Клубничные духи

      Быть художником — это значит быть счастливым человеком. Каждую секунду наблюдать за изменениями природы. Неважно — дождь, метель, гроза. Можно бесконечно перечислять. Вот я сижу и смотрю в окно на мглу, начинаю непроизвольно вслушиваться в вой, всматриваться в затуманенные ветви деревьев, в сизое небо, которое почти исчезло. Мне невероятно это нравится.       Заглядевшись на метель, я достал альбом с плотными листами и коробку Ленинградской акварели с кистями. Намочив кисть, а затем и каждый блок с краской, я принялся писать хмурый пейзаж. Когда я пишу или рисую, не замечаю, как быстро пролетает время. В моей голове будто всё замирает, я ни о чём не задумываюсь, мой мозг расслабляется. Именно в этих моментах я забываю о всех своих проблемах. А зря.       Спустя полтора часа я осознал, что не сделал ничего, кроме литературы. Ни-че-го. Завтра ещё контрольная по геометрии и физике, по которым я даже простейших формул не знаю. Но тут уже не из-за непонимания, а простого упрямства и лени. Помню, как в седьмом классе наша физичка с погонялом «молекула» заставила завести словарь с формулами и определениями, кто сделал идеально — пять, ни хера не сделал — кол. Так я сидел до двух часов ночи учебник ей переписывал. А в итоге что? Она даже не посмотрела! Я ей раз пятьдесят в лицо этим словарём несчастным тыкал, спрашивал, где оценка моя обещанная. А она: «Петров, у тебя достаточно оценок». Спасибо, ваше благородие… У меня тогда в четверти почти двойка. Но благо, к десятому классу я научился мастерству наглого списывания прямо перед носом учителя.       С горем пополам расправился я с одной задачкой по геометрии, а с тремя другими — нет. У Полинки спишу, объяснит ещё балбесу. На физику решил я забить. Всё равно молекула не проверит, если, конечно, не буду себя вести, как отморозок на уроке, что она аж вспомнит, что у десятого «В» оказывается, есть домашняя работа, а Петров попал в её коварную ловушку, поэтому должен предъявить все идеально вылизанные пятьдесят задач.       Посмотрев на часы, я решил, что могу позволить ещё порисовать для души. Для этого я перебрался со своего заваленного учебниками стола к широкому подоконнику, где меня ждали банка с водой и акварель. Мало того, что Ленинградская акварель была ну уж очень дорогой, так и хрен её где отыщешь. Зато качество на высоте… Это тебе не медовая за копейку, где через пару секунд цвет становится блеклым и тусклым. Честно, акварель я ненавидел и ненавижу по сей день. Каждый раз бешусь из-за её противного и брезгливого характера. Всё ей не нравится: то кисть, у которой от древнего возраста несколько волосинок выбилось, то бумага слишком тонкая и скручивается. Подход нужен! В этом я и нахожу её прелесть. Даже какое-то успокоение в бытие — снимает стресс и забываешься. А гуашь я редко достаю, не очень люблю ей писать. Может из-за некачественной краски или от постоянных добавлений воды в засохшее непонятно что. В общем, не удивлюсь, если обнаружу во многих банках плесень и «дивный» запах. Самое прекрасное, что может существовать — это масло. Но не в моих руках. Я давно коплю на заветные тюбики, но стоят они как крыло самолёта. Их что, из алмазов там трут? Естественно, я мог давно купить дешевое масло за копейки, но смысл ли был от этого? Я бы получил некачественный продукт, к которому было бы противно даже прикасаться, дышать рядом с ним и смотреть. Нажористые краски всегда недешевые, но зато какое качество! Я писал маслом в жизни раза три. Это был пик блаженства, вершина оргазма. Пастозные мазки накладывал резкими движениями жёсткой, щетинистой кистью. Вот это я понимаю — МАЗАТЬ.       Утонув в бытие раздумий, я снова очнулся. И пробежав глазами по листу, удовлетворился проделанной работе. Я старался сделать мазки мягче, не такими резкими и грубыми, как делал всегда. Это я оставлю на масло.       Глаза ужасно слипались и я решил лечь спать, чтобы не мучить тело бренное. Режим всё равно сбит, но вставать ни в свет ни заря никто не отменял.       Так и прошла метель за рисованием.

