Клубничные духи

      Я покачал хмельной головой, сильнее вжимаясь в Катьку. В штанах всё горело от трения, а низ живота ныл, из-за чего я пытался не застонать. На губах ещё оставалось ощущение жгучего поцелуя. Разрывать крепкие объятия было страшно до ужаса. Страшно снова смотреть девушке в глаза, слышать её голос. Как я вообще додумался её целовать? Катьку! Да ещё и возле огромного скопления людей, вдруг кто-то увидит? Мы же от слухов не отгребёмся. Вдруг она заметит или почувствует мой окаменевший пах? Вдруг…       От ёрзанья ногами девушка чуть отдалилась, похотливо смотря мне в глаза. Я с ужасом отвёл взгляд, сгорая со стыда. Катька положила руку на плечо, сжимая ткань пиджака.       — У тебя такие холодные руки… — она взяла мои пальцы и приложила к лицу, согревая своими румяными щеками. Девушка прикрыла глаза и я с трепетом поглядывал на её подрагивающие длинные ресницы. Веки, подкрашенные тенями в уголках, придающие эффект больших кошачьих глаз. Я снова чуть приблизился, нежно касаясь губами.       Катька отстранилась, смакуя столь короткий, но столь сладостный поцелуй. Неожиданно она распахнула очи, всё ещё с моей рукой на скуле.       — Слышишь?       Я выпрямился и обернулся в сторону спортзала, навострив уши. Лилась мелодичная музыка акустики. Из динамиков я отдалённо и прерывисто слышал голос Гребенщикова. После всего произошедшего я будто оглох, онемел и ослеп. Я мог воспринимать только девчонку, которая находится в пару сантиметров от меня, а всё остальное испарилось.       Я глянул вниз на Катьку, на губах которой играла мягкая улыбка.       — Потанцуем? — робко спросил я, сжимая девичьи пальцы.       Катька кивнула, и я отодвинулся от неё. Стало неловко от своих же действий, как я накинулся на девчонку. На её месте я бы знатно испугался, когда тебя вжимают в дверь.

Как будто бы ночь нежна,

как будто бы есть еще путь —

Старый прямой путь нашей любви.       На ватных ногах я зашёл, то и дело чуть ли не падая, в не такой густой зал, где многие сидели по периметру на лавочках. Катька что-то шепнул мне на ухо, но от нервозности и полного погружения в свои мысли я прозевал её речь, стыдясь переспросить. Тело потрясывало то ли от холода, то ли от волнения. Мне слишком неловко было смотреть Катьке в глаза, к щекам сразу приливала кровь, а взгляд то и дело скользил по её профилю. Лишь преодолев все силы, я взял девушку за талию, на что она положила руки на плечи, приобнимая. Терпкий запах парфюма дарил свежесть, и я прикрыл глаза.

Серебро Господа моего…

      Катька положила голову мне на плечи и немного покруживалась в мелодии песни. Я только сейчас осознавал всё — ощущал хрупкое тело девушки, её запах. Музыку, которая укутывала своим покрывалом. Я совершенно не понимал, как правильно двигать ногами, постоянно путаясь. Однако осторожно повторял движения Катьки в вальсе, нежно держа её за талию. Катька грела меня, являясь проводником тепла. Я чувствовал через рубашку, как бьется её сердце. Как колотится моё, как бурлит кровь. «Раз, два, три» — повторял в голове я, старательно переступая, пытаясь не отдавить ноги девушки. Зал действительно будто опустел, лишь только мы плавно покруживались в спокойной музыке. Уже не было так холодно, не гудела голова, не колотилось сердце. Спокойно вдыхать и выдыхать воздух помогала мысль о том, что девушка, которая рядом, была со мной. Со мной танцует, к моей груди прижимается, мне подарила поцелуй. Лишь только мне.

И может быть, я был слеп,

И может быть, это не так,

Но я знаю, что ждет перед самым концом пути.

