В поисках чего-то важного

Краткое содержание: Гас узнает ужасную правду о выпускном вечере. От автора: Это компаньон 31 части «Долго и счастливо», которая была посвящена шестилетнему Гасу, узнавшему о счастливой стороне выпускного вечера. Действия этой истории происходят много лет спустя, когда Гасу уже тринадцать. Часть первая       Я, блядь, ненавижу своих родителей. Пусть всем будет известно, что они самодовольные засранцы, которым наплевать на меня. Вот о чем я буду писать, когда закончатся летние каникулы. Сочинение на тему «Чему я научился за лето» будет об этом. Черт, я мог бы написать целую диссертацию о том, как ужасно иметь четырех предков.       Две недели назад, перед выпуском из школы, меня поймали на прогулке с Руби. Наши родители с ума посходили. В этом не было ничего особенного! Мы даже не сделали ничего плохого. Что такого ужасного в том, чтобы пойти в торговый центр и на двойной сеанс в кинотеатре? Все дети так делают. Мы с Руби, как и все хотели только выпустить пар. Мы надрываем свои задницы весь год, чтобы получать хорошие оценки и нам нужен был всего один день, чтобы расслабиться. Очевидно, это делает нас демонами в глазах родителей.       Ладно, надо признать, что торговый центр и кино — это не все, чем мы занимались. После этого мы вернулись к Руби слушать музыку. Она сказала, что именно так мы проводим любые дни, и что это будет за выходной, если заниматься обычными делами? Поэтому мы решили немного оживить обстановку. Отчасти. Совсем чуть-чуть. Мы выпили всего несколько глотков текилы. Вот и все! На самом деле ничего особенного. Это не значит, что мы напились.       Руби действительно повеселела и… ну ладно, я тоже. Неужели это такое преступление? Мамы Руби именно так и подумали. Они вернулись домой рано и дико взбесились. Позвонили моим мамам, те позвонили отцам, и началась Третья мировая война — Руби отправили на лето к бабушке (что чертовски несправедливо!), а меня посадили под домашний арест. Мне даже не разрешают съездить в Нью-Йорк, как обычно — вместо двух с половиной месяцев, я получаю две недели. Как это произошло?! Что еще хуже, меня приговорили работать в маминой галерее полный рабочий день. Подводя итог: мой лучший друг уехал, мои отцы не хотят иметь со мной ничего общего, и я застрял, изображая маминого раба с восьми до шести каждый проклятый день. В принципе, лето полностью похерено. Сегодня мог бы быть отличный летний день. На улице ясно и солнечно, и я уверен, что где-то там замечательно. Может быть, в параллельной вселенной, где Руби не была изолирована от меня. Воображая, как хороша, должно быть, эта параллельная вселенная, я смотрю в стеклянные двери и игнорирую ад, в котором нахожусь.       Мама выскакивает из своего кабинета, едва взглянув на меня, останавливается у стойки регистрации и требует:       — Гас, подай мне, пожалуйста, свитер.       — Он рядом, — огрызаюсь я, указывая на него. Серьезно, он лежит на стуле, который находится на равном расстоянии между нами.       Мама резко вздыхает, качает головой и направляется за ним.       — Я иду обедать. Вернусь через час или около того.       — И что мне делать?       Некоторое время она смотрит на меня с раздражающим чувством беспомощности.       — Твой обед в холодильнике. Сделай получасовой перерыв. Можешь воспользоваться моим ноутбуком или почитать что-нибудь в сувенирной лавке, или позвони Деб или Джен. Они уже несколько недель ждут от тебя вестей.       — Я думал, избавить их от горя, — протягиваю я, барабаня пальцами по столу, — я огромное разочарование, в конце концов.       — Гас, — устало вздыхает мама, — мы любим тебя. Просто потому что ты под домашним арестом…       Я больше не могу это слышать. Если бы они любили меня, то не отняли бы лучшего друга на три месяца. Если бы они любили меня, то не отняли бы Нью-Йорк. Пристально глядя на нее, я бормочу с отвращением:       — Я не хочу снова заводить этот разговор. Просто иди.       — Ладно, ладно, — она достает ключи из сумочки.       Я издеваюсь и насмехаюсь над ней:       — Собираешься запереть?       На этот раз мама даже не смотрит на меня. Она уходит, не сказав больше ни слова, запирая замок на три оборота. Убедились? Я наглухо заключен в тюрьме. Мое лето полностью похерено. ***       Чтобы добавить оскорбление к травме, обед, который мама упаковала для меня — полный отстой. Это странный ассортимент объедков двухдневной давности, и от этого мне хочется блевать. Я подавляю порыв, проверяя электронные письма на мамином ноутбуке. От Руби ничего нет с тех пор, как наши родители внедрили технологический запрет. Телефоны и ноутбуки были конфискованы. Мама вроде как снисходительна ко мне; она позволяет пользоваться ее ноутбуком на работе и иногда тайком дает мне телефон ночью, чтобы я мог написать папе и Джастину. Сегодня от них пришло несколько писем, в которых они говорят, как сильно скучают по мне, и призывают продолжать вести себя прилично. Я заканчиваю посылать им довольно язвительные ответы, захлопываю мамин ноутбук и вылетаю из офиса в поисках чего-нибудь поинтереснее.       С тех пор, как я начал здесь работать, прочитал почти все интересные книги в сувенирной лавке сверху донизу, сделал новые фотографии каждого угла галереи, чтобы загрузить их на веб-сайт, и трижды прибирал ящики маминого стола (она все время переворачивает их содержимое вверх дном!). Мне больше нечего делать. Вообще нечего. Волоча ноги, хожу кругами по разным крыльям галереи. Я знаю все это наизусть — планировку, картины, художников, их учетные данные… поначалу это было довольно интересно, но теперь все так блядски скучно. Мне хочется чего-то другого.       Полагаю, здесь есть архив. Мама велела держаться подальше, но ей же не обязательно знать. Возможно, сейчас она устраивает один из своих пьяных обедов с какой-нибудь подружкой-дайкой. Наверное, пугает их страшными историями о том, какой я ужасный. Поскольку недостатка в историях нет, на это, вероятно, уйдет некоторое время.       Я достаю ключи от ее кабинета (если она хотела, чтобы я не лез туда, следовало быть более осторожной, разве не так?) и поднимаюсь наверх, в архив. На двери висит табличка с надписью «Только для сотрудников». Я ведь сотрудник, не так ли? Наверное, нет, потому что мама обращается со мной скорее как с рабом. Мне не платят за непосильный труд (даже не начинайте мне говорить о том, как это несправедливо — я стер пальцы до костей, черт возьми). Тем не менее, я бы сказал, что оседлал тонкую грань между рабом и сотрудником, и сейчас с радостью перейду на сторону сотрудников. Отпираю дверь и вхожу в комнату. Включаю свет, нервно посмеиваясь. Пока я отпирал дверь, мне вспомнилась та история, которую читал Джастин. Как она называется? Верно, «Синяя Борода», где леди находит тайную комнату своего мужа, полную, выставленных на показ вещей его бывших жен, зверски им убитых. С тех пор эта история заставляла меня опасаться запертых комнат. Не то чтобы я думал, что мама здесь прячет кучу убитых жен… Но не знаю, чего я на самом деле ожидал? Во всяком случае, нечто более скандальное, чем это.       Архив занимает весь второй этаж галереи и полон стеллажей, которые тянутся к потолку, и заставлен рядами картотечных шкафов. Здесь должно быть хранятся сотни предметов и документов. Я прохожу по нему, перебирая пальцами вдоль полок, по ходу движения. И действительно не знаю, что хочу здесь найти. Так много всего, что это просто ошеломляет. Кроме того, искусство никогда серьезно не захватывало меня. Мне нравятся работы Джастина. Нравится слушать, как мама и Джастин разговаривают об искусстве, они оба становятся такими страстными, что это вдохновляет, блядь. Конечно, я никогда не признаюсь в этом, но иногда сижу в комнате с ними и делаю вид, что читаю, в то время как внимательно слушаю их обоих. Это не просто вдохновляет, это как-то трогательно. И кажется очень знакомым, понимаете?       