Клубничные духи

      С ужасным настроением я размашисто шагал по сугробам. Метель не прибавляла радости, а только колола лицо. Очки вспотели, и я ничего не видел. Даже не понимаю, что я чувствую. Сердце покалывает и, видимо, что-то я делаю неправильно. В горле ком, а на душе пустота. Серая пустота, с белым шумом, без красок, без музыки, просто пустота. Я иду и смотрю на снежные сосны, такие красивые в темноте, ведь снег отражает свет от поверхности. Я бы написал тысячу этюдов, красивых, живописных, пастозными мазками. Чтобы картина была живой, дышала. Но…       Надоели эти разборки, выяснения отношений. Хочется сбежать в лес и сидеть, облокотившись спиной о дерево. Сидеть в тишине, в умиротворении, на мягком снежном покрове.       Я всегда старался рисовать в удовольствие, выполнял запросы Оли насчет динозавров… Рисовал акварелью, тогда, когда была метель. У меня ещё была целая папка с недавними рисунками, которые бережно хранились в тайне, чтобы никто, кроме меня, их не увидел. Потому что мне было слишком стыдно… Стыдно признавать, что это рисовал я. Есть работы на всеобщее обозрение, так сказать — парадные. Это пейзажи, какие-то этюды с натуры. Те работы, в которых я вложил душу, сердце, но сердце… не в полной мере. Ведь мои работы были, так сказать… Обычными. Которые писал и Шишкин, и Суриков, Поленов. Обычные пейзажи. Несомненно, в каждом пейзаже великого художника есть своё сердце и душа, свой смысл, философия.       Пейзажи-то ладно, не стыдно показывать. А портреты — стыдно. Я рисовал их втихаря, будто это что-то противозаконное. Хранил в самых закромах комнаты, чтобы никто не нашёл. Ведь это было самое сокровенное. В них я вложил всю душу и сердце. Свою любовь, удовольствие, свой секрет, который никто не должен понять и увидеть. Ведь пойму только я.       Я встал со снега и быстрыми шагами направился домой, чтобы найти эту папку, удостовериться, что она цела. Никто её не трогал, или не дай Боже, увидел.       Добежав до калитки, я заметил, что в окнах горит свет, даже в моей комнате. Это насторожило. Не зря у меня закрались сомнения по поводу сохранности моих работ, которые никто не должен видеть. Хотя, может зря я себя накручиваю? Может, Олька зашла в комнату, чтобы что-то найти. Или книжку забрать про динозавров.       Мне не терпелось наконец-то добраться до папки с работами, что я как ненормальный захлопнул дверь, скинул с себя одежду и помчался в свою комнату, как наркоман к дозе. Весь покрасневший с мороза и с растрепанными волосами побежал к шкафу, смотря в щель.       Папки не оказалось.       Сердце упало в пятки, а в ушах зазвенело.       Я точно помню, что положил сюда.       Значит, что-то взял. Куда-то дел. Злость со страхом перемешались в одно единое месиво, в ушах было слышно сердцебиение, что темнело в глазах. Нет, этого не может быть. Я неделю не проверял, НЕДЕЛЮ. И этого хватило, чтобы кто-то, блять, взял!       Я пошёл по лестнице так зло, стуча ногами по деревяшкам, что топот стоял на весь дом. На кухне за столом сидела мать, обратившая на меня внимание:       — Привет, Антон. Всё в порядке?       — Ты… Не видела за шкафом папку? — как можно спокойно и сдержанно пролепетал я, сжимая кулаки до боли.       — А… — мама встала и пошла к лестнице. — Я когда в комнатах убиралась, она выпала. Я куда-то её положила.       Её безразличие ещё больше разозлило меня. Как же раздражало то, что если что-то просто лежит, высовывается, то надо спрятать. Чтобы казалось, будто чисто, убрано, а на самом деле всё скомкано и спрятано. Ведь эта папка, небось, слегка высунулась. В чем проблема опять засунуть за шкаф?!       — КУДА? — ударил себя по щекам я, спросив жалобным тоном.       — Хватит. Голос тут не повышай, — зло процедила женщина, оборачиваясь.       — ГДЕ?       — Да в шкафу небось, где остальные твои рисунки, — она начала рыться по папкам, выискивая ту самую. Карина перебирала листки, открывая папки.       — Да нету там, это старые работы, — взвыл я. — В ЧЁМ ПРОБЛЕМА БЫЛА ОБРАТНО ЗА ШКАФ УБРАТЬ.       — УСПОКОЙСЯ. ХВАТИТ МЕНЯ ДОСТАВАТЬ! Я ТЕБЕ СЕЙЧАС НИЧЕГО ИСКАТЬ НЕ БУДУ. У нас не помойная яма, чтобы за мебелью что-то пылилось! У тебя полки для чего?!       — Если лежало — то должно было лежать! — я начал трястись от злости, сдерживая огромный ком. Возмущало больше всего то, что она не считала себя виноватой. Оказывается, в её понимании, виноватый — я. «Нада была на поладчки ублать, чтап сза шкафам ни пылилас, КАК ВЪ ПАМОЙНАЙ ЯМЬЕ» — перекривил её слова я, морща лицо. Просто возмутительно. Нет слов.       — Мне надоел твой бардак! Вечно всё везде торчит, в гадюшнике живешь!       — Да я в этом «гадюшнике» хоть найти всё могу, помню, куда кладу! А не скидываю в ящики весь срач, чтобы казалось, что чистенько, — едко сморозил я, оголяя клыки и сморщив нос.       — Ты мне тут не хами! — мать встала в позу буквы «Ф» и нахмурила брови. — Ищи в комоде, в шкафу, в тумбочке.       — КАК МОЖЕТ БЫТЬ В ТУМБЕ, ЕСЛИ ЭТО БОЛЬШОЙ ФОРМАТ.       — ЗАТКНИСЬ УЖЕ, — Карина со всей силой захлопнула дверь шкафа, что та чуть не слетела с петель. Она слезла со стула и вышла из комнаты, оставив меня на паре с моей пожирающей злостью.       Просто мандец. Она вообще не чувствует своей вины. Будто ничего не произошло. Ведь куда-то дела какую-то херню в папке. Делов в то. Возмущению не было предела. Мне казалось, что от недовольства мои брови улетят высоко вверх, а глаза полезут на лоб. Настолько обесценить, наорать, безразлично повести — это надо уметь! Не просто забыть, куда кинула. Хотелось выть белугой от безысходности.       Вдруг в голову пришла идея — свалить из дома. Снова оказаться на морозе и забыть о проблеме. Пойти… Проветриться. Я спустился вниз и напялил куртку, обулся и хлопнул дверью. Приятный лёгкий ветерок покалывал, одновременно дурманил лесным свежим запахом. На лице расползлась слабая улыбка. Ссора сразу позабылась, мысли прекратили терзать, а пелена удовольствия наконец-то настала. И зачем нужны сигареты, алкоголь, когда есть зимний свежий воздух?       В шесть часов было уже темно, поэтому я принял немедленное решение — идти по дороге к центру посёлка, где есть фонари, а там уже зайти немного в глушь, чтобы не заблудиться как последний лох.       Я не стал надевать шапку, проветривая свою башку и мозг, волосы раздувало в разные стороны, создавая ощущение всклокоченного зайца. Я посмотрел наверх: серо-синее небо, в сизых тучах, снежные ветки ели, сосны. Зима в Сибири суровая, по сравнению с Ленинградской. Чаще всего, там просто грязный мокрый снег, вперемешку с собачьим говном, или дичайший гололёд, что на коньках катайся по панелям. Нет, всё же мне не хотелось обратно в город. Я слишком устал от такого огромного количества людей, машин, пыли и грязи. А здесь… Даже дышать легче…       Я прошёл мимо двухэтажных аккуратных домов в чащу, недалеко от фонаря. Чуть отойдя вдаль, чтобы не было видно гладкой дороги. Сел на снег, оперевшись о дерево. От прикосновения к стволу белокурой макушкой, сверху с веток упал снег, прямо на красный кончик носа, сразу растаяв. Я вытер капельки и уселся поудобнее, расслабляясь и вслушиваясь в тишину.       Нет, я не думал о том, что меня возможно будут искать, уже смутно переживал за сокровенные рисунки. Забыл о сестре, отце, домашней рутине… Все проблемы куда-то улетели… Высоко… Скрылись… В потёмках.       Я закрыл глаза.       Нет, не могу сейчас уснуть. Я всегда помнил: заснёшь на морозе — умрёшь!       Выпрямив длинные ноги во всю длину, я поднял покосившиеся очки, чтобы протереть глаза. Они невозможно устали, только и делали, что закрывались. Я начал разминать конечности, продолжая лежать на снегу. Было даже душно как-то. Но пальцы начали замерзать. Вот ненавижу. Никогда такого ещё не было, чтобы руки не отмерзали, какие бы сверх тёплые перчатки я не надевал.       