Серебро господа моего…

      Гитара, флейта, и другие инструменты убаюкивали, полностью разнежили. Музыка прекратилась и девушка убрала руки с моих плеч. Я рассматривал её черты лица в приглушенном свете, убеждаясь, насколько она красива.       — Антон, мне надо отойти. Жди.       Не успел я ничего ответить, как Катька уже испарилась, будто её и не было. Лишь только удаляющаяся к двери фигура в легком красном платье давала понять, что произошедшее ранее — было действительностью. Сконфуженный я сел на скамью, слушая новую гудящую песню из динамиков. Это все было…так… Да тут даже наречия и вовсе не подобрать. Я расплылся в улыбке как дурак, воспроизводя в голове всё, что успело произойти за эти пять минут. Душу наполнило невероятное счастье. До сих пор мне не верилось, что все происходящее на самом деле. Будто это сон, сказка, небылица. В голове не укладывалось. Странно, что Катька пропала, видимо, ей тоже не терпелось перевести дыхание. Но её краткое «жди» било трепетом по сердцу, не оставляя переживаний.       Я совершенно не слушал песню, долбящую по ушам. Зал снова наполнился людьми, которые шумно всех расталкивали и свистели. Но до моих ушей это не доходило, ведь я полностью был погружён в свои раздумья. А вывел меня оттуда Бяша, который плюхнулся возле на скамью:       — Ну чё, Тошик, как дела?       — Дела… Дела-то — потрясающе, — загадочно отвёл взгляд я, устремив на свои ботинки. Сейчас в груди таилось тёплое чувство, согревающее тело. — Ты как? Отжигаешь?       — Да-а-а-а, — задорно растянулся в улыбке Бяша. — С меня семь потов сошло, на! Я с Танькой Васильевой танцевал сейчас, — шепнул бурят, а в его глазках заиграли искорки счастья.       — Ого, а это кто?       — Ну та, с короткими волосами, нас ещё похвалила после выступления.       — А-а-а, точно, — пытался скрыть смущение я. Сконцентрироваться на Бяше было очень тяжело, и я скрупулёзно пытался собрать мозги в кучу.       — Ага, — похвастался парень, — А ты с кем?       Я ещё пуще залился краской и с улыбкой вымолвил:       — Ну…с Катькой.       Бяша округлил глаза и глянул на меня, протягивая гласные:       — Ошале-е-е-еть. Реально? Бля, подожди, — он уселся поудобнее, с интересом поглядывая на меня, — Ты серьезно???       — Да…       — То есть, как она тогда сказала, что ты занят типа? — хихикнул Будаев, — Ну ты, Тоха, даёшь.       Я промолчал. Это было слишком… неловко. Бяша сразу уловил мой конфуз и сменил тему:       — Кста, не знаешь, где Ромка пропадает?       — Мы с ним проветриться выходили, я сам только недавно пришёл. Он вроде в зал ускакал, — я нахмурился, почёсывая нос. И вправду, куда он делся? С Катькой я совсем забыл обо всём на свете.       — Вообще не видел… Бля, — парень заерзал в карманах и растянул ноги, пытаясь что-то вспомнить, — Блять, не дай боже, что он сейчас дерется с кем-то за школой, на.       — Да нет, вот же он, — я указал пальцем на скамью напротив. Ромка скрылся за большим скоплением ребят. Он тоже, как и мы, вальяжно растянулся на скамейке, активно жестикулируя.       — Ну даёт, даже не подошёл, — Бяше, в отличии от меня, скрывался вид почти на всего Ромку, — Ах-ха-х, вижу эти обосранные кроссовки. Это он там с Полинкой спорит?       — Не вижу, — сощурился я.       — Да, тебе, видимо, закрывают эти лоси вид. Она чё-то недовольна, на.       Я вздохнул, ничего не ответив. Не опять, а снова. Снова они спорят и выясняют отношения. Да и я уверен, что Ромка сам всё начал. Грустно было на всё это смотреть. А Полинке всё равно.

***

      Народу стало ещё больше, будто с каждым часом прибавлялось по двадцать человек. В зале уже стало порядком душновато, однако меня это устраивало. Всяко лучше, чем дрожать от холода. Но не устраивало одно: где Катька? Уже три песни проиграло, а её всё нет. Кривая усмешка исказила черты, и я решил выйти проветриться в коридор, к той самой злосчастной двери, ведущей к лестнице в другой корпус.       Может она и вовсе сбежала? Испугалась меня? Или она чисто из жалости со мной танцевала? Или… это всё было коварной ловушкой, чтобы пустить самую противную сплетню, которая опозорит меня надолго.       Я громко вздохнул, вспоминая прошлое.

1991-1992 год.