Я углубляюсь в архивы, пока не натыкаюсь на вторую половину алфавита. Поскольку искусство — это не мое, я ищу того художника, который мне действительно очень нравится. А вот и он: Тейлор, Джастин. Огромная секция посвящена его работам. Возможно, я сейчас не очень доволен им (или кем-то из моих мудаков-родителей), но хотел бы посмотреть, что он здесь хранит. И надеюсь, что это не будет большинством изображений голого отца. Тьфу. Я нашел огромную заначку таких, спрятанных в их гардеробной, когда был в Нью-Йорке. Я рывком открыл ящик в поисках… на самом деле, я не могу даже вспомнить теперь, что искал, вот как сильно я был травмирован! В распахнутом ящике, один из альбомов Джастина разлетелся в стороны, рассыпав повсюду разрозненные страницы. Я наклонился, чтобы поднять их, и мой мозг как будто перестал функционировать. Я застыл с рисунками в руках, не сводя с них глаз, медленно обрабатывая следующее: это были голые наброски, голые наброски какого-то человека, голый человек, и это были голые наброски голого человека, который был моим голым отцом. Причем дело в том, что Джастин нашел меня (возможно, мой визг отвращения имел какое-то отношение к этому) и спас от отвратительного зрелища, представшего передо мной. Он отложил альбом и затем, не моргнув глазом, сухо сказал:       — Вот что ты получаешь за шпионаж. Следи за этим, Гасси, или в следующий раз я покажу тебе масляную живопись. Это гораздо более… живописно.       Потом они с папой провели остаток дня, подталкивая друг друга локтями и хихикая про себя по поводу произошедшего, как злые садисты, которыми они и являются.       Меня передергивает и подташнивает. Мне действительно нужно пройти какое-то лечение, чтобы стереть это воспоминание. Ни один ребенок не должен видеть изображения своего отца и его члена. Фу. Фу, фу, фу.       К счастью, на этих картинах нет ни моего отца, ни его обнаженного тела. Там много живописных фрагментов и целая серия портретов, которые действительно классные. Я не знаю людей, но они должны быть вместе, как серия или что-то в этом роде. Вытаскиваю их с полок, разложив на полу, чтобы рассмотреть поближе. Я быстро определяюсь какая мне нравится больше: это девушка со шрамами по всему телу. На первой картине она изображена молодой, вероятно, примерно моего возраста, с широко открытыми глазами, по всей ее коже расползаются раны, а по лицу текут слезы. Красная краска настолько яркая, что у меня немного щиплет глаза. Вторая картина — это она же, только немного старше, с зажившими порезами; они все еще уродливы, но сглажены и бледно-розовые. В ее глазах стоят слезы, но на лице их нет. Наконец, на третьей картине она изображена гораздо старше, со старыми шрамами, написанными белой краской. Ее глаза сухи и полны надежды. Картины заставляют мою грудь сжиматься; это уже не в первый раз. У меня была такая реакция на работы Джастина раньше. Мама всегда хвалит его за то, как эмоциональны его произведения и она так права — они действительно заставляют вас чувствовать что-то, и чувствовать в избытке.       С большой осторожностью я возвращаю портреты девушки со шрамом на их место и вытаскиваю следующие, так же раскладывая на полу. Я понимаю, что зациклился на первой. Это Джастин. Он очень молод, может быть, даже моложе, чем был, когда они с отцом познакомились? Я видел фотографии, когда ему было семнадцать (Боже, отец такой извращенец), и он выглядел старше, чем на изображении. Картина ярко-желтая и такая жизнерадостная, что вызывает улыбку. Ухмыляясь, я поднимаю ее и осторожно кладу в сторону. Нетерпеливо смотрю на второй портрет. Я смотрю на второй портрет… Я смотрю на второй портрет…       Смотрю на него до тех пор, пока глаза не начинают гореть, а тело — ныть от напряженной позы. Это как тот день в их гардеробной, когда я глядел на рисунки, потрясенный до полной неподвижности. Но это еще хуже. Первый портрет был олицетворением солнечного света, а этот — нет… этот… что это?! Это что-то зловещее, вот что это такое. Он весь черно-белый с резкими всплесками красной краски. Этот красный совсем не такой трепещущий, как тот, расплесканный по портрету девушке; он темнее, мрачнее, как настоящая, настоящая кровь. Осознание того, что это именно то, что должно быть: кровь, размазанная по Джастину, занимает у меня целую вечность. Кроме того, этот совсем не похож на того Джастина, которого я знаю и люблю. Человек на этой картине выглядит как труп. Он совершенно безжизненный, с обмякшим лицом и закрытыми глазами, И… и… и кровь, повсюду, так и скользит с волос по его лицу, собираясь вокруг губ.       Я чувствую эту картину, но лучше бы не чувствовал. Это заставляет мое сердце болеть. Заставляет хотеть плакать. Я отступаю от нее. На третью даже не смотрю. Бегу по архиву в поисках нужного картотечного шкафа. Когда, наконец нахожу его, достаю файл с пометкой: Тейлор, Джастин — идентификация. Неординарный.       Я помню, что мне не разрешили пойти на то шоу. Сказали, что это «для взрослых». Какого хрена они имели в виду? Я открываю папку и роюсь в ее содержимом. Брошюры и статьи — слишком много, чтобы выбрать. Ловлю себя на том, что бегло просматриваю их, внутри все сжимается, когда перечитываю одни и те же слова снова и снова: На Тейлора было совершено жестокое нападение… Джастин Тейлор стал жертвой жестокого нападения… Тейлор выжил, но переживает постоянные физические и психологические травмы… О нападении Джастин сказал: «Оно почти уничтожило меня».       — Гас! — мамин испуганный крик пугает и меня. Я вскидываю голову и смотрю на нее. Она переводит взгляд с раскрытой папки, к картинам на полу. — О, боже мой!       Я поднимаю одну из статей, на которой изображена фотография Джастина на больничной койке:       — Что это?       Мама не обращает на это внимания, летит к картинам и собирает их.       — Гас, а ты хоть представляешь, насколько они ценны? Ты не должен быть здесь, ты не должен видеть эти материалы! Я говорила тебе держаться подальше!       Я хватаю горсть вырезок и засовываю их в задний карман. Когда она поворачивается ко мне лицом, я толкаю папку ей и требую:       — Скажи мне, что это за хуйня.       — Не выражайся при мне, — предупреждает она, — ты сегодня серьезно переступил черту! Я начинаю думать, что ты… вообще не заслуживаешь поездки в Нью-Йорк.       Мы напряженно смотрим друг на друга. Она выглядит злее, чем я когда-либо видел, но это не идет ни в какое сравнение с яростью, кипящей внутри меня. Я наклоняюсь и отвечаю ей горящим взглядом. Время для гребаной Четвертой мировой войны. Часть вторая       После того, как закончила носиться по архиву, исправляя внесенный мной мнимый бардак, мама тащит меня домой. Серьезно, она буквально хватает меня за руку и тащит к машине, а затем приказывает: «Сядь немедленно», иначе я «буду очень сожалеть». И молчит всю дорогу домой. А они говорят, что это я ребенок!       