this night tastes just like

Теплые пальцы путаются в переплетении локонов, Чонвон роняет лицо в подушку. — Продолжай, — доносится, приглушенное синтепоном, совершенно обезоруженно. Снисходительный смешок — таким нередко награждают, пожалуй, котят, упорно, но довольно нелепо гоняющихся за фантиком на ниточке, прямо как сейчас Чонвон за чувством безмятежности, приходящим с каждым движением старшего. — Тебе нравится? Молчание в ответ могло бы объясниться ощутимыми под пальцами мурашками на загривке. Джей прекращает оттягивать волны волос и теперь, опустив руку, только легонько сминает шею под линией их роста, расслабляя мышцы. Но когда ответа от младшего не поступает Чонсон останавливается, держит руку на месте и ждет. Чонвон всё ещё не хочет, не шевелится секунд десять, давая хёну время одуматься и продолжить, но лишь когда тот совсем затихает, где-то на пятнадцатой, Ян отчаянным рывочком поднимает голову с подушки, подталкивая желанную руку затылком. Но она все не двигается. Тогда младший уже осторожно поднимает вновь упавшую в подушку голову и поворачивается лицом к Джею, лежавшему — если, конечно, он правильно помнит, ведь у него в подкорке не выжигается любая маленькая деталь, связанная со старшим — где-то слева, на подушках, подперев подбородок одной из них, слегка наклонившись влево. Ладно, сдается. Чонвон слишком хорошо запоминает всё, что связано с Чонсоном. Джей продолжает лежать так, чтобы удобно было высматривать нежное личико, совершенно уставше уронившееся в подушку; аккуратное левое ушко, усеянное совсем уж несерьезным созвездием проколов — их не так много, чтобы называться созвездием, но кое-кто любит романтизировать; и так близко, чтобы удобно было ловить смешные маленькие звуки, вылетающие без согласия кошачьего обладателя, пока тому чешут загривок и от удовольствия он весь жмется, захватывая руку мучителя между шеей и плечом, рвано и волнующе выдыхает, заглушенный подушкой, после чего и встречается-таки взглядом с глазами напротив, с блеском отливающими какой-то детской радостью. — Что такое, хён? Тогда эти самые глаза превращаются в полумесяцы — очарованный, Джей не сдерживает смеха — его слишком радует лицо младшего, веселят рассредоточенные глазки и тонко сбитые губы, волосы сеткой по лбу и раскрасневшиеся щеки. Чонвон устал — оттого кажется, что он, переутомленный, поймал какую-нибудь заразу, и сейчас его сильный организм отчаянно борется с нарушителем внутри. Чонвон устал, а Чонсону хочется, чтобы он, сейчас чрезмерно податливый и теплый, в комнате отеля на одну ночь почувствовал себя дома. Старший убирает свою подушку в сторону, подтягивается поближе и тыкается в упругое плечо, мурлыча туда завороженное: — Тебе нравится, котёнок? — Знаешь, что да, — Чонвон хихикает и снова кладет голову на подушку, в этот раз так, чтобы видеть Джея, что медленно выцеловывает чонвоново плечо. Щека младшего смешно сдавливается подушкой, и выраженная ямочка на ней выглядит как никогда самым подходящим местом для поцелуев. Чонвон так сильно устал. Джей так хочет, чтобы он наконец отдохнул. — Знаю. Ты мне тоже. — Что? — Ты мне тоже нравишься. — Дурак. Чонвон так сильно устал, что лишь улыбается чуть шире и прикрывает левый глазик, проходясь пушинками ресниц по чужому лбу, когда Джей поднимается еще выше и прикладывается своими губами к его сладкой улыбке, задерживаясь прямо там. Со стороны может показаться, что Чонсону не очень-то удобно лежать, свесив ноги с края кровати в полтора, лишь бы вплотную примкнуть к чуть ли не зубам Чонвона в отчаянной попытке расслабить. Но на то эта попытка и отчаянная, что его совершенно не волнует, что зажатые собственным телом руки начинает покалывать (или это от чего-то еще?), а держать на весу шею, чтобы не переложить лишний груз на уставшего-уставшего малыша под ним становится задачей не из легких. Сейчас для него гораздо важнее слышать дыхание близко-близко к уху и чувствовать отчего-то теплый запах. Не то чтобы запахи могут иметь температуру — бред, но его влюбленный мозг придумает и не такое. Рядом с Чонвоном всё теплеет. И когда Чонсон глядит на слегка размытую из-за близкого расстояния картину перед собой, в сердце что-то щемит, и пересохшие от собственной усталости глаза начинает саднить от новоприбывшей влаги. Джей отстраняется, и Чонвон не успевает даже заскучать по ушедшему теплу, потому что влажные от его же слюны губы возвращаются, но уже чуть ниже. Чонвон доверяется, закрывает глаза и позволяет себе чувствовать. Потому что ему не довериться нельзя, особенно когда так — одними касаниями — ощущается острее. Старший проводит дорожку к подбородку — Ян не видит, но чувствует: не совсем из поцелуев, скорее из легких, но продолжительных касаний губами. Он медлит на каждом, почти томно дышит в кожу — что Чонвон ощущает низом живота, потому что кажется, что Чонсон во всё это вкладывает что-то слишком личное. Потому что как иначе? Все это и без единого намека на секс всё равно кажется слишком интимным: младший лежит совершенно обезоруженный, в мятую полоску от подушек на щеках, разогретый кроватью и чужим теплом, уставший, сонный