      Рухнул союз. Новый год мы встречали без президента. Отец тогда напился до беспамятства. В этом месяце было принято решение срочно уезжать из бурлящего Ленинграда подальше, в центральную Россию. В январе уровень инфляции дорос до такой степени, что цены поднялись до небес. Мы тогда с семьей только переехали в глухой посёлок к бабушке, и всех наших сбережений хватило лишь на один поход в магазин за продуктами. Мама постоянно срывалась, отец начал пить, а Оля, со слезами на глазах, прижималась к моей рубашке всё чаще. Я тогда только перевёлся в шестой класс. Как же у меня тряслись поджилки, когда заходил в кабинет. Как же страшно было смотреть на класс, который буквально сжирает изучающим взглядом. Как же пугливо было смотреть на девчонку за первой партой, которая хищно облизывала губы, словно лисица, которая ждёт момента, чтобы напасть на жертву. С первого дня я стал главной мишенью для Бабурина и всей его «банды». Плевки в тетради, подножки, пинки в спину… Всё это можно сказать закончилось после драки, когда Бабурин пропал. Но издёвки не прекратились. Они стали хитрыми, тихими. Подкладывали чужие вещи в рюкзак, выставляя меня вором. Рисовали карикатуры с мои участием. Жвачки в волосы лепили, а потом смеялись, мол, даже не видно за светлыми волосами. Всё это сопровождалось смехом гиен и обезьяньими гримасами, отчего от ненависти внутри всё сводило. Занималась этим в основном шайка гадюки, девочки которой без конца шушукались и поглядывали на меня, сдавленно хихикая. Я не знал, чего ожидать. Сразу пробегал холод по телу, и я бился в конвульсиях, чтобы понять, какую подляну ожидать снова. Смирнова распускала гнусные сплетни, после которых на меня косо смотрели, или даже выкрикивали что-то вслед. Я ничего на это не отвечал, стараясь сделать как можно больше отрешённый вид. Не обращать внимание было слишком тяжело, даже когда учителя совершенно ничего не делали. Однако мне помогало лишь рисование, которое отвлекало от бесконечных шушуканий и издевательских смешков. Всё как-то стихло после прихода старлея Тихонова в класс. Тогда во мне увидели нечто большее. Что-то интересное. Всем захотелось со мной дружить. Все подходили и восхищались моими рисунками, а я робко краснел. Даже конфеты давали за мои портреты. Было приятно такое отношение, все как-то позабыли о былом очкарике, над которым весело издеваться.       Но всё же, оставалась Смирнова, которая не изменила своим древним традициям — распускать сплетни про всё и вся. Я уже и нарисовал её, и поговорить на мирной почве пытался. На её колкости я никак не отвечал, лишь только ошарашено округляя глаза и улыбаясь, пытаясь переварить весь яд. Странность зашкаливала. То она как-то поможет, мило улыбнётся, подойдёт поговорить. А затем нагадит так, что мнение вмиг изменится. И эти качки меня больше всего…поражали. Сложно сказать — злили. Я совершенно не мог сформировать своё мнение, ибо оно слишком часто скакало по координатной прямой. То вверх, то вниз. Бельмесость часто вгоняла в ступор и, к удивлению, дарила странные чувства. Чувства вдохновения. Сердце делало перевороты, когда я смотрел на Смирнову и искал везде подвох. Когда Катька меня не трогала, я пугался. Либо она что-то задумала и залегла на дно, либо я ей стал неинтересен. Я настолько привык к её выходкам, что их резкое прекращение настораживало меня.       А что сейчас? Мою душу переполняют противоречивые чувства. Слова Ромки дали повод задуматься. Осознавать этого не хотелось, ведь как? Почему она ответила? Я даже не надеялся. Ну и зачем я тогда в лесу напугал её? Чтобы она только убедилась в том, что я придурок? От стыда хотелось раскромсать зубы и прыгать головой в сугроб. А извилины попросту спутались.       Как же быстро умиротворение и спокойствие заменились подавленностью. Уже не было сомнений, что Катька сбежала. Или же я себя слишком накручиваю. Я скривился и устремил взгляд в коридор, где выключили свет. Обрывки музыки ещё доносились, но очень отрешённо. Стыд переполнял меня, и я пытался откинуть все эти назойливые, словно мухи, мысли. Надоело. Я слишком много думаю о ней, как себя повёл и прочее. Хотелось снова окунуться в расслабленный вальс, не думая ни о чём.       