В поисках чего-то важного

Краткое содержание: Брайан вынужден беспомощно наблюдать, как перед глазами разворачивается еще один кошмар. Брайан       Есть определенные моменты, которые не покидают меня, как бы я ни старался их стряхнуть. Моменты — яснее, чем все остальное, затесавшиеся в тайники моего разума. Мгновения, которые возвращаются без всякого предупреждения, переполняют бочку, и она со скорость врезается в мою грудь, сокрушая и калеча.       Когда он получил битой по голове.       Свист биты, рассекающей воздух, звук удара о череп. Мой последний мимолетный взгляд на него, прежде чем все полетело к черту. Звук падения. Меня не было рядом, чтобы поймать его.       Когда я увидел его выходящим из взорванного «Вавилона».       Он был весь в крови и грязи, воняло дымом и запах смерти витал в воздухе. По крайней мере, он был жив, и, условно говоря, в порядке.       Они будят меня… будят в спокойные минуты, они гноятся внутри, ожидая удобного момента. Я так чертовски боюсь потерять его. Я пытался рассказать, и, может быть (только может быть), у него есть какая-то идея, но мне интересно, сможет ли кто-нибудь когда-нибудь понять, насколько глубок этот страх.       Однажды августовской ночью это снова наваливается каменной стеной. Город, блядь, раскален до предела, пылает днем и ночью. Мы танцуем, без рубашек, и мне чертовски хочется скинуть штаны от жары. Джастин не стал бы возражать; на самом деле, он даже поощрил бы это. Он разворачивается в моих объятиях, прижимаясь скользкой спиной. Я целую его ухо, подбородок, шею. Достаю таблетки из переднего кармана и протягиваю две. Одна падает на пол. Блядь. Еще есть время купить другую. Я наклоняю голову Джастина назад, и он открывает для меня рот. Я кладу таблетку на его язык. Он засасывает мой палец в рот и ласкает его, слегка улыбаясь. Я смеюсь ему в ухо и шепчу:       — Ты чертова дразнилка, — он хватает меня за руку, прижимает ее к груди и проглатывает таблетку. Я целую его, — пойду куплю еще одну. У меня есть границы, и одна из них заключается в том, что я не проглочу таблетку, которая лежала на полу клуба.       — Как это было бы нелепо, — усмехается он.       Я снова целую его и осматриваю клуб; дилер ловит мой взгляд и кивает в сторону туалетов.       — Не задерживайся, я ждал всю неделю, чтобы потанцевать с тобой.       — Да, дорогой, свет моей жизни, — протягиваю я, и он отталкивает меня. Я показываю ему язык, и пробираюсь через липкие массы.       Эта маленькая запасная таблетка опустошает мой кошелек, но она стоит того умопомрачительного траха, который мы устроили прошлой ночью. Всю неделю он был рабом в галерее и мои клиенты держали меня за яйца, не давая нам дышать и еще меньше трахаться. Дилер сурово смотрит на меня, когда я протягиваю ему деньги. Он пересчитывает их дважды, а затем протягивает продукт. Кивнув, я засовываю пакет в карман и выхожу обратно. Я передам его Джастину и пусть он скормит ее мне. Я пососу его пальцы и посмотрю, насколько ему это понравится; сможет ли он выдержать такую дразнящую пытку. Хитрый маленький засранец.       На танцполе полно мужчин: танцующих, трущихся друг о друга, извивающихся синхронно. Джастина обычно легко найти — нужно только отыскать блондинистую макушку. Но его нет там, где он был. Где мы остановились? Это было возле бара или ближе к кабинке звукорежиссера?       Мне кажется, я слышу, как он зовет меня по имени, но умца-умца оглушает, и все, что доносится до слуха, — это очень слабый звук. Тела раскачиваются и скользят вокруг меня. Я снова слышу этот слабый крик, и волосы на моей голове шевелятся и встают дыбом на затылке. Что-то скручивается в животе. Толпа не то чтобы расступается, но в центре танцпола сгрудилась какая-то масса. Они склоняются вокруг чего-то. Вот откуда доносятся крики. Я бросаюсь к ним.       — Блядь, он реально готов, — кричит один парень.       Я отпихиваю его в сторону, и это действительно Джастин. Он наполовину лежит на полу, но несколько парней поддерживают его. Но это не первое, что я замечаю. Первое — это челка, спадающая с лица и открывающая глаза. Они закатаны, видны только белки, рот открыт, и он задыхается, пуская слюни, дыхание поверхностное и судорожное. Я выкрикиваю его имя. Парни, держащие его, смотрят на меня и начинают быстро объяснять:       — Он потерял сознание…       — Его начало трясти, и он весь побелел…       — Он что-нибудь принял? Что он принял?       — Звоните в ебаную скорую! — кричу я им. Они помогают мне поднять Джастина на руки, и он повисает в безвольном месиве безжизненных конечностей.       