Вдруг послышался шорох и я навострил уши. Отчетливый шорох. Мне не показалось. Вдали кто-то стоял за толстым стволом дерева, и я видел только тёмную невысокую фигуру.       Я конкретно напрягся. Сердце кольнуло, а в лёгкие будто впилось миллион иголок, не дающих вздохнуть полной грудью. Я пошарил рукой по снегу, разворачивая корпус тела за ствол, чтобы скрыться. Стараясь не издать ни одного звука. Фигура пошевельнулась, я услышал хруст снега и робкое ёрзанье. Видимо, этот «человек» тоже боялся меня.       — Кто это…? — послышался сдавленный тонкий голосок. А голова с длинной косой высунулась из-за дерева.       Катька? Да, это точно она! Голос её, да и коса. Близко с центром посёлка. Всё сходится. Боже, как от жопы отлегло… Это было так страшно, увидеть чёрную тушу за деревом, наблюдающую за тобой. Так и копыта от страха откинуть недалеко, я тут чуть в обморок не полёг. Что-то слишком много Кать в последнее время. Я встал на колени, спиной к стволу, чтобы меня точно не было видно. Сейчас у меня есть отличный шанс её напугать. Ответить, на все её сплетни, колкости. Сейчас, когда она так уязвима.       На лице появилась шальная улыбка от созревшего плана.       Я специально поёрзал, привлекая внимание. Надо, чтобы она подошла вплотную. Как же её заманить….       Катька отшатнулась, всё ещё испуганно выглядывая. Нет, так дело не пойдёт… Я начал шмыгать носом, будто я какой-то зверёк. «Да, звёрек, человеческих размеров и длиннющими вытянутыми ногами».       Нет, эти махинации не сработали. Осталась только одна — шёпот. Да, рискованно, да, это может только сильнее спугнуть, хотя…. Чем чёрт не шутит?       — Ка-а-атя…. Ка-а-атя…. — прошептал я, а эхо пронеслось по лесной чаще.       Девушка замерла, не издавая ни звука. Спустя мгновенье она медленно подкрадывалась на звук, аккуратно наступая, словно лиса, выжидающая свою жертву. Только жертвой была тут она, она испытала страх. Страх… животный.       Я чувствовал спиной, как она подкрадывается, поэтому ещё сильнее взъерошил волосы, чтобы они стояли дыбом. Мог бы расстегнуть куртку, но звук ползунка бы отпугнул мою жертву. Смирнова приближалась, и я, с бьющимся сердцем сидел в засаде, выжидая нужного момента. Случайно коленкой я задел ветку, отчего послышался хруст. Всё, медлить нельзя. Катя прикоснулась к стволу, почти вплотную к моей спине.       — А-А-А-А-А! — завопил я, выпригавая из-за дерева на неё.       Катя взвизгнула и чуть не упала, округляя глаза. Она схватилась за сердце и открывала и закрывала рот, словно рыба на суше. А я начал смеяться, нет… Ржать как ненормальный. Даже слёзы потекли от гогота. Уже катался по земле, собирая весь снег за шиворот и на волосы.       — ТЫ СОВСЕМ ПРИДУРОК? — прошипела Смирнова, потрясываясь от злости. — КОНЧЕННЫЙ, БЛЯТЬ…       Мат из её уст настолько смешно звучал, что у меня чуть пупок от разрывающего смеха не развязался. Не ожидал, что Катька при испуге может такое выдать! Я поднялся, всё ещё задушенно смеясь. Я смотрел в Катины распахнутые глаза, полные ненависти. На подрагивающие губы, сведённые брови. Было ли мне её жалко? Возможно, где-то в глубине души. Но сейчас меня только пробирало веселье и смех. Ведь на её лице наконец-то появились другие эмоции, помимо презрения и злобной ухмылки.       Я подошёл к ней вплотную. Она настолько остолбенела, что не могла даже пошевелиться. Всё стояла, с огромными зелёными орбитами вместо глаз. Я опустил расфокусированный темнотой взгляд на губы девушки, которые слегка подрагивали. Она растерялась и слегка их приоткрыла. Взгляд скользнул на скулы, покрытые румянцем. Аккуратный красный носик. В студёную на морозе голову ударили мысли о красоте Катьки, от которой так ныло внутри сердце.       