По темной лестнице я пошёл в кабинет русского, дабы забрать портфель и куртку, которые кинул Ромка. С третьего этажа я услышал шаги и навострил уши. Фигура Лидии Павловны смутно шагала по лестнице в темноте. Она была в куртке и шапке и, держась за перила, странно глянула на меня. А я даже «До свидания» не успел сказануть, будто язык проглотил. Её взгляд кольнул, и я еще сильнее поёжился. Вот почему всегда так? Это постоянное чувство стыда уже полностью поглотило меня, не давая огласки.       Уже переступая через порог, я снова замер. За учительским столом сидела Катька, выводившая что-то на бумажках. Окно, как всегда, было приоткрыто, и лёгкие порывы морозного ветерка освежали помещение. Класс освещал единственный источник света — фонарь с улицы, который отдавал янтарные лучи в кабинете. Тёплый свет падал на её растрепанные волосы, которые закрывали девичье лицо.       — Кать?       Девушка обернулась на шёпот. В тусклом освещении её большие глаза были такими яркими. Светящимися. Немного подкрашенные губы делали Катьку будто фарфоровой куклой, с настолько нежными чертами лица. Я завис, а Катька от неожиданности выронила ручку, которая укатилась за стол.       — Я думала, что ты уже забыл про меня, — грустно промолвила Катя, отрывая взгляд от бумажек.       «Забыл?» — в удивлении поднял брови я, отчего очки соскользнули.       — Как видишь — нет. А ты чего тут? — я подошёл к столу и нагнулся, чтобы поднять ручку. Катька тоже потянулась, отчего наши руки соприкоснулись. От неожиданности я дёрнулся и ударился головой о стол, а Катька заливисто засмеялась:       — Обормот! Чего творишь?       Улыбка засияла и, кажется, осветила весь кабинет. В памяти хотелось навсегда запечатлеть этот момент, её смех, глаза, румяна на ланитах. Губ тронула робкая улыбка, и я машинально поправил очки.       — Так… Почему ты здесь? — прошептал я, опираясь на стол с бумажками. Девушка отвела взгляд и покрутила ручку, будто придумывая оправдания.       — Мама сказала тут сидеть… С бумажками разбираться. Я тут не по своей воле.       — Зачем?       — Антон, какая разница? — Катька резкими движения смахнула листки и потянула меня за руку, на которой держался весь корпус тела. Схватившись за предплечье, она заглянула в мои глаза. Наши лица были так близко, что чувствовалось дыхание. Вблизи её лицо было таким… Таким невинным. Выбивающиеся короткие прядки падали на лоб. Глаза искрились, а алые губы были приоткрыты, что глаз не оторвать. Все же, я опустил взгляд на её плечи, на алые рукава до локтя, пышную грудь, юбку, что была выше колен и сведенные ножки.       Разогнувшись, я снова поднял взгляд на девушку, которая неохотно отпустила мою руку. Тишина не смущала, наоборот, помогала расслабиться и сконцентрироваться только на одном, а слова совершенно были не к месту. Катька поднялась со скрипучего стула и положила руку мне на плечо. Её взгляд был прикован к моим губам, из-за чего я ещё больше смутился. Сейчас время будто замерло… Секунды превратились в минуты, а минуты — в часы.       Она присела на стол, не отрывая ни взгляда, ни руки. Её тоненькая и изящная кисть поднялась вверх, обжигая кожу лица. По телу пронеслось стадо мурашек, и я на мгновение прикрыл веки. Разум начал таять, как снег под ярким солнцем. На её плечи спадали пышные волосы, заплетенные в свободную косу. Я робко докоснулся до Катькиной косы, выбивающие прядки которой приятно щекотали пальцы.       Катька смотрела в глаза, даже нет, в душу. Будто видела меня изнутри. Её очи искрились изумрудными камнями, а белки глаз были будто из фарфора. Я пугливо отводил взгляд, однако её глаза, что без стеснения вонзились в меня, словно притягивали. Девчонка облизнулась, снова вызвав табун мурашек и головокружение. Взгляд её переметнулся вниз, и робкая улыбка превратилась в азартную. Наблюдать мне стало проще, ведь малахитовые орбиты не были прикованы к моим глазам. И от наблюдений я предельно смутился: Катька скинула с меня пиджак на учительский стул. Все ещё сидя на столе, она смахнула бумажки и, расстегнув первые две пуговицы на моей рубашке, хищно вперила взгляд.       Я хотел умереть со стыда, от раздумий, от, сука, похоти. Всё тело горело, голова кипела, кровь бурлила, будто я сгорал в адском котле. Катька, сидя на краю стола, раздвинула ножки, обхватывая мою талию. Я оказался ещё ближе. Наши тела были вплотную друг к другу. Стыдно, так стыдно. Но и так приятно.       Юбчонка совсем задралась, из-за чего было видно начало её чёрных чулков. Я взял за округлые бедра, но Катька шлёпнула по моей руке и хохотнула.

