Он точно живет в этих местах. Наконец он достаточно заинтересовал женщину, чтобы она оперлась о локти и наклонила голову ближе к окошку, изучая Эдуарда пристальным взглядом. — Говорю же, — тон у нее потерял остатки даже малой вежливости. — Каждый день тут такие бегают. Если вам воришка какой попался, то стоит сообщить об этом… Куда вы?! Эдуард проигнорировал ее окрик, хватая саквояж и направляясь к краю перрона. Чувства раздражения, злости, усталости и горечи слились в нем в один ком, норовя выплеснуться наружу. Закусив изнутри щеку, Эдуард посмотрел на рельсы и на проселочную дорогу за ними, ведущую к холмам. Здоровый глаз жгло. Нестерпимо хотелось закрыть его и опуститься головой на мягкую подушку, забываясь сном. Хоть у упомянутой юношей Варвары Николаевны, хоть еще у кого-то гостеприимного. Прежде всего, Эдуарду предстояло найти сосну — самую большую в округе.