Я Вас любил

Chris Grey — LET THE WORLD BURN

      — Чимин~ни, прошу тебя, не гони меня и не смей делать то, о чем ты мне пригрозил! Я держалась из последних сил еще тогда, три года назад, чтобы не пойти в догонку за тобой. Я знала, что тебе нужно время успокоится, от того сидела дома и ничего не делала. Прошу тебя, давай поговорим, я так по тебе скучала, сынок…       Спустя томительные три года после всех произошедших событий, неожиданно у порога, ставшего совершенно родным, дома предстала та женщина, которую Пак не хотел видеть более. И думал, что никогда не увидит, но не ожидал, что она придет. Как ему казалось, он достаточно пригрозил для того, чтобы к нему больше не смели подходить ни на шаг близко.       Женщина выглядело очень жалко для своего богатого состояния: платье ее было потрепано, растерто и грязно, словно она неделю живет на улице, под глазами огромные синяки, словно не спала ни разу за эти три года, лицо бледное и осунулось. Ей плохо. В действительности плохо. Как бы чувствовали себя другие люди на ее месте, когда собственный единственный сын сбегает «без причины» из дома, угрожая тем, что наложит на себя руки, если его хотя бы попытаются отыскать.       Чимин стоит у выхода из дома, придерживая рукой дверь и осматривая ту, что раньше он трепетно называл мамой.       Молчание продлилось томительные две минуты, после чего парень тихо выдал:       — Тетушка Джи, примите, пожалуйста.       Стоявшая позади женщина кратко кивнула и, после того как хозяин дома отошел от двери, подошла к матери его и указала рукой ко входу, приглашая ее войти. Та благодарно посмотрела на сына и даже немного улыбнулась, неуверенно заходя и сразу же проходя в гостиную, где ее усадили на мягкий диван.       — Вам что-нибудь принести: чай, кофе, выпить?       Пак отрицательно покачала головой, ожидая только Чимина, который сию же секунду закрыл входную дверь и подошел к ней, усаживаясь на тот же диван, но немного поодаль.       Джи удалилась на кухню.       — Откуда? — задал один единственный вопрос Пак, желая сейчас же знать ответ именно на него. А женщина поняла его без слов, сразу же отвечая на поставленный, но неозвученный вопрос:       — Ли. Он сказал мне, что Вы вместе часто бывали у этого дома. Это ведь дом того композитора, правильно? Который… — она не успела проговорить это ужасное слово, как тут же была перебита:       — Да, — не утаивая столь очевидной правды, кинул Чимин. Разговаривать с матерью ему не хотелось. Он сам в где-то в глубине души понимал, что, возможно, мама ни в чем и не виновата, но простить ее все равно что-то уж очень сильно мешает.       — Почему ты не рассказал мне о вашей связи?       — У нас с ним не было никакой связи. Единственное, что нас с ним связывало — это вот это, — пальцем Пак указал на стоявший в гостиной рояль. — Знаешь, почему нас с ним ничего не связывало в плане телесности? Потому что ваш неадекватный Ли таскался за мной везде, где только было можно. Мне не было без него ни сна, ни отдыха, ни продыха. Он был вечно рядом со мной. А почему не рассказал? Хахаха, — просмеялся парень, но в этом смехе было очень много боли, — разве это что-нибудь изменило бы?       — Я бы помешала вашей свадьбе, Минни, — женщина привстала со своего места и рукой потянулась к макушке своего сына, но тот не дал к себе прикоснуться, еще дальше отодвинувшись от матери.       — Не трогай меня. Ты бы ничего не сделала. Жажда денег и известности перекрыли тебе ясный взгляд на мир, от чего ты утратила способность даже здраво мыслить, — немного повышая свой голос, парень встал с места, словно на проклятую смотря на некогда самую родную женщину, которая когда-либо существовала в этом мире. Было больно изнутри. И сейчас как раз кричал его обиженный подросток изнутри. Кричать на мать не хотелось изначально, но он ничего не мог с собой и своими эмоциями поделать. Насильно подавить их — заведомо плохая идея. — Мне было 17. Мама, мне было 17! — продолжал Чимин.       Она уже давно опустила свой взгляд. Если не сказать, что ей было ужасно стыдно перед собственным сыном — это будет самой откровенной ложью. А лгать она больше не намерена.       — Я предупреждал тебя, я говорил, что мне этот богатый сумасброд не нравится. Говорил, что я не хочу. Почему вы с отцом бросили мои слова на ветер? Почему ваши желания оказались выше моих чувств? Что вы хотели этим доказать? Что хотели показать окружающим? — от каждых его слов, выкрикиваемых в порыве неконтролируемой агрессии, вызванный нескончаемой болью, женщина сжималась все больше и спиной вжималась в спинку дивана.       А где-то с кухни наблюдала за всей картиной тетушка Джи. И ей тоже было больно. Больно за своего нового господина. Да, она не знает всей истории, но в голосе Чимина слышались нотки несправедливости, нескончаемая боль от утраты, которая, казалось, уже давно была скрыта где-то в глубине души и злость на семью. Пак — искрений и очень честный человек. Если он так обращается с собственной матерью, значит, на то действительно есть весомая причина.       Чимин кончиками пальцев дотронулся до своего лба, словно при колких болях, и, закрыв глаза, приземлился обратно на диван, все-таки хоть немного стараясь успокоится, взять себя в руки и прекратить кричать. Мать уже усвоила урок, это видно, она получила свое и понесла заслуженное наказание. И за свой проступок она платится до сих пор.       — Как отец? — дрожащим голосом, словно вот-вот заплачет, прошептал младший, все не открывая глаз.       — Страдает и обвиняет себя.       Все же открыв глаза, Чимин, придерживая подбородок ладонью, облокотился о борт дивана. Слезы предательски покатились из глаз, хотя когда-то он давал обещание у могилы композитора, что больше ничего в этой жизни не заставит его расстроится, ведь самые ужасные события он уже пережил. Казалось, куда еще хуже. Оказалось, хуже быть может. Например, возвращение матери.       — Джи, принесете мне перед сном чая с чабрецом, добавив в него норму успокоительного, — крикнул куда-то в кухню парень, отвернувшись, а затем снова повернулся на мать. Взгляд его снова стал колким и каким-то враждебным, — зачем ты сюда пришла?       — Извинится, Минни.       — И я тебя простил. Мне достаточно в жизни боли, чтобы еще думать о своих чувствах к тебе, мама. И отца я тоже простил. И Ли простил. Всех. Но вам всем нужно просить прощения не только у меня. И я буду искренне рад, если…