***

      Просыпаться было невозможно. Мать каждое утро на меня кричит, почему я не встаю. Обычно я ещё валяюсь в кровати минуты три, собирая мозги в кучу. Тяжелее всего — это встать. Открыв глаза, я осознал, что сегодня понедельник. На душе тоска и грусть. По утрам я всегда превращаюсь в философа, размышляющего о смысле бытия. Ну и зачем это всё? Зачем мы встаем? Но я лишь зло откинул мысли и, громко вздохнув, поднялся. Взял с тумбочки очки и побрёл на кухню. Будильник стоит на несколько минут раньше, но трезвонит так, что пушечный выстрел будет тише. Поэтому я не переживал насчёт опозданий.       За столом уже сидела Оля, а мама стояла у плиты и что-то готовила. «Наверное снова манная каша с комками» — пронеслось у меня в голове        — С добрым утром, — хриплым голосом сказал я, отодвигая стул, чтобы сесть.       — С добрым утром, Тоша! — звонко пропела Оля, радуясь, что я появился.       — Антон, ты где успел горло простудить? — укоризненно сказала мать, встав в позу буквы «Ф». Улыбка, предназначенная сестре, моментально сползла с лица. Горло действительно адски разрывало, больно было даже глотать. Мне вспомнились моменты, когда мы с Ромкой и Бяшей делали огромного снеговика и валялись в сугробах, попутно играя в войнушку и обороняя главного вождя всех снеговиков. «Твою ж дивизию» пронеслось в голове. Игра закончилась тем, что Бяша разбомбил вождя-снеговика и мы ушли все мокрые, запыхавшиеся и красные домой.       — Не знаю, может… из-за дождя, который недавно прошёл? Вон, теперь гололёд на улице, на коньках в школу добираться придётся.       Отговорка действительно подействовала. Мама цокнула языком и начала рыться в аптечке, дабы достать мне таблетки от горла.       — Я ведь знаю, что у тебя завтра по физике контрольная! —укоризненно заявила Карина, —Знаю, Антон, твои замашки, смотри у меня.       Я хмыкнул в кулак и отвернулся к каше. Ну неужели я буду болеть из-за какой-то контрольной по физике? Ну да, полный дуболом в этих точных науках, но физику-то можно накочерыжить на трояк, зная элементарные законы. Но задачи были потяжелее. Точнее, мне было просто лень вскинуть мозгами, чтобы написать что-то помимо «Дано» и найти все данные в этих бесконечных таблицах. Ску-ко-та. Но терпимо, в отличии от геометрии. Вот в ней-то я не против пропустить пару контрольных.       Выпив таблетки и прополоскав горло солью и йодом, я подул с Олькой в школу. Уже четвёртый год, как я перевёлся в эту каторгу. Олька уже в пятом классе. Как же время быстро летит. У меня наладились отношения с коллективом, обзавёлся парочкой друзей, даже подругой похвастаться могу.       Полина. Синие, морские глаза, в которых так хочется утонуть. Её чёрные, шелковистые волосы, вкусно пахнущие ежевикой, женственное и такое хрупкое телосложение, бархатный голос… Сколько бы портретов было не нарисовано, сколько стихов не написано, всё мимо. Что-то есть лукавое в её глазах. Вот глаза человека точно показывают его натуру, это сразу видно. Не зря говорил Толстой: «Глаза — зеркало души». Мне с каждым разом становилось всё только больнее.       