«Издевается ещё!»

      Катька сделала толчок и села на самый край стола, опираясь на него руками. Её действия взбудоражили разум и я поднял хитрый взгляд на её лукавые глаза.

«Ну раз так!»

      Я резко притянул её вплотную за талию, и в туже секунду расстегнул уже её верхние пуговицы на платье. От напора они чуть ли не отлетели в разные стороны. Снова вцепившись взглядами, я хищно ухмыльнулся и прильнул к манящим губам, оставляя жгучие и краткие поцелуи. Прикосновения губ медленно опускались вниз, и вот я добрался до желанной шеи. Она была кисло-сладкой, с привкусом спелой клубники. Я притянул девчонку к себе ещё ближе, расстёгивая ещё одну пуговицу. Поцелуи перешли на ключицы, когда Катька опиралась лишь одной рукой на стол, а другой гладила то по спине, то по волосам. Из её уст вырвался стон, и я просто выпал в осадок.       — Н-не оставляй. Не надо, — простонала Катя.       Слова отрезвили, и я перестал дико кусать шею. Чтобы не придавить девчонку, мне пришлось разогнуться. Катька облокотилась уже двумя руками, прерывисто дыша. Её волосы ещё сильнее растрепались, а на ланитах появился спелый румянец. От дыхания грудная клетка поднималась, а расстегнутое платье оголяло ключицы. Я снова завороженно глядел на девушку, рассматривая её в тусклом освещении.       В горле резко всё пересохло, и я кое-как протолкнул слюну. Катька, не отрывая глазищ, хищно облизнулась и поманила пальчиком.       Я приблизился, и она резко толкнула меня на учительский стул, что сильно скрипнул. Она спустилась со стола и приблизилась ко мне. Я лишь с интересом наблюдал за ней, будто смотрел кино. Катька подкралась вплотную, не скрывая своей плутовской улыбки, которая будоражила сознание. И что у неё на уме? Одному чёрту известно.       Горячее дыхание обжигало, манило, пугало.       — Катька… Может… — просипел я, вжимаясь в кресло. Волна возбуждения уже захлестнула, но я старательно пытался вынырнуть. От страха я зажмурил глаза и предпринял слабенькую попытку отогнать назойливые мысли.       — Заткнись, а, — хищно и самодовольно ухмыльнулась Катька. — То есть тебе позволительно меня целовать? Прижимать? — она положила коленку мне на ногу и похотливо облизнулась, смотря на варящегося в котле меня.       — Что же ты со мной творишь… — прошептал я. Набравшись наглости я накрыл губы Катьки обжигающим, неумелым и неправильным поцелуем. Она полностью облокотилась на меня, живо отвечая на поцелуй. Словно она всё это время его и ждала. Я дал волю языку, позволил всем дурным мыслям сгинуть прочь.       Из пугливого и робкого поцелуй стал напористым, даже грубым. Обкусанные и обожженные губы уже гудели, но отцепляться совершенно не хотелось. Катька ещё налегла на меня, приятно обхватывая горящими ладонями голову. На кресле я ёрзал как червяк, отчего то скрипело так, что казалось, рухнет совсем скоро.       Катька прильнула к моей шее нежными поцелуями. Она обхватила пальцами горло и чуть ли не облизывала, даже покусывала, как кошка. Каждая клеточка моего тела пела от восторга, и я испытывал неземное блаженство, которое мне даже не снилось. От удовольствия я сдавленно застонал, краснея как помидор. Со стороны это выглядело, скорее всего, как будто вампир пьёт кровь. Да ещё издавая причмокивая и посасывания. От такого представления я не смог сдержать смешок, пока Катька не отлипла от шеи.       — Ну и звуки конечно, — прошептал я, всматриваясь в девичьи черты. Катька наклонила голову вбок, но тут же дернулась. Из коридора послышались шаги, отчего в горле всё пересохло. Мы переглянулись и отпрянули. Кресло снова скрипнуло (странно, что оно ещё не развалилось), и я схватился за пиджак, лихорадочно продевая дрожащие руки в рукава.       «Всё удовольствие обломали», — раздосадованно пронеслось в голове.       Катька облокотилась ладонями на стол, пытаясь скрыть пунцовые щёки:       — Ты чего дверь не закрыл за собой? — прошипела Катька. — А если бы мать вернулась за сумкой? — она кивнула в сторону столешницы у окна, где лежала большая дамская сумка.       Я, затуманенный её видом, не сразу уловил суть вопроса. Но собрав мозги в кучу, опомнился:       — Да я сначала не собирался здесь задерживаться… — глупо хмыкнув, я поправил съехавшие окуляры.       Катька фыркнула и, сбросив косу, направилась закрывать дверь. Видимо, из-за порывов ветра дверь распахнулась настежь, что вело к угрозе. Мы тут настолько были заняты друг другом, что мир перестал существовать. И дверь как-то не особо привлекала внимание. Ох, как же я испугался. Теперь точно не получиться сосредоточиться на девушке, зная, что совершенно точно придёт Лиля Пална освобождать свой кабинет. Да и шарахаться от каждого скрипа — сомнительное удовольствие. Но эти глаза, точно уральский малахит, будоражили и притягивали. Катька капризно надула губки и, если бы она приказала что-либо делать, я бы сразу кинулся, не задумываясь. Без каких-либо обдумываний.       Эта хитрая лисица, видно, читала мысли и снова приблизилась, вставая на носочки. Её пальцы, ласково танцуя, скользили по подбородку. То, как любовно она смотрела, у меня звенело в ушах. Слышно было наше дыхание, сердцебиение. Здание будто погрузилось в вечный сон, и даже не скажешь, что неподалеку гремит музыка.       — Ах, Антошка… — Катька отвела взгляд, опустив руки мне на плечи. — Ты… Вот представить не можешь.       От её тихого голоска я вздрогнул. В ожидании продолжения слов я с интересом наклонил голову вбок, копируя её жесты.       — Красивый ты, — промурлыкала Катька.