Толпа вокруг нас начинает рассеиваться. По меньшей мере, трое парней достали свои телефоны и звонят в службу спасения.        Один говорит другим, чтобы они тоже звонили:       — Чем больше звонков, тем быстрее приедут!       Это звучит ужасно дерьмово, но кто я такой, чтобы спорить? Клуб гудит, парни выхватывают свои телефоны, пытаясь помочь нам. Я сосредотачиваюсь на Джастине, но он не реагирует.       — Скорая уже едет, — говорит кто-то, — они скоро будут здесь.       «Скоро» — недостаточно хорошо, не тогда, когда Джастин лежит безвольной куклой в моих объятиях, его руки болтаются за спиной, а закатившиеся глаза смотрят куда-то в потолок. Я слышу стук летящей биты. Помню кровь и грязь по всему лицу. Повторяю его имя снова и снова, но он меня не слышит.       Кто-то кричит «Нет», и продолжает кричать, как какое-то гребаное раненое животное, и только когда кто-то начинает успокаивающе поглаживать мою спину, понимаю, что это я. ***       Как назло, Дженнифер находится на полпути через Атлантику, когда Джастин попадает в больницу. Она летит с Молли из Европы и еще не скоро приземлится, а ее сын, возможно, умирает. Джастин нуждается в ней, как и я. Я опускаюсь в жесткое больничное кресло и жду, жду, жду, вспоминая, как ждал раньше, как был напуган и опустошен, и чувствую, что все это возвращается волнами, которые грозят поглотить меня целиком.       Когда, наконец, кто-то приходит за мной, и меня впускают к нему, я пытаюсь убедить себя, что все будет хорошо. Он лежит на кровати с торчащими отовсюду трубками, с пепельно-серым лицом и закрытыми глазами. Он похож на смерть. Я чувствую это.       Врачи уверяют, что с ним все будет в порядке, что ему повезло, но мне это ничего не дает. Я буду уверен, что все в порядке только когда он проснется. И тогда я поверю, что нам повезло. Но сейчас он лежит без сознания в лабиринте трубок и совсем не похож на моего Джастина. Я едва узнаю его вообще. ***       Он просыпается на следующее утро, и я с облегчением признаю, что везение существует. Доктор тихо разговаривает с ним, пока медсестра вынимает трубки. Он предупреждает об опасности незаконных веществ. О постельном режиме в течение нескольких дней, и об осторожности. Джастин слушает, кивая и бормоча что-то в знак согласия, но его глаза не отрываются от меня. Я сутулюсь, вжимаясь в кресло, желая, чтобы дальний угол комнаты поглотил меня целиком.       Я скормил ему эту чертову таблетку.       Когда доктор и медсестра уходят, Джастин улыбается и похлопывает по кровати. Это не его улыбка. Лицо все еще серое, а глаза унылые и усталые. В этой комнате нет ни намека на солнечный свет.       Я поднимаюсь и бреду к нему, пытаясь найти свои ноги, убедиться, что они подо мной. Но не сажусь на кровать, как ему хотелось бы, опускаюсь в кресло рядом и беру его руки в свои.       — Все в порядке, — говорит он, поглаживая мои запястья большими пальцами. Голос у него хриплый и усталый, наверное, из-за всех этих отвратительных трубок, — я в порядке.       Не могу смотреть на него. Целую костяшки пальцев и прижимаюсь лицом к его ладони. Он протягивает пальцы сквозь мои волосы и легонько гладит их.       — Я в порядке, — повторяет он шепотом, — Брайан, посмотри на меня, я в порядке.       Пересиливаю себя и смотрю на него, извиняясь. И извиняюсь. И извиняюсь. Он пытается остановить меня, но это я скормил ему эту ебаную таблетку. Так же как и ту первую, еще в «Вавилоне» миллион гребаных лет назад, и эту, что чуть не убила его прошлой ночью. Он все время твердит, что с ним все в порядке, но что, если это не так?       Я наклоняюсь, обнимаю его за талию, и закапываю свое лицо на его груди. Джастин переплетает свои пальцы в моих волосах, прижимает меня к себе и шепчет снова и снова:       — Я в порядке.       И я плачу. Его голос срывается, похоже, он напуган. Я его не виню. Я сам чертовски напуган, это справедливо, что он тоже боится. ***       Очевидно, «дома», как Деб все еще называет Питтсбург (как долго мы с Джастином, блядь, должны прожить в Нью-Йорке, пока она не поймет, что там наш дом?!), жива еще легенда о Брайане Кинни.       Том самом Брайане Кинни. Брайане Кинни — самом горячем жеребце во всем Питтсбурге. Брайане Кинни, который трахается, сосет, лижет и дрочит. Брайане Кинни — Бессмертном клубном мальчике. Брайане Кинни — вечно молодом и вечно прекрасном.       