Потратив полтора часа, я справился с этой работой. В преддверии восьмого марта, мне хотелось сделать Полине приятный подарок. Единственное, что я мог сделать идеально — это нарисовать её. В моей голове естественно отпечатался ее профиль, поэтому я быстро справился с наброском и начал штриховать. Полина не ассоциируется у меня с красками, вся её нежная и бархатная натура была просто создана для аккуратных штришков. Да и не умею я красками аккуратно работать, получилась бы жёсткая мазня, точно бы не подходившая для аккуратной Полинки.       Штрихи я клал равномерно и плавно, начиная с самых тёмных участков — теней.       Поправив очки, которые сползли от пота, я понял — как же я на самом деле старался и вкладывал свою душу. Заканчивая штрих, я любуюсь своим творением. Красота! Наконец-то Антошка доволен как слон! Получилось именно то, что я представлял в голове. Уже в школе, я достал из портфеля рисунок и вручил Полине.       — Полинка, я сделал тебе небольшой подарок. В общем, с восьмым марта! — весь красный и потный от духоты, я чувствовал, как же неприятно прилипает рубашка и свитер к спине.       — Ого! Ничего себе! Спасибо, Тош. — Было в её глазах что-то таинственное, нечитаемое. Как же мне хотелось узнать, что скрывается у неё за этим. Залезть и прочитать чужие мысли, понять, что же на самом деле она думает. А может, Полина сделала вид, что работа ей понравилась, когда наоборот, картина её огорчила. Полинка потянулась к парте и поцеловала меня в щеку.       Я опешил. Да, другого слова не подобрать. Стало ещё жарче и мне резко поплохело. Интересно, она намеренно так делает? Да и при всех одноклассниках. А может это манёвр, чтобы отвлечь и не читать её лицо, как открытую книжку? Сколько же вопросов, но так мало ответов.       — Так тебе понравился…портрет? — голос я пытался сделать спокойным и ровным, словно ничего не было, и меня ничего не гложет.       — Тоша, он великолепный! — с актерским мастерством промолвила Полина, приобнимая меня за шею.       И снова разрывает зрительный контакт.       Сердце закололо. Вот так просто относятся к моему труду. Да и не дурачество даже. Было что-то в ней в тот момент искусственное. Вот, точно! Искусственное. Ненастоящее. Будто прежнюю добродушную Полинку подменили на куклу. Куклу со своими новыми странными стандартами и непривычным поведением. Глаза стали стеклянные, без прежних огоньков в них. Улыбка, искренняя и всегда добрая, стала лукавой и всегда накрашенной ярко-красной помадой. Вот когда бы та прежняя Полинка поцеловала бы при всем классе? Да никогда! Это просто неприлично и нарушает личные границы, какими бы друзьями мы не были.       Да, с годами люди сильно меняются. Это печально осознавать. Кто-то в хорошую сторону, кто-то в плохую. В целом, она будто стала использовать меня. Будто дружит ради выгоды. Да и дружбой тоже назвать странно. Мало того, что постоянно целует при всех, так что она позволяет себе в коридорах… Помню, после сочинения по литературе мы вышли из душного кабинета в прохладный коридор. Я тогда помог ей с сочинением, и получили мы оба две пятёрки. Но не суть важна. Вышли мы: так она берет мою кисть, обращая внимание и прислоняясь ко мне бёдрами, шепчет в лицо: «Спасибо, Антоша, за помощь». Поцеловала в губы и убежала. Я весь красный, как рак, впечатался в стену и стоял, будто столб, минуты две, переваривая случившиеся. В этот момент ещё Ромка намылился.       — Ну что, Антошка, взрослым стал? — беззлобно шепнул Пятифанов, скрестив руки. Я даже промолвить ничего не смог. Промямлить, промычать. Ну ничего. И эта коза ещё смылась. Ну что за человек? Как так можно с влюбчивым мальчишкой?       Рома по-хозяйски поправил мои съехавшие очки, нацепляя на нос.       — Чё ты красный, как помидор? Ну поцеловала девка, что, в первый раз? — он улыбнулся во все тридцать два зуба и сощурил глаза.       Я не выдержал и прыснул от смеха:       — ВИДЕЛ БЫ ТЫ СВОЮ МИНУ. Ну и табло у тебя, — я пихнул его в плечо и снова облокотившись на стену, не сдерживая своей надменной лыбы.       — Ой, от кого слышу. Издалека на себя посмотри. Стоишь, как рак красный, у тебя не встало ещё ничего?       Я снова покраснел.       — Встало, да только на тебя. На твоё миленькое и обиженное личико, Ромочка. — высоким голоском пропищал я, параллельно пытаясь не заржать как конь на весь коридор.       Моментальная реакция последовала сразу:       — С дуба рухнул? Чё за петушарню ты тут развёл? Щас блевану прямо на тебя! С кусочками вчерашних помидоров.       — Фу, это тоже не лучше, — скривив мину как можно сильнее, я заржал.       Ромка тоже не выдержал.       — Чё вы тут ржёте как кони на всю Ивановскую? — едкий тон и вздернутый носик, кто же это мог быть?       Недолго мы беззаботно хохотали. Опять эта змея приползла.       — Смирнова, сдристни! — выплюнул Пятифан.       — Ой-ой-ой, а что это мы такие злые? Пятифанов, зачем же ты меня обижаешь? Я же только спросила, — Катька сделала фальшивое грустное личико и коснулась своей толстой косы. — Антошка, я же не слепая. Вижу, что Поля с тобой делает. А Антошка как снег тает. Ты в курсах, что Полька не только с тобой себя так ведет?       Лицо сразу стало серьезным. Внутри образовался сгусток злобы. Нет, слова Кати меня не сильно ранили, я давно это заметил. К Полинке я достаточно равнодушен, но почему Катька пытается меня вывести из себя? Обидно, что ко мне такое отношение, постоянные сплетни и козни.       Пятифанов промолчал. По его лицу было видно, что тема Полины ему неприятна, он тоже, как и я, заметил эти изменения за ней.       — Кать, давай отойдём? — Смирнова вздернула носик, показывая, как я ей неприятен, но согласилась отойти.       — Чего тебе, Петров?       — Я про Полину. Она странная в последнее время. Ты не пойми неправильно, всё же, ты ведь её лучшая подруга, всё знаешь про неё, — я старался подбирать слова как можно аккуратнее, чтобы не спугнуть Катьку, в данный момент она была словно водой, проходящей сквозь пальцы. Да и с ней я не так часто нормально говорил, не строя козни.       — Я не знаю. Мы сейчас плохо общаемся, — как-то не в своём стиле буркнула Смирнова, даже грустно что ли. — Ладно, если это всё, что тебе нужно от меня, то я пойду.       Я посмотрел ей вслед и ничего не сказал. Катя мне показалась совершенно другим человеком, грустным, настоящим. Будто маска змеи спала с её лица. Она была такой несвойственно расстроенной и спокойной, что привело меня в ступор. Даже лучшая подруга не знала что происходит с Полиной.