Как только мы входим в парадную дверь, Мелани уже ждет готовая напасть. Сначала она начинает орать, но ее дерьмовые лекции быстро теряются среди моих криков и криков мамы. Это, без сомнения, худший бой, который мы трое когда-либо вели. Они кричат на меня, обвиняя в «безответственности» и «намеренном непослушании». Угрожают тем, что я не смогу поехать в Нью-Йорк ни сейчас, ни вообще до конца года. Они носятся за мной по всему дому, не давая ни минуты покоя, дышат мне в затылок и обращаются со мной так, как будто я худший человек, когда-либо ходивший по земле. Но я отдаю столько же, сколько получаю. Черт возьми, неужели я когда-нибудь приму такое лечение молча! Я кричу на них, пока у меня не начинает саднить горло. Обвиняю в том, что они лживые, ненадежные вруны — и это только верхушка айсберга, когда речь заходит об обзывательстве. Я знаю, что причиняю им боль, но кого это волнует? Меня. Нет. Они лживы. Им нельзя доверять. Они лгуны. И самая худшая часть — они настаивают на своем. И отказываются рассказывать мне хоть что-нибудь об этих картинах или о том, что они значат. Они бросают все эти дерьмовые оправдания в мою сторону, утверждая, что это не их дело посвящать меня в подобное и что картины меня не касаются. Так что, поскольку они не дают мне ответов, я пересказываю то, что видел в той папке: Джастин Тейлор стал жертвой жестокого избиения, которое чуть не лишило его жизни. Пройдя через это испытание, он был выведен из строя физически и морально. По сей день, Тейлор переживает остаточную травму от нападения. Мама опускается в кресло и кладет голову на руки, но я не останавливаюсь. Мелани кричит, чтобы я замолчал, но я не останавливаюсь. Я не могу, и не буду… я продолжаю говорить, мои слова становятся напряженными и хриплыми. В конце концов, мама срывается в рыдания, и в этот момент я кричу:       — Заткнись! Может, ты просто заткнешься, Линдси? Я так, блядь, устал от тебя!       Она рыдает еще сильнее. Мелани подходит ко мне. На мгновение я всерьез пугаюсь, что она влепит мне пощечину, но она только крепко хватает меня за руку и тащит наверх. Толкает в спальню и огрызается:       — Оставайся там, ты неблагодарный маленький…       — Ну кто? Кто я? — кричу я, не давая ей закончить фразу. С несвойственной ей трусостью, Мелани замолкает. Это делает меня еще более злым; я хочу, чтобы она просто сказала то, что думает, и была бы счастлива покончить с этим. Но она отворачивается и уходит. Я не собираюсь позволить ей уйти вот так, поэтому кричу вслед: — А кстати, за что, черт возьми, я должен быть благодарен?! Ты позволила мамам Руби увезти ее, ты запретила мне видеться с отцами, ты превратила мое лето в полное дерьмо!       Повернувшись ко мне, Мелани рычит:       — Ты сам превратил свое лето в полное дерьмо, когда нарушил правила. Ты не должен прогуливать школу и особенно не должен тратить это время на выпивку!       — Ты гребаный лицемер, — кричу я, — вы все чертовы лицемеры!       А потом все выливается наружу; все дерьмо, которое было у меня на уме с тех пор, как они свалили на меня это ужасное наказание. Я резко выплевываю список обвинений в быстрой последовательности, едва останавливаясь, чтобы вздохнуть: как Джастин все время попадал в неприятности, когда был молодым, как он это делает до сих пор, он все еще курит, даже когда я говорю ему прекратить, как отец был когда-то гребаным плакатом для детей, злоупотребляющих психоактивными веществами (они думают, что я не знаю этих вещей, но я знаю), как мамы говорят, что нужно общаться уважительно, но они никогда не просили меня объясниться, а просто наказывали и обращались со мной как с дерьмом. И, что хуже всего, как хранили огромный секрет, скрытый от меня на протяжении всего этого времени, и как же я, блядь, их ненавижу за это.       К концу моей тирады Мелани бледнеет. Она открывает рот, как будто собирается ответить, потом закрывает его, качает головой и захлопывает дверь моей спальни у меня перед носом. Я пинаю ее изо всех сил. Раздраженная более, чем когда-либо, Мелани кричит мне, чтобы я прекратил это. К сожалению, у меня мало шансов упиваться тем фактом, что мне удалось вывести ее из себя, потому что моя нога чертовски пульсирует. Я падаю на кровать и со стоном вжимаюсь в матрас, обеими руками сжимая ноющую ступню.       Когда боль проходит, я снова настраиваюсь на то, что происходит внизу. Слышу, как Линдси всхлипывает. Мелани разговаривает по телефону с папой. Я почти ничего не могу разобрать, по крайней мере до тех пор, пока она не кричит:       — На хуй твою дурацкую встречу, Брайан! Тащите свои задницы сюда к вечеру, или да поможет мне Бог…       Они решили, что сами со мной не справятся. Конечно, черт возьми. Я — огромная обуза для них, в конце концов. Это я в двух словах: огромная, хлопотная обуза. Они ясно дали это понять с тех пор, как посадили под домашний арест, но теперь, когда я слышу, как Мелани разговаривает с папой, это становится еще более болезненно очевидным. Разозлившись, я беру самый тяжелый учебник, какой только могу найти, и швыряю его в дверь.       — ГАС, ПРЕКРАТИ!!! — гремит снизу Мелани. Потом она снова заговаривает с папой, и у нее хватает наглости сказать ему: — Сегодня он перешел не одну черту, я даже не знаю, с чего начать.       Так значит, я не брежу. Я знаю, что сегодня облажался. Но ни за что на свете не позволю Мелани изображать меня злодеем во всем этом. Они тоже пересекли границу. На самом деле, если верить этим статьям, они пересекали границы практически всю мою жизнь, обманывая. Поэтому, сгорая от гнева, я ковыляю к своей двери, распахиваю ее и ору:       — ДА ПОШЛА ТЫ!!!       Весь дом замирает. А может, и весь мир тоже. Потом Линдси снова начинает плакать и Мелани плюет в трубку:       — Ты понимаешь, с чем мы имеем дело? Он твой сын, тащи свою задницу в Торонто.       Вот так всегда происходит, когда мне плохо. Я больше не ее сын, я папин, и только папин. Она меня всегда обвиняет в дерьмовом поведении. Я ненавижу это. И в ярости кричу:       — Ты не можешь выбирать когда я твой сын, а когда нет!       — Она не это имела в виду, — со слезами возражает Линдси. Я слышу, как она поднимается по лестнице. — Гас, пожалуйста, детка…       Детка! Мне тринадцать лет, а она все еще зовет меня «детка». Она все еще относится ко мне как к младенцу. Я так злюсь, что ничего не вижу. Прежде чем захлопнуть дверь так сильно, как только могу, ору:       — Хватит, блядь, опекать меня!       Слышу, как она снова заливается слезами, но не позволяю им добраться до меня. Я бросаюсь обратно на кровать и… достаю из заднего кармана пачку статей. Раз они не хотят говорить правду, мне просто придется разобраться в этом самому. ***       Я читаю, читаю и читаю, пока голова не забивается избытком ужасной информации. Даже тогда я отказываюсь останавливаться, продолжаю читать, хотя голова уже тупо болит и в статьях бессвязные сочетания одних и тех же слов: Атакован. Избит. Жестокость. Раненый. Искалеченный. Недееспособный. Выносливый. Продолжительный. Постоянный. Травмированный. Травмированный. Травмированный.       А потом — образы: опять эта картина, во всем ее ужасном великолепии. Место преступления скользкое от крови, очерченное полицейской лентой. Джастин, лежащий на больничной койке в окровавленных бинтах. Джастин в галерее, стоящий рядом со своими картинами, заставлял себя улыбнуться в камеру. Эти слова убивают меня и опустошают. Образы заполняют израненную пустоту криками боли. Голова начинает мучительно пульсировать. Я не могу этого вынести. Я не понимаю. Почему они никогда не рассказывали мне об этом? Как они могли лгать? Как они могли позволить тете Дафне сочинять какую-то волшебную романтическую сказку? Чертовски лживо позволять ей воспевать лирические песни о любви и поцелуях. Это была не сказка, это был гребаный кошмар, который не закончился «долго и счастливо», это кончилось тем, что Джастин оказался прямо на краю гибели.       Я помню версию Дафны наизусть с самого детства. Что ж, пора забыть ее. Изо всех сил стараюсь запомнить реальную версию событий. Слова сливаются воедино, пока не становятся одной огромной, уродливой, неразличимой массой: АтакованИзбитЖестокостьРаненыйИскалеченныйНедееспособныйВыносливыйПродолжительныйПостоянныйТравмированныйТравмированныйТравмированный.       Заканчиваю читать, когда слышу, что приезжают отцы. Я прячу под подушку все статьи, кроме одной. Пристально смотрю на нее в последний раз, взгляд останавливается на фотографии Джастина в больнице. С холодком, пробегающим по спине, я поспешно засовываю статью в задний карман. Потом спрыгиваю с кровати и на цыпочках подхожу к двери, чтобы подслушать.       — Ладно, — говорит отец хриплым голосом, — что такого охрененно важного, чтобы лететь незамедлительно?       