Интересно, что бы они сказали, если бы увидели, как я сгорбившись над мужем, безудержно рыдаю, дрожа, как ебаный осиновый лист. Я больше не их легендарный жеребец. Мне сорок три гребаных года. Я не хочу трахаться или сосать, или вылизывать чью-то задницу, или дрочить. И не хочу выбирать других парней из клуба. Хочу забрать моего мужа домой и просто быть с ним. Я хочу забыть тот удар, кровь, грязь, дым, белки его закатившихся глаз, то, как он обмяк в моих руках, слабо и хрипло дыша. Но я возьму бессмертие, лишь бы разделить его с ним. Я никогда не буду готов встретиться лицом к лицу со своей смертью или с его; мысль о том и о другом, но особенно о последнем, приводит меня в оцепенение.       — Брайан?       Я поднимаю голову и смотрю на него. Джастин улыбается, мило и солнечно. Это не совсем то, что я хочу видеть (как его улыбка на выпускном вечере, о которой я все еще думаю тринадцать лет спустя, затишье перед бурей), но что-то искрится внутри меня. Целую его так нежно, как только могу. Мне бы хотелось схватить его и сжать так сильно, чтобы смешать нас вместе. Я хочу забрать его домой, бросить на ближайшую свободную поверхность и отпраздновать, как нам обоим блядски повезло, что он жив и здоров.       — Я в порядке, — говорит он, убирая мои волосы с лица и вытирая слезы.       — Ты уже в тысячный раз это, блядь, говоришь, — огрызаюсь я. Это нерешительно и выходит шатко, но Джастин все равно смеется. В комнате становится немного светлее.       — А ты?       Смотрю на него и задумываюсь, что он видит, когда оглядывается назад. Наверное, чертов бардак. Или ебаный ночной кошмар. Или чертову тень того, кем я был. Он знает, что я не в порядке, но, может быть, ему нужно услышать это от меня. Как тогда, когда мы расстаемся, его отсутствие пробирается под мою кожу и сжимает меня. Я уже не так неуверен, как раньше, знаю, что он вернется домой, что не оставит меня ради чего-то лучшего. Я уверен, что он любит меня, но это не то же самое, что слышать своими ушами.       Но не знаю, как сказать ему, кто я сейчас. Я напуган больше, чем когда-либо. Тяжесть случившегося давит мне на грудь. Если бы не его мягкая улыбка и ясные глаза (становящиеся ярче с каждой минутой, слава богу), я бы тонул. Задыхаясь. Теряя свой чертов разум. Не знаю, как сказать, что если потеряю его, все будет кончено. Если бы он умер прошлой ночью, я бы, скорее всего, бросился с крыши, с моста или с платформы метро. Я упомянул что-то подобное однажды, и он напомнил мне про Гаса, как будто наш сын должен быть достаточной причиной, чтобы продолжать жить. Но какого хрена мне хотеть, чтобы Гас рос с тем, кем я стану?       — Брайан? — Джастин проводит пальцами по моему подбородку, за ухом и снова перебирает волосы. — Ты в порядке?       Я закрываю глаза, сосредотачиваясь на ощущении Его прикосновения:       — Я хорошо выгляжу?       Он подтягивается ближе и целует меня. Когда его губы отрываются от моих, и я открываю глаза. Слезы катятся по щекам — ненавижу себя за это. Джастин прижимается своим лбом к моему и шепчет:       — Ты прекрасно выглядишь.       — Ты гребаный лжец, — бормочу я, хмуро глядя на него.       — Нет, — смеется он, — ты великолепен.       Я ворчу и прячу голову у него на плече, но как только мое лицо скрывается, я улыбаюсь. Джастин крепко обнимает меня, говорит, что любит. Я отвечаю торопливым бормотанием, которое тонет в его плече. Поднимаю глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как он улыбается, совсем как на выпускном вечере, совсем как тогда, когда мы поженились, если не ярче. Теперь я действительно в это верю: все будет хорошо. На этот раз нам повезло, и если я добьюсь своего, то другого раза не будет. Завтра я отвезу его домой. Завтра скажу, что мы покончили с таблетками. Завтра напомню, что мне сорок три гребаных года, а ему тридцать один гребаный год, и нет никакого смысла притворяться, что это не так. Завтра позвоню Дженнифер и попрошу у нее прощения. Завтра буду следить за ним, не отпуская далеко, и проверять сердцебиение каждые пять минут, просто чтобы убедиться, что оно все еще есть и он все еще со мной.       А сейчас я собираюсь утонуть в объятиях своего мужа и сказать, как чертовски сожалею, и буду целовать его, чтобы он заткнулся и не говорил, что я не должен сожалеть. А я скажу, что знаю лучше, чем он, и он будет смеяться, а потом признаюсь, что люблю его больше, чем это вообще возможно, потому что эти слова вот-вот вырвутся из меня, и потому что я знаю, что ему никогда не будет достаточно их слышать. Я буду смотреть, как он улыбается, и запомню это, потому что есть одно верное противоядие от крови, грязи, дыма, побелевших глаз и запаха смерти, которые я не хочу, чтобы когда-либо прикасались к нему, — это его маленький кусочек солнечного света.