Я выдохнул пар изо рта и слегка провёл голой рукой по её щеке. Она поёжилась и, видимо, покрылась мурашками.       — Ты такая…. Живописная. — с хрипотцой прошептал я.       Катя испуганно на меня посмотрела, ничего не ответив. Она всё ещё стояла как напуганный зверёк, не желая пошевелиться. Даже в такой темноте я видел, как её учащённое дыхание превращается в пар от холода. Она подняла лицо с моей рукой и прикрыла глаза. Вдруг резко отдёрнула мою руку, всё больше краснея.       Меня это будто отрезвило, только сейчас пришло в голову осознанные, что я творю. С Катькой! Которая совершенно недавно обводила меня вокруг пальца.       — Извини, — робко прошептал я, покрываясь румянцем.       — Ты что, пьяный?! — вернулся бывалый змеиный тон Катьке. Она сложила руки на груди и зыркнула на меня, нахмурившись.       Я глупо ухмыльнулся и заторможенно начал поправлять очки.       — Хах, с чего ты взяла…       — Ты в неадекватном состоянии! И вообще, что ты тут забыл?       — А ты что тут забыла? — тупо переспросил я, потирая затылок.       — А я тебя первая спросила.       — Просто сижу…       — Ты что, со школы тут? — сощурила глаза девушка, уже переходя на более растерянный тон.       — Нет… Я тут минут десять от силы пробыл.       — Ты что, маньяк?! — громко спросила Катька, что эхом пронеслось по лесу, отчего я сморщил нос, а хлипкие очки снова перекосились. — Сидишь тут, без шапки, с курткой нараспашку, подохнуть решил?!       Я виновато на неё глянул, снова поправляя оправу. Видимо, этот вопрос был не риторическим, и она напористо ждала ответа.       — Что, уже погулять не могу? Ты вообще что тут забыла?       — Я в сельпо шла, — прошипела Смирнова.       — …       — Ты маньяк, Петров. МАНЬ-ЯК.        Я снова улыбнулся. Не знаю, что тогда было в моей башке. Может, переохлаждение?       — Ну что, побыла в роли жертвы? Как ощущения? — она опять нахмурилась и поджала губы. Что ж, у неё закончился лимит слов, хамских выражений, колких поговорок… Или я в самом деле так сильно напугал. Ну а что? Она сама попала в капкан, нечего было совать свой длинный нос, когда увидела черную тушу у дерева. Я, по крайней мере, обходил бы за километр. Думать тоже надо. А если бы действительно был маньяк, или дикий зверь? — А ты вообще чем думала? Вдруг действительно маньяк, а не придурок-Петров?       Катька снова зло зыркнула из-под бровей, ничего не ответив. Буду надеяться, что пришло осознание необдуманных действий, которые могли бы печально закончиться. Она вздохнула и развернулась, выходя на гладкую дорогу к посёлку. Я только сейчас заметил авоську в её руке. Видимо, она не врала насчёт магазина.       — Кать… — неуверенно пролепетал я, пробуя на вкус её имя. — Ты не пойдёшь в магазин?       — Отвали от меня, Петров, ты уже всё сделал, — зло буркнула девушка, удаляясь.       Нет, так дело не пойдёт. Чтобы она сейчас нажаловалась своей мамке, потом на всю школу что-то наплетёт, что я маньяк. Чтобы меня избили где-нибудь в лесу толпой. Зря я её напугал, ох зря… Я подбежал к ней и развернул лицом к себе, обомлев.       На её румяном лице были бриллиантовые капельки слёз. Она быстро утёрла рукавицей, чтобы я не заметил. Но было слишком поздно.       — Да что ты пристал ко мне?!       Я прикоснулся к влажной щеке, потирая пальцем. Она была словно ребёнком, маленьким, испуганным. Будто Оля стояла передо мной, а не Катька. Я грустно посмотрел в её изумрудные глаза, которые сверкали в темноте, ярче чем фонари.       — Не плачь. Всё хорошо, — углами губ осторожно улыбнулся я, убирая пальцы с её скул и сжимая тонкие плечи. Она опустила глаза и шмыгнула.       — Хорошо, но только не у тебя с головой.       