Это заставляет меня пошатнуться. Он говорит так пренебрежительно, как будто перелет огромная проблема, а я нихрна не стою. Джастин раздраженно жалуется на сроки, которые пропустит из-за этого. Это так больно, что я едва могу дышать. Они действительно не хотят меня видеть? И не могут остаться здесь даже на одну гребаную ночь? Они не только лжецы, но и полные ублюдки. Я смотрю на книжную полку, третью снизу, где храню фотографии всех и каждого. Достаю одну из них, где папа и Джастин, и рассматриваю сквозь слезы, пока внизу отец и Мелани начинают ругаться о том, в чьей ответственности я нахожусь. Я смаргиваю непрошеные слезы (непрошеные, как и я) и бросаю фотографию в дверь. Стекло разбивается вдребезги. Их ругань с визгом прекращается.       — Ты понимаешь, что я имею в виду? — громко требует Мелани. — Ты даже не представляешь, каким он был в последнее время…       Чертовски ненавижу, когда Мелани говорит обо мне в таком тоне. Я не позволю ей безнаказанно ругать меня сейчас. Вылетаю из спальни и на полпути вниз по лестнице останавливаюсь, пристально глядя на всех четверых. Увидев меня, Мелани замолкает, я пользуюсь случаем, чтобы прервать ее:       — Я был «капризным», «грубым» и «подлым», ты это хочешь сказать? Но знаешь что? Я не лжец, как вы четверо.       — Гас, — плачущим голосом умоляет мама, — пожалуйста, милый…       — Пожалуйста, что? Пожалуйста, простить всех вас за ложь?! — я лезу в задний карман и вытаскиваю статью. — В восемнадцать лет на Тейлора жестоко напал одноклассник после выпускного бала. То нападение нанесло Тейлору значительную физическую и психологическую травму которая остается с ним и по сей день.       Я смотрю на них сверху. Краска сходит с лица Джастина, и мама сжимает его руку, продолжая беззвучно плакать. Мелани смотрит на меня так, словно я чертов Антихрист. Отец делает шаг вперед, подходит ко мне и протягивает руку.       — Дай сюда.       — Ни за что, — огрызаюсь я, — почему я впервые слышу об этом? Почему, черт возьми, вы все четверо лгали мне?       — Все не так просто, — отвечает он, — отдай мне статью.       На самом деле у него хватает наглости тянуться к ней, пытаясь выхватить из моих рук. Мудак презрительный. Я бросаю статью в него.       — Хорошо, забирай! Я уже прочел ее, как и миллион других, — я отворачиваюсь от отца и смотрю на Джастина. При виде его пепельного лица у меня скручивает живот, но я слишком зол, чтобы остановиться. — Полагаю, это объясняет твою больную руку, верно?       Джастин вздрагивает. Лицо отца темнеет.       — Не смей так с ним разговаривать. Извинись, — предупреждает он, шагнув ко мне.       Его голос не звучит рассерженным или злым, он требует странно спокойно. Что-то в этом меня прямо бесит. Сердито посмотрев на него, я выплевываю:       — Пошел нахуй.       Он отшатывается, как будто обжегся. Мелани и Линдси реагируют одинаково: у них отвисают челюсти, выпучиваются глаза, а потом они набрасываются на меня, крича в унисон:       — Гас!       — Не смей так разговаривать с отцом, — огрызается Мелани.       — Гас, извинись, — умоляет Линдси.       Противный голосок, который скрывается глубоко внутри меня, поднимается все выше и выше, выходя из глубины с жаждой отмщения. Внезапно я произношу самое ужасное, что когда-либо говорил:       — Перед кем, донором спермы? Никогда.       Я слышу собственные слова, и ловлю себя на мысли: «Неужели я только что это сказал?» Пока я осознаю произнесенное, время замедляется. Следующие мгновения ползут мучительно медленно. Первое, что до меня доходит — Линдси задыхается, ее голос звучит совершенно ошеломленно. Мелани в полном шоке переводит взгляд на отца. Я делаю то же самое и тут же жалею об этом — он смотрит на меня с болью, пронзившей лицо, так же резко, как красная краска пятнает ужасную картину Джастина. Потом лицо отца каменеет. Он выглядит подавленным. Я чувствую себя раздавленным. И ненавижу себя. Он поворачивается и выходит из комнаты. Я ненавижу себя еще больше. Джастин бросается за ним, посмотрев на меня в полном ужасе. Его взгляд вонзается мне прямо в живот. Это официально: я — чудовище. Неудивительно, что они все так меня ненавидят.       Мелани встает и показывает наверх. Ее тон более суров, чем я когда-либо слышал.       — Иди в свою комнату.       Я так потрясен, что замираю на месте. Они, кажется, истолковывают это как вызов. Повторяя Мелани, Линдси ледяным тоном приказывает, качая головой и печально глядя на меня:       — Делай, что говорят.       Мои конечности тяжелеют, наливаясь свинцом от чувства вины. Подъем по лестнице кажется невыполнимой задачей.       — Иди, — произносит Линдси дрожащим голосом, — сейчас же.       — Ты не спустишься, пока не будешь готов извиниться перед отцом, — предупреждает Мелани.       Извиниться перед папой кажется невозможным, поэтому я поднимаюсь по лестнице. С каждым шагом мой желудок все больше скручивает и выворачивает. В отдалении, на кухне, я слышу Джастина:       — Он не это имел в виду. Он любит тебя. Он тебя любит.       Он продолжает повторять это, как будто папа очень нуждается в убеждении. Я — чудовище, я — чудовище, я… монстр. В ужасе от самого себя, я делаю последние несколько шагов по коридору и баррикадируюсь в своей комнате, где уткнувшись лицом в подушку, рыдаю. Часть третья       — И что же ты сделал?       Тот, кто придумал сестер, был садистом. Тот, кто дал им доступ к заколкам для волос, еще больший садист. Джи-Ар снова пробралась в мою комнату с помощью отмычки и теперь не дает мне покоя. Я не обращаю внимания, и она зарывается под мои одеяла, срывая их с меня, а потом швыряет через всю комнату.       — Что. Ты. Сделал?       — Ничего! — я свирепо смотрю на нее. — Убирайся из моей комнаты!       Джи-Ар упирает руки в бока и выглядит точь-в-точь как Мелани. Это крайне неприятное зрелище.       — Ты должен рассказать мне, что сделал, чтобы всех так расстроить, — прищурившись, ледяным тоном требует она.       — Не понимаю, о чем ты говоришь, — упрямо твержу я, хватаю журнал с прикроватной тумбочки и лениво листаю его, — а теперь кыш отсюда, мошкара.       Конечно, с моей надоедливой маленькой мошкой-сестренкой все не так просто. Она берет с пола подушку и бьет меня ею по ногам.       — Мамочка не перестает плакать. Мама вся в гневе. Брайан выглядит как будто на него напал Дементор*.       — Зануда, — бормочу я.       Она снова бьет меня. Хочу сказать ей, чтобы она отвалила, но я уже и так далеко зашел — сегодня я потакал противному голосу внутри себя, и не хочу больше причинять вред. Поэтому застегиваю воображаемую молнию на губах и, отложив журнал в сторону, утыкаюсь лицом в подушку. Надеюсь, таким образом ни одно из уродливых слов, живущих в моей голове не выплеснется наружу. Джи-Ар снова опускает подушку на мои ноги, но на этот раз более мягко. И садится рядом.       — Джастин очень старается, чтобы все чувствовали себя лучше, но это не работает, и он выглядит так, будто вот-вот разрыдается. Они меня пугают.       Мне не нравится, как тихо звучит ее голос. Это напоминает о плачущей маме и Джастине, смотрящем на меня в ужасе, и папе… Не хочу думать о выражении его лица. Я отворачиваюсь и смотрю в стену. Джи-Ар кладет руку мне на плечо, как будто пытается утешить. Я этого не заслуживаю. Толкаю ее локтем и бормочу:       — Пожалуйста, просто уходи. Разве тебе некуда идти?       — Скоро за мной заедет мама Тары, — говорит Джи-Ар. Хоть я и смотрю на стену, я все еще чувствую ее сверлящий взгляд, — я собираюсь провести у нее все выходные… развлекайся с тем беспорядком, который сам устроил, как я догадываюсь.       Она швыряет в меня подушкой, поворачивается на каблуках и уходит. Я прижимаю подушку к груди и утыкаюсь лицом в руки. Вот так, лежа здесь, я чувствую себя лучше. И под «лучше» я подразумеваю, что ощущаю немного меньше ненависти к себе, хоть и на незначительную, самую крошечную частичку.       