***

      Мы сидим в душном кабинете и пишем контрольную по биологии. Я растёкся на парте один и считаю ворон. Параграф я читал на перемене в последние секунды, и, естественно, не понял ни-че-го. Поэтому отсиживаю эти несчастные двадцать минут с пустым листком и двойкой в кармане.       Так происходит постоянно, если, конечно, училка сидит на месте и я спокойно могу списать из учебника или у одноклассников. Но она постоянно, как коршун, кружит в центре класса и периодически бродит вокруг нас, стоя над душой. В такие моменты хочется пристрелиться от спёртого воздуха и незнания ничегошеньки.       Голова гудела от тяжести, сама опускалась на парту, глаза слипались. Я уже улёгся на свои руки, распластавшись на столе, и мгновенно заснул.       — Антон! — кто-то резко ударил по плечу и я ошарашено поднял голову с всклокоченными волосами.       — А? Что?!       Я услышал девчачий заливистый смех и успокоился.       — Ты как нахохлившийся воробей, весь взъерошенный! — Полинка громко хохотала, искренне и приятно. — Ты же ничего не написал, списывай быстро! Биологичка смылась куда-то. Давай живее! — я как сонный слизняк начал быстро калякать на огрызке листка правильные ответы со скоростью кометы, хоть и немного потрёпанной и старой. — Антон, что с тобой? — она присела возле меня и взялась за подбородок, чтобы посмотреть на моё сонное лицо. В нос дал запах ежевики, я увидел пухлые красные приоткрытые губы, уголки которых аккуратно поднимались вверх. — У тебя стеклышки заляпанные, — Полина сняла с носа окуляры и начала протирать юбкой. А я пытался собрать мозги в кучу и бегло писать неразборчивые каракули на бумаге.       Вот я сидел на уроке, раздали листки, я заснул. Сколько я спал? Кто видел, что я спал? На какой я вообще планете сижу? И какого лешего мои очки отобрали?       — Антон, ну что ты такой рассеянный? Мог бы хоть спасибо сказать… — она обиженно надула губки и нацепила на мой нос очки.       — Пасиб, Поль.       — И это всё? — она приблизилась ещё ближе.       Я, не соображая ничего, думая только о том, как приду домой и лягу спать, просто дремал сидя. Но почувствовал дыхание и тепло у лица.       — Полин, — только и успел промямлить я, сводя брови к переносице с закрытыми от усталости глазами. — Ну давай не будем, что мы, в конце концов… — бурчал под нос я, то ли себе, то ли ей.       И тут резко хлопнула дверь. Катька. Катя со своими подружками и парой одноклассников-зевак. Она подлетела к нашей парте. Носик вздернут, брови нахмурены. А взгляд испепеляющий. Она цокнула языком:       — Полиночка!.. — холодный и надменный тон сразу убрал все попытки мой мозг заснуть. — Чем вы тут занимаетесь?       — Петрову тему объясняю, — выплюнула Морозова.       — Полиночка, я не слепая и видела, как вы тут чуть ли не целовались, — Катя скрестила руки на груди и улыбнулась, как лисица. А нефритовые глаза злобно сверкнули. — Ах Полиночка… Променяла свою подругу на неудачника.       Я поднял на неё свой уставший взгляд, не выражающий ничего. Катя растерялась и замолчала, смотря прямо мне в глаза. Полина потупила взгляд в парту, видимо, слова Катьки её действительно не на шутку задели или даже обидели.       — А что, ревнуешь, Смирнова? — с улыбкой тихо спросил я, хриплым от кашля голосом.       И снова этот хмурый и надменный взгляд, как в стиле Смирновой. Не знаю, что она всё докапывается до меня, неужели она каждое действие обсуждает со своей шайкой?       — Нет, ну вы посмотрите на него! — она обернулась к Свете и Маше, своим подружкам, когда те заулюлюкали. — Петров, если ревную, то только Полиночку, что водится с таким простаком, как ты.       Я ничего не ответил, как и Полина. Я просто молча встал, кинул на учительский стол листок с проверочной, взял портфель и вышел из класса. Надоело.       