«Красивый?»

      Красивый. Красивый. Красивый… Я зажмурил глаза, на мгновение потеряв смысл слова. Нет, это точно не происходит со мной. Катька, та самая девчонка с лукавым взглядом, держит меня за плечи и говорит это. И говорит искренно, ласково.

«И почему меня удивило только это?»

      Я улыбнулся, совсем по-мальчишески, доверчиво и добродушно. Из Катькиных уст я слышал такое заявление впервые, что было очень приятно и неожиданно. А сколько бы раз я ей это сказал?       Я ещё больше смутился. Ведь в голову немеренное количество раз приходило это слово, когда я рисовал, да даже смотрел на неё. Но ни разу не говорил. Сердце щемило от запредельной любви и, кажется, обожания.       — Скажешь тоже.       Катька задумчиво прошлась по моему лицу, и тут же вымолвила:       — Ты думаешь, я издеваюсь? — наивно подняла брови девушка. — Нет, это правда. Ты. Твои волосы, брови, губы… Притягивают. Руки у тебя золотые, — она стиснула мои пальцы, не отрывая взгляда. — И глаза… Как морская пучина.       Улыбка теплилась на моих губах, а щёки пылали огнём. Мне никогда такого не говорили. И что на это отвечать? Что делать?       — Антон, ты… — со смущением подбирала слова Катерина, — Искренний, и одновременно таинственный. А когда смущаешься, то становишься тем самым невинным мальчишкой, вызывающего лишь трепет.       Имя, произнесенное её мелодичным голосом, вызвало волну блаженства. От взволнованности перед глазами образовалась пелена, а стёкла очков начали запотевать.       Глаза Катьки лукаво заискрились, и я сглотнул от надвигающегося страха. И что эта лисица замышляет?       Не успел я опомниться, как она втолкнула меня в дубовый шкаф, наверху которого чуть не упал нам на головы бюст Пушкина. Столкнувшись спиной о плоскость, я пугливо вжался, а улыбка девушки стала только хищнее. Она подняла мне на лоб вспотевшие очки, окатив кожу новой армией мурашек. Её лицо стало не таким чётким и я, сощурив глаза, растерялся ещё пуще.       Дыхание спёрло, когда лицо Смирновой стало ещё ближе, из-за чего я ощутил исходящий от девушки жар. Она, схватив ладонями моё лицо, поцеловала в губы. На этот раз она целовала пылко, сладостно, до искр из глаз. Юркий язык тут же проник в рот, отчего я зажмурил глаза и промычал, обхватывая локти Катьки, которая положила свои тёплые ладошки на моё лицо, трогала плечи, спину и стискивала пальцы рук.              Я сходил с ума. Дыхание участилось, а в ноздри бил конфетный и сладкий запах клубники. Я как наркоман не мог надышаться духами, все сильнее вжимаясь в Катьку и углубляя поцелуй.