Я уже сто лет не ссорился с папой. Большую часть времени мы прекрасно ладим. С ним легко ладить. Он понимает меня, по крайней мере, настолько, насколько кто-то его возраста может понять кого-то моего. Вообще-то, мне кажется, мы довольно близки. Или, по крайней мере, были. Неужели я все испортил?       Лежа в полном одиночестве, я вспоминаю единственную настоящую ссору, произошедшую между мной и папой. Это было много лет назад, когда он сказал, что они с Джастином никогда не поженятся (у них явно есть тенденция быть нечестными со мной). Помню, как кричал на него и маму, пока не расплакался. Тогда я делал то же самое, что и сейчас — отсиживался в своей комнате и отказывался спускаться, по крайней мере, до тех пор, пока Джастин не пришел и все мне не объяснил. Но на этот раз Джастин не придет. Он, наверняка, ненавидит меня. Черт, давайте будем реалистами: он определенно ненавидит меня. Хуже всего то, что я не могу винить его, полностью заслужив это.       Время ужина давно прошло, но никто не появился. Чертовски ясно: они оставляют меня в покое. Если хочу спуститься вниз, я должен извиниться перед папой. Но как мне это сделать? С чего мне вообще начать? Что Джастин велел мне сделать в прошлый раз? Сказать, что я сожалею и люблю их. Это поможет все исправить? Это вообще сработает сейчас? Будет ли достаточно? В прошлый раз я сказал папе, что ненавижу его и что он глупый. На этот раз я назвал его донором спермы. Блядь! Ненавижу себя, ненавижу!       Стыд внутри меня так велик, что боюсь не встать с кровати. Даже если вылезу из постели, все равно не думаю, что когда-нибудь спущусь. И если каким-то чудом я все-таки дотащусь вниз, то не смогу встретиться с ними лицом к лицу и не думаю, что мои извинения будут стоить этого дерьма.       Но какой у меня выбор? Остаться здесь и умереть медленной, мучительной смертью от ядовитого чувства вины, которое я испытываю? Оставить отца думать, что я его не люблю? Я не могу этого сделать. Так что с сердцем, застрявшим в горле, крадусь вниз, стараясь не шуметь. Я проделывал это миллион миллиардов раз, и точно знаю, как и куда ставить ноги для обеспечения полной тишины. Это вид искусства, который я совершенствую с шести лет.       Вхожу в гостиную, и никто меня не замечает. Они все, расположившись на диване, смотря фильм, их внимание сосредоточено на другом конце комнаты, на экране, далеко от того места, где стою я. Мои глаза изо всех сил пытаются приспособиться к тусклому освещению; единственный свет льется из телевизора. Когда сцена становится ярче, свет заливает всех. Мелани и Линдси свернулись калачиком рядом друг с другом, как всегда. Обнимая Мелани за плечи Линдси держит папину руку. Он лежит в объятиях Джастина, а Джастин водит рукой по папиным волосам. Джи-Ар может быть полная зануда и заноза в заднице, но она была права — папа выглядит так, словно из него высосали всю его сущность. Я даже не думаю, что он видит фильм, кажется, он просто смотрит в пространство. Чувство вины змеей обвивается вокруг меня, крепко сжимая.       Однажды, я навещал папу и Джастина, когда мне было лет семь или восемь, и поранился, играя в парке. Я взбирался на скалу и был почти на вершине, когда потерял равновесие и упал. Одну минуту я был на вершине мира, а в следующую — кричал в куче листьев. Левая нога была вся в ссадинах и ранах. Джастин держал меня, пока папа промывал раны и перевязывал их. Я плакал, а Джастин обнимал и шептал: «Ты такой храбрый. Ты такой же, как твой отец».       Храбрость — это определенно название сегодняшней игры. Я медленно подхожу к дивану, все еще маскируя свое присутствие, подкрадываюсь на цыпочках по ковру. Перегибаюсь через спинку дивана и похлопываю папу по плечу. Он вздрагивает и смотрит на меня. Я чувствую, что все остальные тоже смотрят. Горячий румянец заливает мое лицо. Хочу взять папу за руку, но, может быть, мне не стоит этого делать. Я не чувствую, что имею на это право после того, что сказал. Я просто смотрю ему в глаза и шепчу:       — Прости. Мне очень жаль. Я люблю тебя.       Он выглядит так облегченно, что, кажется, вот-вот заплачет. Это превращает комок в горле в слезы на глазах. Папа хватает меня за руки, приподнимает, как будто мне все еще шесть, а не тринадцать, и тащит через диван. Я оказываюсь в его объятиях, и он прижимается ко мне. Я зарываюсь поглубже и плачу ему в грудь. Папа целует меня в голову и шепчет:       — Я люблю тебя, малыш.       — Я не это имел в виду, — бормочу я, когда три другие пары рук обвиваются вокруг нас, — правда, прости меня?       — Я знаю, — говорит папа, обнимая меня так крепко, что мы чувствуем себя одним человеком, — я люблю тебя.       — Мы все тебя любим, — говорит Линдси, сжимая меня почти так же сильно, как папа, — мы любим тебя, детка.       Всего несколько часов назад казалось, что нет большего унижения, чем то, что меня называют «деткой». Теперь меня успокаивает мысль, что она все еще может любить меня после того ада, который был в последние две недели, особенно после всего, что произошло сегодня.       Словно прочитав мои мысли, Джастин наклоняется ближе, убирает волосы с моего лица и твердо говорит:       — Мы правда любим тебя, Гасси.       В последнее время мне так трудно в это поверить. Я все еще испытываю трудности с пониманием некоторых вещей: почему они были готовы наказать меня так жестоко за одну глупую ошибку и, что еще хуже, почему они лгали и скрывали от меня правду. Но Джастин смотрит на меня с такой искренностью, что я не могу ему не верить. Пытаюсь улыбнуться, но мое лицо не слушается. Я слишком устал. Мне все еще больно.       Те уродливые слова кружатся и кружатся в моей голове:              АтакованИзбитЖестокостьРаненыйИскалеченныйНедееспособныйВыносливыйПродолжительныйПостоянныйТравмированныйТравмированныйТравмированный.       Изнемогая от усталости, я расслабляюсь в объятиях отца и закрываю глаза. Моя голова опускается на его грудь, где я могу слышать гул его сердцебиения. Он удовлетворенно вздыхает и крепко обнимает меня. Я снова чувствую себя маленьким ребенком, но, честно говоря, сейчас мне все равно. ***       После окончания фильма меня сразу отправляют спать со словами «это был долгий день» и «мы поговорим обо всем утром». Я предпочитаю идти молча, хотя меня так и подмывает напомнить, что сейчас только половина десятого, и я уже не маленький ребенок. Знаю, что они меня не послушают, и не хочу испытывать судьбу. Так что я иду в свою комнату. Хотя, черт возьми, я там точно не останусь. Слышу, как родители направляются к кабинету Мелани, именно там они всегда собираются для действительно серьезных дискуссий. Как только закрывается дверь и поворачивается замок, я крадучись выхожу из комнаты и направляюсь в тайный лаз. Я уже довольно большой, но все еще могу пройти сквозь него достаточно комфортно и тихо. Нахожу место позади кабинета Мелани и медленно сползаю вниз, пока не оказываюсь запертым в узком пространстве. Они, вероятно, будут разговаривать довольно долго, так что я могу попытаться устроиться поудобнее. Подтягиваю колени к груди и кладу на них подбородок, а затем настраиваюсь на то, что говорит Джастин.       Его тон сдержан, но в нем есть легкая нотка отчаяния, которая возбуждает мой интерес.       — Я должен повторить, что всегда думал, что это был непропорциональный ответ.       — Джастин, пожалуйста, — рявкает Мелани, — ему тринадцать. Он слишком молод, чтобы пить, и все же достаточно взрослый, чтобы понимать. Мы должны были наказать его.       — Я никогда не говорил, что мы не должны наказывать его, только сказал, что выбранное наказание было несоразмерным! Гас и Руби — замечательные дети.       Я почти слышу, как Мелани качает головой.       — Если мы хотим, чтобы они оставались замечательными детьми…       — То должны наказывать их со смехотворной суровостью, пока они полностью не отдалятся от нас и не переполнятся обидой?       