В голове крутились лишь мысли о спокойном сне и умиротворении. Не хотелось ни с кем говорить, никого видеть, просто лечь и заснуть. Господи, ну зачем я рисовал ночью! Мог спокойно дрыхнуть как молокосос под метель, под прохладный ветерок и наслаждаться своими сновидениями. Теперь точно никаких творческих порывов ночью, и не ходить как жеванный слизняк по школе и не засыпать, чтобы потом всякие Катьки не докапывались со своими шайками, что я у неё подружку увожу. Срамота!       Осмыслив всё, я хохотнул, что превращаюсь в старпёра, который «уже не в том состоянии» чтобы как в молодости, не спать и рисовать. Что же, старость не радость, как говорится… Да и еще и Полина себя так ведёт, пошлость, звенящая пошлость…              Настроение неожиданно резко поднялось. Мне захотелось это обсудить с Ромкой, да даже рассказать этот нелепый инцидент с Катькой. Еще остался последний урок, но мне уже было не до него. Ничего, десятый класс, можем себе позволить.       Я выловил Пятифанова в толпе и предложил свалить за школу.       — Тоха, ну ты даёшь, заснуть на проверочной блаженным сном, мог бы еще лапу начать сосать!       — А чё вы меня бросили?! — с улыбкой начал я, быстрым шагом направляясь к выходу и накидывая куртку. — Прикинь, будит Полина, дает мне списать. Снова начинает там свои девчачьи штуки втирать, а я же сонный, ни хера не вдупляю! Она уже целоваться лезет, так тут Катька со своей стаей прилетает. Так вот, да слушай сюда, дэбил! — я пнул по ноге Ромку, когда тот отвернулся, и продолжил с улыбкой: — Она начала: «Ой, Полиночка, вы, тут целуетесь, зачем ты с этим неудачником водишься» — изображая Катю, я пропищал её же слова.       — А ты чё??? — хищно спросил Пятифан, жаждая продолжения.       — Я спросил: она чё, ревнует меня к Полинке?       — А она чё???       — Через плечо. Она такая: «Если ревную, то только Полинку, что с простаками мутит»       — Мда-а-а-а. Ну и выдала кончено. Ты это, Тох, забей на неё. И на сплетни не ведись. А то она всё делает, чтобы твоё внимание привлечь.       — Это точно… Вообще как пиявка присосалась. И когда все это вообще началось?       — Да с класса восьмого думаю, ну она с самого начала слухи про всех распускала, а тебя жертвой первосортной не сразу выбрала.       — Мда, повезло мне так повезло…       Снег лёгкими хлопьями опускался на землю. Выглянуло солнце и было по-морозному тепло. Наши щёки и носы сразу порозовели, а изо рта выходил пар. Мы стояли за школой, Пятифанов достал пачку сигарет и закурил. Смотря на расслабленного друга, я невольно вспоминал нас в прошлом. Раньше, года два назад, пацаны постоянно предлагали мне сигареты. Недоверчиво смотрели, считая чушпаном. Под их взглядами я, чтобы не быть белой вороной, пугливо брал из пачки сигарету и зажимал между зубами, наклоняясь к зажжённой спичке. А потом трясся перед мамой, думая, что от меня воняет куревом за километр.       Но мы выросли, Ромка вырос, я вырос, Бяша вырос. Мы перестали на постоянной основе устраивать драки между другими, воровать жвачки, плевать в спины прохожим, а потом убегать. Ну, по крайней мере, хулиганить.       — Будешь? — Вопрос друга дал повод мне вздрогнуть и поднять томный взгляд. Я подумал и решил, что сейчас мне не помешает выкурить одну папиросу. Робко взял палочку и поглядев пару секунд, сунул в рот. Чиркнул спичкой. И вот, поджигаю сигарету. Затянулся. В мозг сразу отдало никотином. Рома курил какие-то тяжелые сигареты — на вкус приятные, но чувствуется горечь. При выдыхании в нос отдало знатно. — Ну как?       — Говнище полное.       — Хах, да… Ну, это крепкие сигареты. По горлу они бьют, как ракета по Хиросиме.       — Как вы вообще эту дрянь курите? Понимаю, конечно, успокоение, но потом воняет же от пальцев, изо рта. Да и ощущения не из приятных.       — Зависимость, Тоха, зависимость…              Мне нравится спокойный Пятифанов. Становится более рассудительным, не кричит и не кидается на каждого из-за пустяков. Вообще, он хороший человек. Именно ему я могу рассказать абсолютно любую чепуху, не думая о последствиях. С ним я могу быть самим собой.