***

      Старенькие наручные часы показывали девять часов. В кабинете я был где-то полтора часа и, казалось, что прошла уже целая вечность. Тиканье настенных только сейчас было слышно, но из-за темноты ничего не было видно.       — Сколько времени? — прошептала девушка, положив голову мне на плечо.       — Ровно девять. У меня часы пиликают каждый час, но только сейчас я это услышал.       — И я, — Катька зевнула, потирая глаза. — Антон, я себя чувствую другим человеком. Настоящим…       Мы сидели на учительском столе вплотную. Я смотрел вдаль, в окно, где тускло горел фонарь, красиво освещая янтарным теплом кроны деревьев. Снег на ветвях приятно переливался, а на небе мерцали звёзды. В помещении было слышно тиканье часов и дыхание девушки. Она нежно выводила круги на спине, так приятно до мурашек. Я хмыкнул, опуская взгляд из-под очков на её туфельки:       — Катька… Как теперь тебе в глаза смотреть?       Она тихо хохотнула и подняла руку на белокурые волосы, ласково поглаживая. Я опустил голову и прикрыл глаза, поддаваясь ласкам Кати, чуть ли не мурлыкая. Пальцы её нежно чесали макушку, за ухом, словно кота. Уже я улегся на девушку и довольно улыбался, вытягивая ноги в усладе.       — Кот-обормот какой-то! — Катька заливисто хохотнула, а на душе у меня расцвела поляна душистых цветов. Я замурчал и начал тереться к рукам навстречу, что нежно щекотали кожу.       Все было таким лёгким и воздушным, приятным и желанным. Даже неудобный стол не создавал проблем, а девушка рядом дарила ласку и тепло. Совершенно не хотелось погружаться ни в какие раздумья, а лишь оставить место для Катьки и её ласковых рук, для нежного голоса и милой улыбки.       — Антон, нам уже пора, — шёпот Кати вырвал меня из сладостных мгновений, напоминая о реальности. Я грустно взглянул ей в глаза, в которых теплилась нежность. — Да перестань ты так смотреть, — улыбнулась девушка. — Как кот, попрошайничавший еду.       — Ха-ха-х, ну да, мур, — кажется, актерская практика позволила мне играть роль кота, причём талантливо. — Екатерина… Хочу попросить у вас последний поцелуй.       — Ну хитёр, — сверкнула глазами Катя, притягивая меня за подбородок. Очки чуть сползли с носа, и девушка вернула их на законное место, впиваясь в мои губы поцелуем.       За этот вечер мы целовались, пожалуй, миллион раз. Триллион, квадриллион, квинтиллион. Да не сосчитать. Казалось — бесконечность. Исследовали друг друга, как дикие. Да я сам себя испугался, что на меня нашло?       Что бы то ни было, в голове я буду вечно крутить воспоминания.       Я долго переваривал в себе слова Кати: «Я почувствовала себя другим человеком». Ведь это было сказано искренно, от чистого сердца. Настолько чувственно, что болела душа. И одновременно пела, ведь со мной, в эти моменты, она почувствовала себя настоящей. Без маски, без своей многолетней репутации, а простым, искренним человеком.       Мы, наконец, оторвавшись, встали. Катька положила обратно, в аккуратную стопочку листки, и подвинула стул.       — А… Почему ты, всё-таки, ушла сюда? — растерялся от любопытства я, ведь девушка так и не ответила на давнишний вопрос.       Она, расправив бумагу, громко вздохнула:       — Да мама всю плешь уже проела. Это курсы по русскому для поступления в ВУЗ, их же надо было срочно решить сегодня же, — закатила глаза Катька.       В голове смутно всё вязалось. Зря я, наверное, спросил об этом. Но прояснить до конца все жё хотелось.       — А почему сегодня? Да и тем более, на дискотеке тебя выдергивать… — аккуратно спросил я.       — Да у меня те же вопросы, но мать решила по другому, — Катя подняла взгляд, ища в моих глазах понимание. — В городе тётя, которая закончила этот ВУЗ, и сейчас она направляет меня туда. Сначала я рада была, но вот мать уже порядком надоела.       — А что за ВУЗ?       — Педагогический, — уже оттаяла Катька.       Я приблизился и убрал прядь светло-русых волос за ушко. Бедная Катька, грузят её слишком.       — Ничего, тебе же это в будущем поможет, — нежно улыбнулся я, шутливо щёлкая её по носу. Катька сморщила вздернутый носик и, подняв искрящиеся очи, тоже улыбнулась. — Пошли тогда?       — Пошли.       Взяв вещи, Катька прикрыла кабинет. Мда-а, и как теперь туда заходить, смотреть на Лилию Павловну за учительским столом, зная, что мы там вытворяли?       — Ещё пятнадцать минут до закрытия, может, потанцуем? — смотря в щемящие глаза девушки, я ни при каких обстоятельствах не смог бы отказать.