Пока Мелани и Джастин продолжают спорить, я чувствую легкий укол вины. Я был так же жесток к Джастину, как и к остальным, но, очевидно, не должен был. Мне следовало догадаться, что он будет на моей стороне. Джастин всегда прикрывает мне спину.       К счастью, их перебранку вскоре прерывает мама, которая тихо произносит:       — Я согласна с Джастином. Это было слишком тяжело для него.       — Линдси! — похоже, Мелани шокирована. — Посмотри, что он сделал сегодня!       — Мы можем вкратце остановиться на этом? — похоже, папа здорово разозлился. — Какого хрена он вообще смог добраться до архива? Разве он не заперт?       — Заперт, — оправдывается мама, — конечно же заперт. Но Гас знает, где хранятся ключи.       — Ну, тогда, — усмехается отец, — почему бы просто не дать ему письменное приглашение?       — Я запираю его каждый день! И не могу оставить без возможности выбраться. Что, если возникнет чрезвычайная ситуация?       — Насколько я знаю, выход не через архив! Почему ты оставила ему этот ключ?!       Я слышу, что мама и папа все больше сердятся друг на друга. К счастью, вмешивается Джастин. Джастин всегда знает, когда вмешаться.       — Разве мы не отклонились от темы? Послушайте, очевидно, что нам придется поговорить с Гасом о том, что случилось той ночью. Теперь пути назад нет. — Это больно. Неужели он действительно хочет вернуться? Почему он хочет скрыть это от меня? Я думал, что мы с Джастином доверяем друг другу. Наступает долгая пауза, которая звучит так ужасно напряженно, что у меня мурашки бегут по коже. Наконец, Джастин продолжает: — Оставьте выпускные дела нам с Брайаном. Почему бы не сосредоточиться на том, как мы собираемся исправить эту ситуацию?       Мелани усмехается:       — Ты имеешь в виду ситуацию, когда наш тринадцатилетний ребенок прогулял школу и напился со своей тринадцатилетней подружкой? Кстати, я уже говорила, что им по тринадцать?       — Ситуацию, в которой Гас ненавидит нас четверых до чертиков, потому что мы были слишком строги к нему!       И снова Мелани и Джастин начинают препираться, по крайней мере, до тех пор, пока Линдси тяжело не вздыхает, говоря:       — Мел, перестань. Джастин прав. Он не стал бы так себя вести, если бы мы не набросились на него с такой силой.       — Что ты предлагаешь? — спрашивает Мелани, и в ее голосе слышится одновременно скептицизм и смирение. Я не виню ее — мама теперь на стороне Джастина, и я готов поспорить на все, что у меня есть, что папа может присоединится к ним в любую секунду.       — Я думаю, он может поехать в Нью-Йорк, — говорит мама так тихо, что я почти скучаю по ней. — Это не справедливо держать его далеко от вас двоих. И действительно… в конце концов, разве мы не наказываем и вас тоже?       — Я всегда так думал, — говорит папа с горечью в голосе.       — Не то чтобы мы планировали дать ему полную свободу, — торопливо замечает Джастин, — он все еще должен быть наказан. У нас будут те же правила: никаких гаджетов, и он будет ходит с одним из нас на работу, так что будет под контролем.       — По-моему, звучит неплохо, — говорит мама.       У меня нет рентгеновского зрения или чего-то еще, но я гарантирую, что она улыбается и кивает Джастину. Похоже, они сидят близко друг к другу, так что, наверное, держатся за руки. Мама и Джастин всегда поддерживают прочный союз. И это довольно мило, в отличии от Мелани и отца, когда кажется, что я прыгаю с шестом между тем, чтобы счесть их отношения забавными, и чертовски раздражающими.       Как я и предсказывал, папа встает на их сторону.       — Я думаю, это звучит здорово. Мы дадим понять, что если он напортачит, то сразу же вернется сюда. Или в Питтсбург, чтобы остаться у Деб до конца лета. Поверьте тому, кто научился на собственном горьком опыте: она не терпит, когда пьют несовершеннолетние.       — А она тебя хоть раз ударила? — спрашивает Джастин, смеясь.       Мелани фыркает:       — Можно только надеяться.       Папа на это ничего не говорит. Чутье подсказывает мне, что он их обоих сбивает с толку.       — Так мы договорились? — с надеждой в голосе спрашивает мама.       Мелани вздыхает, как будто пережила большое напряжение, и устало говорит:       — Хорошо. Попробуем мягкосердечный подход…       — Сострадательный подход, — огрызается Джастин.       Бьюсь об заклад, что она на него даже не взглянула.       — И мы отпустим его в Нью-Йорк. Но вам лучше убедиться…       — Мы позаботимся об этом, — обещает папа.       Я молчу, пока они прощаются и выходят из кабинета. Джастин и папа выходят последними. После некоторого молчания Джастин тихо спрашивает:       — Ты идешь спать?       — Через минуту, — отвечает папа. Мне кажется, я слышу, как они целуются. Они всегда целуются, эти двое. Как будто это их основная форма общения или что-то в этом роде.       Когда шаги Джастина удаляются из кабинета в коридор, я слышу, как скрипит папин стул. А потом — какого хрена? — кажется, он приближается к стене. Черт. Нет никакого способа, чтобы он… Тук-тук-тук. Блядь. Он знает, что я здесь. Клянусь, отец — всезнающее существо. Иногда это производит на меня впечатление, но сейчас у меня мурашки по коже бегут. Откуда он знает?! Когда я крадусь обратно из тайного лаза, он ждет меня, прислонившись к стене напротив, заложив руки за спину и подняв брови.       — Слышал что-нибудь интересное, сынок?       — Я рад, что поеду в Нью-Йорк, — говорю я, победно улыбаясь.       Криво ухмыляясь, он качает головой.       — Только не забудь изобразить удивление, когда лизуньи объявят об этом завтра.       — Перестань их так называть, — ворчу я, содрогаясь от болезненных воспоминаний, которые вызывает этот термин. Папа ухмыляется без малейшего намека на сожаление. Когда я делаю шаг в его сторону, он протягивает ко мне руку и стряхивает пыль с моей рубашки и волос. Я хватаю его за руку и протягиваю свои пальцы сквозь его. Ухмылка исчезает с его лица, но тут же сменяется слегка неуверенной улыбкой. Я подношу его руку к губам и нежно целую, а затем ныряю в его объятия. Его руки крепко обхватывают меня. Теперь я достаточно высок, чтобы уткнуться лицом ему в плечо. Его рука останавливается на затылке, прижимая меня к себе. Пряча лицо, я шепчу: — Я люблю тебя, папа.       Он целует меня в макушку и шепчет в ответ:       — Я тоже тебя люблю. Часть четвертая       На следующий же день мои отцы забирают меня в Нью-Йорк. Но это чертовски сложный процесс. Прежде чем мне разрешают уехать, я вынужден сидеть на часовом «семейном собрании», где приходится заново выслушивать о моих недавних неудачах. Прогулах. Питье. «Плохом отношении». Взломе архива. Я почти возражаю, что ничего не «взламывал», потому что у меня был ключ, но Джастин толкает меня ногой под столом. Смотрю на него, и он слегка качает головой, так что это практически незаметно. Я закрываю рот и мысленно делаю пометку поблагодарить его позже. Он, наверное, в миллионный раз спасает мою задницу. Трудно заставить рот оставаться закрытым до конца разговора, поскольку я не согласен с этим на девяноста пять процентов того, что они говорят, но смириться с их ханжеской чепухой предпочтительнее, чем раскидать все дерьмо и попасть в еще большие неприятности. Я вижу Нью-Йорк на горизонте и не позволю ему ускользнуть. Когда они, наконец, заканчивают говорить свою часть, Джастин наклоняется и пристально смотрит на меня:       — Ты ничего не хочешь сказать, Гасси? — Это как музыка для моих ушей. Мамы никогда не спрашивали меня об этом — они перепрыгивали от упреков, что я облажался до наказания, не задумываясь о том, почему мы с Руби сделали то, что сделали. Я благодарно улыбаюсь Джастину, он улыбается в ответ. — Мы слушаем.       