Я облегчённо выдохнул, вспоминая, что передо мной стоит уже прежняя Катька. Чтобы скрыть лыбу я ничего не придумал больше, чем обнять девушку, чтобы она успокоилась. От неё исходил слабый запах клубники, выпечки и чего-то сливочного. Я прикрыл глаза от удовольствия, а по всему телу разлилось тепло. Она прикоснулась пальцами до моих волос, отчего я приоткрыл веки. Катька гладила белобрысую макушку, а вторую руку положила на плечо. Это было так неожиданно, я был уверен на сто, что она оттолкнет меня и убежит домой, крича о том, что я маньяк.       Но так не произошло. Катя отстранилась и странно на меня посмотрела, что всё внутри перевернулось. Ей не понравилось? Она злится?       Я испуганно глянул ей в глаза, в острые, как осколки. Они сверкали и искрились, впиваясь мне в сердце. Девушка дотронулась до моих красных ушей и вздохнула.       — Эх, Антоша. Домой придешь, а ушки-то отвалятся.       Дом. Точно. Я совсем забыл… Как же не хотелось туда возвращаться. Я буду злиться из-за всего, а особенно — из-за «потерянных» работ.       — Чего нахмурился? — промурлыкала Катерина.       — Не хочу домой, — отвёл взгляд я, пытаясь найти в стоящем напротив деревянном доме что-то привлекательное. Катя вопросительно на меня посмотрела, ожидая причин. — Поссорился с матерью.       — И поэтому ушёл в лес? — догадалась девушка.       — Да.       — А почему поссорился?       — Так я тебе и сказал, — хмыкнул я. — Чтобы новую сплетню пустила? Мне уже хватает косых взглядов отовсюду.       — Хах, я просто спросила. Может, оправдание будет лучше, чем слух о том, что ты маньяк? М? — самодовольно улыбнулась Катька, обнажая плутовскую лисью улыбку.       Обмозговав ситуацию, я принял решение — сказать правду, но половинчатую. Ведь в закромах головы у меня ещё остались воспоминания о том, как мы беседовали на поляне, делились проблемами. Я же тогда её выслушал, успокоил.       — Почему оправдание? Я не люблю жаловаться. — Староста на меня с ожиданием посмотрела, мол, рассказывай уже, а я вздохнул: — Мать постоянно запихивает куда угодно вещи, если они ей попадаются на глаза. Меня это невероятно раздражает. Убрала папку с работами, которая мне… — я запнулся, — ОЧЕНЬ дорога. Не помнит, куда кинула. На этой почве мы сильно поругались, поэтому я тут прохлаждаюсь в лесу.       — Мда, Антошка, — фыркнула Катька. — Что хоть за каляки?       Я попытался сдержать пробирающий смех, но это довольно плохо вышло. Гортанный хохот вырвался наружу, почём Смирнова удивилась. Каляки…       — Не важно… Хах, забудь, — горестно усмехнулся я.       — Петров, какой же ты странный. Не каждая девушка интересуется, что ты там калякаешь, — буркнула Катька.       — А что, если я скажу, что это государственная тайна? — не переставал издеваться над ней я, всё больше заводясь интересом над этой ситуацией.       — Щипцами из него не вытащишь! Вы только вдумайтесь! — всё театрально вздыхала девушка, будто представляла в своей голове огромную толпу, которая её слышит. — Неужто секреты от меня? — она кокетливо улыбнулась и прикоснулась к своей косе.       — Да, так вышло… Коли дело серьёзное. Никто не знает ответа, что же там нарисовано…       Катька наклонила голову набок. Её переполняли эмоции, что какой-то там придурок-Петров не соизволил раскрыть свою тайну. Почему она вообще так настойчива?       — Кхм, — кашлянул я, чтобы сменить неудобную тему. — Ты же в магазин собиралась, может… Вместе пойдём? — я замялся, как нашкодивший пятиклассник.       Она оценивающе глянула на меня, будто взвешивала все за и против. Но в итоге согласилась. Всё же действительно было безопаснее идти вдвоём, мало ли маньяки и очередные пьяницы… Мы шли в темени, редко освещаемой фонарями. Не через лес, как до этого хотела идти Катя, а по протоптанному и безопасному маршруту. Хотя, я выбрал более долгий путь, чтобы побыть с ней вместе, иногда незаметно поглядывать на её аккуратный профиль, чувствовать сладкие духи всю дорогу. Но признавать этого не очень хотелось.       — Петров. — вырвал меня из раздумий Катин голос, от которого я встрепенулся. — Ты думаешь, я слепая?       — Что? — я испугался, пряча руки в карманы и виновато на неё оглядываясь, будто меня уличили в чём-то незаконном.       — Думаешь, не замечаю, как ты глазеешь? — усмехнулась девочка, смотря на моё растерянное выражение. — Всё понимаю, давно не виделись, целых полчаса, но что бы так часто… — Я не нашёл что ответить, ведь меня поймали с поличным. И как она только заметила, не оборачиваясь? Катька заметила моё виноватое лицо и усмехнулась, раскрывая тайну: — Хах, Петров, ты как раскрытая книжка, всё можно прочитать. Стёклышки твои блестят, когда оборачиваешься.       Я покраснел до кончиков ушей, оттого, что всё настолько очевидно и абсолютно никакой хитрости… Вдали показался ещё один фонарь и небольшое здание со сгнившей вывеской «Сельмаг». Там уже толпилась кучка каких-то пьяниц на шесть рыл, дымящих на всю округу. Катька сжалась и схватила меня за руку, а я робко просунул руку в её, снова краснея.       У неё были безумно тёплые шерстяные рукавицы, а я со своими замёрзшими культяпками схватился за тёплую ткань, как за последнее спасение. На нас обернулись мужики у входа, оценивая с ног до головы.       Я сглотнул. С этими алкашами у нас была неприятная встреча у гаражей пару недель назад. Мы с пацанами после школы стреляли из рогатки в бутылки, а потом приползли эти мужики, разгоняя. Рыла крайне уродливые и скользкие. Стало страшно за Катю, такую хрупкую девушку, ведь эти уроды явно не откажутся отобрать последние копейки у нас, да и вещи себе присвоить. Или сделать что-то с девчонкой. Ладно я, могу отбиться. Не от такого количества кабанов, конечно, но всё же…       На этой почве я сильнее прижал девушку к себе, чтобы точно не дать в обиду. Пьяницы заулюлюкали, но особого внимания не придали.       Смирнова пулей залетела в магазин, убирая руки в карманы и краснея, не смотря мне в глаза. Это последнее, что я увидел. Мои очки моментально запотели так сильно, что я видел одну сплошную пелену. Девушка обернулась и хмыкнула:       — Мда, совсем дед слепой, — беззлобно пропела Катька и снова взяла под руку. — Буду водить тебя как слепого. — Я ничего не ответил и посмотрел куда-то, где должна была находится Екатерина и смущенно улыбнулся ей. — Здравствуйте, баба Зина, можно пожалуйста: литр молока, хлеб белый и курицу, — сказала девушка продавщице, которая мило улыбалась, смотря на нас.       — А ещё плитку шоколада. Алёнку, — подал голос я.       Катька удивленно обернулась на меня. А продавщица-Зина пошла к товарам с прилавка, кладя на кассу.       — Так, — начала щёлкать по калькулятору бабушка. — С вас двадцать тыщ восемьсот рублей.       Девушка уже начала доставать кошелёк, но я положил на него руку.       — Я заплачу.       Она снова удивленно на меня глянула огромными глазами, а я улыбнулся, нервно поправляя очки.       — Вот, — я дал в руку бумажки продавщице, а она мне сдачу.       Катька положила продукты в свою авоську и отдала мне плитку, смущённо на меня смотря. Мы вышли на мороз, вдыхая свежий воздух. Пьяницы уже смылись, и Катька явно расслабилась.       — Давай продукты, я понесу. Тяжело же.       — Зачем ты заплатил за меня? — она отдала мне продукты, поправляя шапку и шарф.       — Не переживай, не обеднею. — улыбнулся я.       — Спасибо… — покраснела Катя, — Ты для сестры купил шоколад?       — Да… — Смущённо пробубнил я, — Цены конечно конченые… Три косаря за хлеб. А ведь пять лет назад стоил двадцать копеек. Инфляция в стране коснулась даже нашего задрипанного посёлка.       — Согласна… Представляешь, как старшее поколение в шоке. Я, кончено, устала слышать, как хорошо было в СССР, но… хлеб там точно не стоил три тысячи рублей.       — Про хлеб не знаю, бабушка только говорила, что после школы шла в ларёк за мороженым по десять копеек. Грустно осознавать, до чего мы сейчас докатились… — я грустно сжал Катькину авоську, думая над тем, что ждёт нас в ближайшем будущем. Страшно представлять.       — Ты хотел бы родиться раньше, ну… в шестидесятые, например?       Неожиданный вопрос поставил меня в ступор, но я решил высказать то, что всегда думал и переваривал много лет:       — Да, — твердо ответил я. — Мне кажется, лучше жить в порядке, в товариществе. Я хоть и не застал это время, но сильно жалею, что не родился тогда. Грустно слушать россказни о том, как славно в СССР, а как загнивает Россия сегодня. Сейчас — человек человеку волк. Каждый боится друг друга, — я поправил очки, а Катька внимательно меня слушала. — Понимаешь, мне не нужны все эти вещи, одежда, сладости. Может, в лет двенадцать я ещё и мечтал о горе конфет, но сейчас мне кажется это не самым весомым желанием, оно лицемерное… Даже если не считать, что я с сестрой поделился бы. Это всё равно лицемерие. В союзе у всех были деньги, но мало товаров. Они могли себе позволить обеды, котлеты. А сейчас все прилавки ломятся от жрачки, но денег нет ни у кого. Все сводят концы с концами. — выдохнул я, — В девяносто третьем отцу пришла зарплата, в тот день мы с Олькой собирались поехать в город, накупить сладостей, да просто хоть что-нибудь. И знаешь что? За несколько блядских дней цены выросли так, что батиной зарплаты хватило только на кусок масла.       Катя грустно на меня посмотрела и поправила мою белокурую чёлку.       — Антон. Я прекрасно понимаю тебя, — остановилась девушка. — Но надо жить в настоящем, машину времени ещё не изобрели. Я уже давно смирилась с этим. Ты же не в Москве, чтобы прямо сейчас идти на протесты и забастовки. Это хорошо, что ты не попадаешь на удочку и не портишься под влиянием шмоток и прочего. Это похвально, — она аккуратно взяла у меня из рук свою авоську и шепнула: — Давай, Антон. Удачи завтра на выступлении.       Я снова не успел ничего осмыслить, как она убежала к себе домой. Её слова ещё чеканились в сознании. Мне стало печально, что мы так и не смогли нормально обсудить столь клокочущую тему. Я настолько заболтался, что не заметил, как довёл её до самой калитки. Ровно так же, как после школы. Нет, она точно одурманивает меня чем-то. Я развернулся и пошёл через лес домой, держа в кармане плитку шоколада. Может, надо было с ней поделиться? На лбу ещё осталось ощущение от её прикосновения, такого воздушного и заботливого, как никогда раньше. Сегодня со мной она была совершенно другой. Я шёл и улыбался как дурак, порхал над сугробами вокруг тёмных силуэтов деревьев. Нет, я точно веду себя как умалишенный при ней. Даже стыдно становится, странно, что на обратном пути она обошлась без колкостей…

***

      Подходя к двери я затаил дыхание и открыл, ожидая оров на весь посёлок. Шагнул к порогу, вслушиваясь. Странно. Ни звука. Даже звяканья посуды на кухне не слышно, что довольно странно. Я тихо снял куртку и прокрался к лестнице, аккуратно наступая на скрипучие половицы. Открыл дверь в комнату Оли. Девочка сидела за столом и делала уроки, снова не замечая ничего вокруг.       Я улыбнулся сестре, которая нахмурила бровки и, видимо, пыталась решить какое-то сложное уравнение.       — Оль, — подал низкий голос я.       Сестра немного вздрогнула и обернулась на звук. Её детское лицо сразу преобразилось, просветлело. Появилась невинная и счастливая улыбка, полная радости.       — Тоша! — обрадовалась сестра, — А ты где был всё это время?       — Гулял, в магазин ходил. — Я подошёл к её столу и опустил руку на белобрысую головушку, такую же, как у меня. — Высуни руку.       