***

      Непривычно громко долбило техно, а разморенные уши уже так пристрастились к пьяняшей тишине, что я даже сморщил нос, когда мы зашли в гудящий зал. Но ничего не оставалось, ведь в скором временем мы бы разошлись с Катей по домам, а на дискотеке весело провели вместе хотя бы пару минут.       Зал галдел, свистел, в общем, был навеселе. Парни, словно ураган, сносили всех с ног, или затягивали в свою воронку. И я стал не исключением. Какой-то конопатый схватил за плечо и утянул в змейку, которая крутилась по всему залу воронкой. Катька, что держалась за мою руку, попала в эту ловушку и была утянула за мной. Я взял её крепче, от неожиданности она ойкнула и хохотнула, попутно утягивая в гусеницу ещё одного человека из толпы. Я заразился смехом, уже не понимая что происходит. Мы просто неслись как угорелые, гоготали, и в конце концов, чуть не рухнули друг на друга у двери.       — Ты мне все ноги отдавил! — задыхалась Катька, не унимая свой смех.       — Д-дай отдышаться хоть, — облокотиться о дверь рукой я, пытаясь перевести дыхание. Песня еще не закончилась, поэтому все клеточки моего тела отплясывали каждую ноту.       Катька утянула меня за шею и ткнула пальцем в бок, чтобы мы снова шли в эпицентр зала танцевать. Мотив заражал, заедал в мозгах, давая волю расслабиться и раскованно танцевать. Я бесцеремонно вздернул подбородок и задвигал руками и ногами в нелепом танце, полностью отдаваясь мелодии. Катька снова хохотнула и повторила мои действия, а её коса смешно прыгала на плечах. Она хитро улыбнулась и в ритм завиляла бедрами, кладя кисти рук мне на плечи. По телу прокатил жар, а рубашка неприятно прилипла к спине. Я облизнул пересохшие губы, пристально наблюдая за движениями Катьки.       «Будто дразнит», — усмехнулся я.       Музыка стихла.       — А сейчас — долгожданный белый танец! — приятный голос Володи из микрофона окатил зал, отчего все заулюлюкали и оживились. Ну, они и не умирали. Вон, как весело колбасились.       С первой секунды я узнал песню «Крылья», что дала мне послушать Катька. Я странно заозирался по сторонам, вспоминая, что ей надо бы вернуть кассеты.       Многие девчонки сразу налетели на юношей, приглашая на танец. Все как-то утихли, а самые громкие с трепетом ожидали ту самую.       Меня выдернула мягкая улыбка и потягивающаяся ладошка к груди. Сердце сделало переворот и я взял теплую руку Кати. Она прижалась, и я снова услышал её сердцебиение и тепло.       Перепады кружили голову, но все же, разум успокоился и расслабился. Мы отошли от громкой песни, плавно покруживаясь в мелодии скрипки. Я уже не стеснялся Катьки, она стала такой родной. Лишь трепетно и аккуратно держа руку на талии, я прижал хрупкое тело.       Не требовалось вслушиваться в мотив песни, текст, понимать смысл. Мне хватало только спокойствия и девушки рядом, что трепетно прижалась, словно котёнок.       Целую вечность, мне казалось, мы кружили вместе. В воздухе витал её запах парфюма, сладкий и нежный, как и сама Катя. Когда последняя песня закончилась, мы вместе выбежали из корпуса, чтобы не попасть в огромный сброд народа, что пьяно навеселе толпится у прохода.       С хохотом мы быстро натянул ботинки и шапки. Катька даже запуталась в своём длиннющем шарфе, чуть ли не падая у выхода. Мы отворили дверь, ведущую на улицу, и вместе вдохнули морозный воздух.       — Погоди! Дай завяжу, — я шутя откинул руки девушки, чтобы повязать шерстяной шарф. Руки обожгли кожу, и Катька смущенно отвела взгляд, пряча носик в тёплой ткани. Я с трепетом поглядывал на девушку, ловя себя на мысли, как красиво я сейчас нарисовал бы её карандашом.       Закутавшись и пряча носы, мы шли по заметённой снегом дороге. Снег хрустел под ногами, а тусклые фонари остались позади нас. Они не особо были нужны. Луна являлась, пожалуй, главным источником света.       Мы никак не переговаривались, полностью погрузившись в зимнюю вьюгу. Я устремил взгляд на пальцы девушки и робко просунул руку в перчатке, сжимая рукавицу. Она подняла взгляд, который искрился теплом. Мне были видны лишь её глаза, а нос, рот, были укутаны в шарф. На ресницах таяли снежинки, а шапка была заснеженна. Стискивая пальцы, я убрал наши руки в свои карманы, чтобы дать тепло девушке.       — Антон, ну я пойду?       Голос вырвал из небытия. Я очухался и разорвал наши руки, совсем позабыв, что уже пора прощаться. Слишком сладко замело, почём клонило в сон. Но я лишь грустно взглянул на Катьку, что мялась у калитки. Дома у неё уже горел свет и, очевидно, что её уже ждала мать.       — Да… До встречи, Катенька, — печально расплылся в улыбке я, а глаза слегка заслезились от дующего ветра и снега прямо в лицо.       — До встречи, — быстро поцеловала в красную щеку Катька.