Они слушают. Я вдруг очень четко осознаю, что четыре пары глаз прикованы ко мне с различными выражениями заинтересованности. Мама выглядит обеспокоенной, Мелани — немного настороженной, Джастин кажется очень понимающим, а папа, как и следовало ожидать, относится ко всему этому безразлично. Это немного тревожно после двух недель изоляции и игнорирования. Я пытаюсь адаптироваться, сажусь прямо и начинаю:       — Мне жаль, что так получилось вчера. Правда, — я смотрю на папу, и он кивает. Даже если это малейший жест, но он меня успокаивает. Так что я продолжаю: — Но мне было очень больно, когда вы так реагировали. И мне было больно, что вы утаивали это от меня. Вы всегда говорите, что мы должны уважать друг друга, и доверять друг другу… но разве это не должно идти в обе стороны?       — Так и должно быть, — говорит мама, протягивая руку через стол, чтобы коснуться моей, — как насчет того, что мы все пообещаем стать лучше?       — Хорошо, — соглашаюсь я.       Я смотрю на каждого из них, и они тоже кивают и соглашаются. Я улыбаюсь, встаю и радостно спрашиваю:       — Теперь мы можем ехать или как?       Джастин и папа фыркают и качают головами от удовольствия. Мама встает, за ней поднимается Мелани, и очень торжественно говорит:       — Еще одно.       Когда они с Мелани приближаются ко мне, я готовлюсь к худшему. И что же это будет? Браслет на лодыжку? Нет, это недостаточно надежно. Им, наверное, больше понравятся эти GPS-имплантаты. Возможно, Мелани держит за спиной один из этих инжекторных пистолетов. Нет, все еще более садистски. Это хорошая старомодная атака объятиями. Тьфу. Они наносят максимальный урон: сжимая меня, целуя, ероша волосы, ласково воркуя. Я смотрю на папу и Джастина, моля о спасении, но они ухмыляются и смеются. Засранцы. Наконец, мама и Мелани выпускают меня из своих объятий, и Мелани целует в лоб.       — Люблю тебя, кексик.       Она не называла меня так с тех пор, как мне исполнилось пять. Я прищуриваюсь и смотрю на нее. Она оставляет еще более нежный поцелуй на моем лбу. Мелани никогда не дерется честно. Затем она кладет свои руки на мои плечи и толкает меня назад, обратно в мамины объятия. Мама обнимает меня и шепчет:       — Мы все любим тебя. И никогда не перестанем любить.       Я смотрю на папу и Джастина. Они уже не смеются. Джастин снова кивает, а папа поднимает брови и улыбается, подписывая улыбкой мамину клятву. Все одиночество и разочарование от того, что происходило две недели, исчезают. «Мы никогда не перестанем тебя любить». Слова, которые надо запомнить, я считаю. ***       По приезду в Нью-Йорк, я снова чувствую себя по-настоящему счастливым. Сегодня утром было лучше, но, в любом случае не совсем хорошо. Мне кажется, я уже начал забывать, что такое счастье. Но потом мы приземляемся, едем домой, возвращаемся в квартиру папы и Джастина, и… вот оно — счастье. «С возвращением, — думаю я, улыбаясь про себя, — постарайся не исчезать так надолго, ладно?»       Папа сразу же исчезает, объясняя, что ему нужно разобраться с некоторыми рабочими делами. Думаю, это правда. Во мне все еще таится неуверенность, этот крошечный, подозрительный голосок, который шепчет: он правда меня простил? По дороге из аэропорта я снова попытался извиниться и он пожал плечами, шутя, что я «генетически предрасположен» к такому поведению. Джастину по какой-то причине это показалось забавным. Потом папа велел мне перестать извиняться и сказал, что мне больше не нужно сожалеть. Легче сказать, чем сделать! Боюсь, что мне придется сожалеть о том, что наговорил всю оставшуюся жизнь.       Потонув в чувстве вины, я ищу Джастина. Он занят ужином. Я прокрадываюсь на кухню и с удовольствием узнаю, что он готовит мое любимое блюдо. Я вдыхаю восхитительный аромат макарон с сыром; это так хорошо, что почти вызывает кайф. Мамы готовят свои любимые блюда и блюда Джи-Ар уже несколько недель. Я соскучился по собственной любимой еде. Чувствуя себя еще счастливее, сажусь рядом с Джастином за остров. Он бросает быструю улыбку в мою сторону и возвращается к нарезке овощей для обязательного салата. Я молча беру миску и складываю в нее нарезанные овощи. Джастин снова улыбается мне.       — Спасибо, Гасси.       — Не за что.       Пока я жду, когда он закончит с помидорами, беру его айпод и включаю наш любимый музыкальный репертуар. На лице Джастина расцветает улыбка. Это совершенно заразно. Мне не нужно задаваться вопросом, простил ли меня Джастин — это очевидно. Я наклоняюсь ближе к нему и толкаю, довольный, когда он толкает меня в ответ. Это установившаяся практика с тех пор, как мне было шесть лет: мы готовим салат вместе, работая в совершенной гармонии, все это время поем и танцуем под нашу любимую музыку. Но это еще не все составляющие. Я жду его, и жду до тех пор, пока, наконец, он не появляется.       Отец возникает в дверях и останавливается, прислонившись к косяку, наблюдая за нами таким мягким взглядом, который, как однажды сказал мне Джастин, мало кому удается увидеть. Теперь все кажется идеальным. Я улыбаюсь папе, и он улыбается в ответ. Это поднимает мое счастье на новый уровень. ***       После ужина ощущение счастья переходит в свободное падение. Пока папа убирает тарелки, Джастин приглашает меня присоединиться к нему в гостиной. В Нью-Йорке это место для действительно серьезных разговоров. Он садится на диван, а я устраиваюсь в кресле. Пока мы ждем папу, я внимательно наблюдаю за Джастином. Он пытается выглядеть спокойным, но ясно, что это совсем не так: плечи напряжены, губы плотно сжаты, он смотрит на книжную полку с отсутствующим выражением лица.       — Не обязательно этого делать, — говорю я, и страх скручивается у меня в животе, — ничего страшного, если ты не хочешь говорить об этом.       Джастин качает головой.       — Мы должны. Пора быть честными с тобой.       Я глубже погружаюсь в кресло. Джастин резко встает, подходит к книжной полке и возвращается с фотоальбомом, протягивая его мне.       — Версия, которую ты слышал от тетушки Дафны, не была абсолютной неправдой, просто чтобы ты знал. Взгляни на это.       Фотоальбом маленький, тонкий и ярко-желтый, с морем разноцветных тюльпанов по всей обложке. Я открываю его и листаю. Там нет никаких фотографий папы (почему бы и нет?) но сотни Джастина и Дафны. Они радостно улыбаются, и я вспоминаю то, что всегда говорила Дафна, когда рассказывала мне сказочную историю: «Это была одна из самых счастливых ночей в нашей жизни». В конце лежит записка от Дафны. Своим кудрявым почерком, окруженным сердечками и улыбающимися рожицами, она написала: «Немного, чтобы «запомнить». Я всегда буду помнить об этом за нас обоих. С любовью навсегда, Дафна».       — Что это значит? — я бросаю взгляд на Джастина.       Подходит отец и присоединяется к нам, садясь рядом с Джастином, так что между ними не остается ни дюйма пространства.       — Я не помню той ночи, — тихо говорит Джастин, — только кусочки и фрагменты вернулись ко мне с годами, но по большей части, она исчезла. — Мой желудок сжимается. Я опускаю голову и смотрю на записку Дафны, борясь с комком, который образуется у меня в горле. Неожиданно, Джастин продолжает: — Полагаю, ты многое узнал из статей.       — Да, — говорю я, чувствуя угрызения совести, — извини.       — Не надо, — вмешивается папа, — мы понимаем.       Я никогда раньше не слышал такого голоса. Он пугающе пустой. Крепко прижимая к себе фотоальбом, я смотрю на них. Краска снова отхлынула от лица Джастина, и папино лицо затуманилось. Они держатся за руки, но не так, как всегда — это скорее мертвая хватка, чем что-либо еще. Честно говоря, я беспокоюсь за циркуляцию их крови. Папа делает глубокий вдох, медленно и осторожно, прежде чем неровно выдохнуть. Я смотрю на него и вижу, что глаза у него влажные. Он делает паузу, затем начинает говорить.       