Сестра с интересом дала ладошку и я положил в неё шоколад. Она улыбнулась до ушей и кинулась в объятия.       — Тоша! Это же Алёнка, моя любимая! Спасибо!!!       — Оль, — хохотнул я, растрепывая её волосы, — Задушишь же!       — А чего у тебя руки такие красные? И лицо? Будто бежал от медведя в лесу.       — Да, представляешь… Огромный такой, лохматый. Из-за дерева на меня выскочил и зарычал, а я так бежал, что пятки сверкали.       Олька засмеялась и начала разворачивать шоколад, разрывая фольгу. Она без раздумий отломила ряд мне и себе, и мы сразу одновременно закинули себе в рот.       — М-м-м, — довольно замычал я, прикрывая глаза от удовольствия.       — Это самое вкусное… что существует на планете… — тоже с довольной моськой промычала сестра, закрывая глаза. — Давай сейчас чай тот наведём? Мы тогда точно умрём от удовольствия.       — А давай!       Мы побежали на кухню с шоколадкой, уже не такой крупной как в начале. Тут я увидел мамину фигуру, сидящую за столом с кружкой чая. Она читала книгу, не общая ни на что внимание.       В голову ударили воспоминания о сегодняшнем дне. Это подпортило настроение, из-за чего я невольно шмыгнул в недовольстве.       Мама оторвалась от книги и подняла на меня взгляд. Взгляд этот был странный, по нему нельзя было прочитать, что она думает.       — Где ты был? — Карина обратно опустила безразличный взгляд на книгу.       У меня закололо сердце. Я представлял, как она будет орать, рвать и метать. А мама сидит и тихо-тихо спрашивает.       — В магазин ходил, купил Оле шоколад, — отчеканил с комом в горле я.       — Понятно. Поделишься? — от маминых слов я поднял брови и удивился ещё больше. Неужели меня не будут отчитывать и читать нотации. Как-то подозрительно странно. — Я нашла твою папку.       — Где? — жадно спросил я, подходя ближе к маме и отламывая ряд шоколада. — Где она была?       — Я в тумбу засунула.       — Она же помнётся!       Оля, наблюдавшая за всей ситуацией, подала голос:       — Тоша, там немного помялись большие… рисунки. Можно под матрас положить, или утюгом разгладить.       Но это я уже не слышал. Я помчался как ужаленный на второй этаж в свою комнату. На кровати лежали портреты, на трех из самых больших виднелась согнутая полосочка, отчего у меня облилось сердце кровью. Да, хоть можно было исправить, но мне стало обидно, что мама бездумно засунула в мелкую тумбу.       — Ты прости, Антон, что вспылила. Мне очень стыдно, — появилась из-за двери мама, — Я очень переживала, когда ты сбежал.       Я поднял на неё взгляд, в её глазах искрилось раскаяние, чистое. Вот не могу я долго злиться на маму. Да, сначала сгораю от ненависти, уже представляю её в виде самого злейшего врага. А потом… Она приходит и извиняется. Так искренно, что не простит её только бездушный человек.       Я кивнул и начал разглаживать полоски на крупных листках, чтобы они были прямые.       — Ты не хочешь извиниться за то, что ушёл?       — Извини.       Мама грустно улыбнулась и обняла меня, а я её в ответ. От неё пахло какими-то цветами. Сочетание бергамота, розы, фиалки… Приятный запах. Я даже помню, как папа подарил огромный флакон на её День рождение, и как она была рада. Но больше всего мне нравится Катин запах… Клубничный парфюм. Я такого ещё никогда не чувствовал. В нём нету противного сладкого, или горького вкуса. Только утончённый, едва ощутимый на языке вкус клубники, мёда и ванили.       — А что за девушка у тебя на всех рисунках? — с прищуром спросила мама, вырывая меня из размышлений.       — А… Э-э… К… Одноклассница, — смущено пролепетал я, издавая нечленораздельные звуки.       — М. Красивая, — взяв один рисунок, мама с иронией мне улыбнулась. — Очень красивые портреты красками. Как вы, художники выражаетесь… Живописные.       — Спасибо. — покраснел я до кончиков ушей. В этот момент мне хотелось провалиться сквозь землю.