***

      … — если ты приведешь их сюда, — вздохнул Чимин, кидая короткий взгляд на до боли знакомую могилу.       Одинокое место. Такое же одинокое, как и был сам Юнги когда-то. Пак уверен, что ему здесь комфортно в одиночестве. Совсем рядом такой же шум моря, одинокое маленькое дерево. Место нелюдное. Все устроено точно так же, как и его дом у набережной.       Цветы, посаженные вокруг могилы, красивым ободком обвивали и обнимали пристанище вечного успокоения композитора, словно таким образом даря тепло и любовь. Ведь они посажены Чимином. Он приходит каждую неделю, поливает цветы, ухаживает за деревом, которое также посадил он сам, напоминая таким образом и себе и Юнги о том, как они познакомились. Ментально.       — Только один раз, — присев на колени, парень провел кончиками пальцев по выгравированной надписи на могиле:

«Великий композитор, музыкант и любимый пианист. Помним, любим…

Мин Юнги.

09.03.1961 — 23.06.1988»

      — Он очень не любил большое количество народа. Предпочитал одиночество. Поэтому, прошу, больше одного раза не приходите сюда. И да, если захочешь снова прийти ко мне, в мастерской дядюшки Ха лежит очень дорогой мне нотный лист. Он знает, и отдаст тебе то, что мне нужно.       — Ха умер, Чимин~ни, — горько шепнула мать, наблюдая за сыном, который поглаживал могильную плиту. Тот немного подумал, нахмурился, а потом, неуверенный в том, что она видит, тихонько кивнул пару раз.       — «I Need You», — вздохнул Пак.       Встав с колен, Чимин посмотрел на грустную маму и, потрепав ее по плечу и слабо улыбнувшись, ушел в сторону моря, сказав лишь «ты знаешь, что делать и говорить».

***

      Теперь душа Чимина окончательно спокойна. И, автор уверен, что даже говорить не нужно то, почему это случилось. А если все еще не понятно, то перечитайте все от начала до самого конца…