Это так же ярко, как рассказ Дафны, но на этом сходство заканчивается. Папина версия событий уродлива, страшна и душераздирающа. Я словно вижу все это: Джастин и папа целуются, папа смотрит, как Джастин уходит, какой-то псих преследует Джастина, размахивая битой. Джастин вмешивается, чтобы сказать, что папа пытался спасти его, но я слышу панический крик отца, звенящий в голове. Он отдается эхом, попадая в ритм с этими ужасными словами:       АтакованИзбитЖестокостьРаненыйИскалеченныйНедееспособныйВыносливыйПродолжительныйПостоянныйТравмированныйТравмированныйТравмированный.       Здесь нет красивых огней. Здесь нет пустого танцпола. Нет песни о любви, и нет счастливого конца в поле зрения. Эта история одинока, мучительна и навязчива. Я бы хотел, чтобы Дафна была рядом, держала меня в своих объятиях и улыбалась своей прекрасной улыбкой, но ее нет. Вместо этого я остаюсь наедине с папой и Джастином, которые выглядят так, будто увидели привидение. И боль, кровоточащая через каждое их слово. Я хочу, чтобы это прекратилось, но как я могу признаться в этом? Я сам это начал. В конце концов папа замолкает и опускает голову. Его чувство усталости заразительно. Джастин смотрит на меня очень долго, а потом мягко спрашивает:       — У тебя есть какие-нибудь вопросы?       Да, но я бы не хотел. У меня в голове рой неловких вопросов, но я знаю, что большинство из них не следует задавать — ответы не принесут мне ничего хорошего. Поэтому я борюсь с желанием задать большинство из них и выбираю один наименее вредный, я надеюсь:       — У тебя остался шрам? — Джастин кивает. — Можно посмотреть?       Он колеблется, потом снова кивает. Я встаю и медленно подхожу к нему. Он проводит рукой по волосам, отодвигая их в сторону. Я наклоняюсь ближе и внимательно всматриваюсь. Это занимает у меня какое-то время, но потом я нахожу его. Это крошечная закорючка из бледной, скомканной плоти, такая выцветшая, что ее почти не видно. Я провожу по нему указательным пальцем, познавая через прикосновение; искривленное, слегка выступающее образование. Пока я его отслеживаю, Джастин осторожно и тихо сглатывает. Я смотрю на него, в его глазах стоят слезы. Перестаю прикасаться к шраму, кладу руки на его дрожащие плечи и очень нежно целую это место, затем опускаюсь рядом на диван и притягиваю его в объятия. Джастин целует меня в лоб, оставляя на нем несколько слезинок. Я чувствую их влагу в своих волосах.       — Мы скрывали это, не потому что не любим тебя, не доверяем или не уважаем, — говорит папа подрагивающим голосом, — а потому что это… это было ужасно.       — И нам обоим было очень трудно справиться с этим, — признается Джастин, крепко обнимая меня, — мы не были уверены, что ты сможешь.       — Я смогу, — я говорю это как обещание, но оно кажется фальшивым. Я прячу лицо на плече Джастина, чтобы не выдать себя, — я справлюсь, все будет в порядке.       — Хорошо, — бормочет Джастин, его объятия становятся чуть крепче, — если что-то изменится, дай нам знать. ***       Лучше не становится. После того как меня отправляют спать, я лежу, уставившись в потолок, и не могу заснуть. И не могу продолжать лгать, не могу притворяться, что со мной все в порядке. Знаю, что они не хотят, чтобы я притворялся, поэтому и я не хочу. Выбираюсь из кровати и иду их искать. В квартире темно, значит, они тоже отправились спать. Это рано для всех нас, но сегодня был еще один очень длинный день, а завтра будет еще длиннее. Завтра я продолжу свое наказание в «Киннетике». Это должно быть… интересно.       Я подхожу к их комнате, надеясь, что они еще не спят и, что более важно, ведут себя прилично. С этими двумя никогда не знаешь наверняка. Однако дверь слегка приоткрыта, что я воспринимаю как хороший знак. Я уже собираюсь стучать, но замечаю какое-то движение. Подкрадываюсь ближе, так что могу заглянуть через щель в комнату, и вижу их: далеко в другом конце, прямо у окна, папа и Джастин. Они танцуют. В комнате почти темно, если не считать слабого лунного света, пробивающегося сквозь окно. Джастин прячет лицо у папы на шее. Глаза папы закрыты, и его лицо выглядит уставшим. Я замечаю что-то блестящее в лунном свете. Это обручальное кольцо Джастина. Его левая рука сжата в правой руке папы, и папа нежно поглаживает кольцо по окружности. Держась в тени, я некоторое время наблюдаю за ними. Они, обнявшись, покачиваются в медленном, но плавном танце под лунным светом. Я смотрю на них, пока образ не отпечатывается в моем сознании. Потом ложусь в постель и сразу засыпаю. ***       К сожалению, в моей памяти запечатлелись и другие образы: лента с места преступления, заляпанный кровью асфальт, разбитое и окровавленное лицо Джастина. Эти образы атакуют меня со всех сторон, в паре с навязчивыми звуками: папа кричит, бита ударяется о кость, и почему-то, хуже всего, тишина. Джастин и тишина. Почти гробовое молчание Джастина.       Я просыпаюсь от кошмара в четыре утра. Часы у моей кровати сверкают красными цифрами, которые я едва разбираю сквозь слезы. Может быть, поэтому они так долго скрывали это от меня — я не могу справиться с этим сам. Я действительно, действительно не могу. Не хочу, чтобы они знали, но должен сказать, знаю. Но в конечном итоге они будут винить только самих себя. Поэтому я беру телефон и звоню тете Дафне. Она отвечает на втором гудке:       — Гас? Что случилось? Ты в порядке?       — В порядке, — бормочу я, вытирая слезы, не хочу, чтобы она знала, что я плачу, — я тебя разбудил?       — Нет, — тихо смеется она, — жизнь врача, я еще не сплю. Вообще-то я как раз возвращаюсь домой.       — У тебя есть минутка?       — Для тебя всегда.       Я слышу, как ее ключи поворачиваются в замке, а потом дверь со скрипом открывается и со щелчком закрывается. Дафна вздыхает в трубку:       — Слышала, твои отцы поведали о выпускном вечере.       — Все было совсем не так, как ты рассказывала, — бормочу я, борясь со слезами.       — Да, — она сглатывает, потом судорожно вдыхает, — но это не значит, что мой вариант менее реальный, ты ведь это знаешь, правда?       Я думаю о папе и Джастине, обнимающихся, покачивающихся, танцующих. Я вытягиваю этот образ на первый план, закрывая свой разум от других, которые прячутся вокруг:       — Это был тот, который остался.       — Точно, — говорит Дафна, и в ее голосе звучит живая улыбка, — погоди, Гасси, мне просто нужно влезть в пижаму.       Пока жду, я смотрю на свою тумбочку, на фотографию папы и Джастина, когда они ездили в Италию. Оба радостно улыбаются в камеру; я представляю, что они улыбаются мне. Это немного помогает. Когда Дафна возвращается на линию, я тихо говорю:       — Эй, Дафна?       — Да?       — Ты расскажешь мне эту историю еще раз?              — Конечно, расскажу. — Дафна делает глубокий вдох. Я тоже, хотя у меня все саднит от попыток сдержать слезы. Я слышал эту историю так много раз, что знаю ее наизусть. Хотя я и пытался забыть ее вчера, он она все еще сидит в моем сознании. Если закрою глаза, то смогу себе представить, как папа и Джастин танцуют и целуются на всеобщее обозрение. Я закрываю глаза и… представляю это, напоминая себе, что это та часть, которая останется. Дафне требуется некоторое время, чтобы заговорить, и когда она заговаривает, я снова плачу. Дафна (которая, как я подозреваю, так же, как и папа, является всезнающим существом) — мудрая и достаточно добрая, чтобы не комментировать это. Я делаю еще один глубокий вдох и готовлюсь слушать. Её нежный голос наполнен теплом, которое течет прямо через меня, Дафна начинает: — Давным-давно… *Дементоры (англ. Dementor)) — слепые выдуманные существа из мира Гарри Поттера, которые питаются человеческими, преимущественно светлыми, эмоциями. В особых случаях, если предоставляется такая возможность, дементор высасывает душу человека, примыкая ко рту жертвы (отсюда возникло название «поцелуй дементора»). Человек после этого перестаёт существовать как разумное существо, оставаясь живым, пока живо его тело. Поцелуй дементора считается самым страшным видом казни.