и такой уязвимый рядом с ним, что если бы Чонвон не знал, что сейчас он в самом безопасном на месте на Земле, то любое движение могло бы казаться прикосновением к оголенному нерву — на пределе того, что он может сейчас вынести; что если бы он не знал, то заплакал бы от того, как Чонсон мягко шепчет ему в самую линию челюсти, не отрывая губ: — Я горжусь тобой, котёнок. Заплакал бы от того, как руки старшего выбрались из неудобного положения, чтобы разгладить невольно схмуренные брови, и от того, что даже если любое касание ощущается чем-то на грани, в то же время они — самое правильное, что может между ними быть. — Спасибо... — Не смущайся. Позволь себе сейчас отдохнуть, — Чонсон говорит куда то в челюсть, все еще близко прижимаясь губами. — Мой замечательный малыш. Я так горжусь тобой, солнышко. Чонвон молчит, опять закрывает глаза, перестает хмуриться и снова лишь нелепо мило улыбается: для него слышать подобное от Джея по-прежнему смущающе, сколько бы раз тот ни повторял это вслух (возможно, обычно чуть более буднично, чем сейчас, но всегда абсолютно точно имея в виду то, что говорит). Чонсон выцеловывает вверх по линии челюсти и к уху, шепча прямо туда самое искреннее: — Спасибо тебе. Оно отдается снова чем-то приятным в груди и в животе сразу, и Чонвону, несмотря на усталось, начинает казаться, что голова кружится не по правильной причине. Не по самой безобидной. Позволять мыслям блуждать кажется не такой уж плохой идеей, поэтому Ян хихикает и из-за мурашек вертится на месте, чуть более оживленный, чем пару секунд назад. — За что? — младший разлепляет глаза и пытается сфокусироваться над теперь почти нависающим сверху Чонсоном. Такой красивый. С этой его золотистой в теплом свечении лампы кожей, пахнущей чем-то, что трудно назвать конкретно — у Чонвона всегда было плохо с ароматами, но Чонсон явно пахнет любовью. — Ты красивый. — Это ты красивый, — Джей выгибает бровь. — Господи, да ты самый красивый в мире. Ты себя видел? С твоими этими кудряшками сегодня похож на барашка, ей-богу. Не переводи тему. — Какую такую тему? — Ты спросил, за что я тебя благодарю, а я собираюсь ответить. Что за внезапные разговорчики? К чему это всё? Чонвону сразу хочется закрыться руками — спрятаться, чтобы его дернутых румянцем щек не видели, и чтобы больше не смущали — что он и делает; но ведь очень хочется услышать, что есть сказать старшему — поэтому былую сонную негу смывает волной любопытства, и он по-кошачьи навостряет ушки, не отрывая рук от лица. — Что? Этого можно не делать. Молчи, — доносится из «домика», в котором спрятался Ян. Он никогда не признает, что делать это необходимо. И никогда не признает, как приятно слышать слова благодарности, одобрения, похвалы. Но Джей и без того прекрасно осведомлен: даже если Чонвон несет на себе все без лишних пререканий и жалоб, даже если справляется с трудностями не без удовольствия и радости, делать это все равно трудно. Любому человеку порой просто необходимо отдохнуть. Любому человеку необходимо, чтобы кто-то опустился рядом, поцеловал теперь подрагивающие пальцы рук над смущенным лицом и мягко рассмеялся, не став их оттеснять, дав вдоволь накраснеться за закрытыми от всех дверями (ведь мистер Ян Чонвон — непробиваемая крепкая стена). Необходимо, чтобы кто-то продавил собою матрас сбоку, заставляя ощущать присутствие; наполнил теплый воздух вокруг своим не менее теплым запахом (Чонсон пахнет домом), заставляя почувствовать себя в безопасности — а как бы банально это ни звучало, аромат человека, что сейчас напротив, перещелкивает в груди уютом и переливается тягучими каплями янтаря — настолько хорошо он ощущается и настолько разморенным после себя оставляет (ведь где Джей-хён — там дом, забота и много-много-много поцелуев в губы) Чонвону — Джей знает — необходимо, чтобы кто-то его хвалил. Каждому необходимо — его любимому крошке, который изо всех сил каждый день старается стать еще лучше, преодолеть себя, прыгнуть выше головы, но не чтобы утереть кому-то воображаемый нос — нет, а чтобы доказать самому себе, близким людям, дорожащим им, что он достоин называться ответственным и отзывчивым, брать на себя заботы и давать негласное разрешение родным рассчитывать на себя — необходимо сильнее всего. — Мне нравится, когда ты смущаешься. — Да что ты? — Ян фыркает и все-таки выглядывает из-под ладошек, как будто ему бросили вызов. И этим Пак Чонсон бесстыдно пользуется, смазано целуя вновь открытую территорию в виде самого кнопочного носа, разрумяненных щек и зацелованных губ. Звук, который издает Чонвон от неожиданности в ответ, заставляет сердце Джея сжаться от любви прямо в ту же секунду, и он, задерживаясь на губах, почти скулит от того, как тело младшего под ним вновь расслабляется. Джей невероятно дорожит каждым таким моментом: когда Чонвон всем собой дает понять, насколько доверяет ему. Доверяет тело, доверяет душу, доверяет сердце. Потому что когда Чонсон к нему прикасается, Чонвон всегда ощущает себя в безопасности; когда Чонсон говорит, Чонвон всегда внимательно слушает; когда Чонсон своё сердце дарит ему на растерзание или на милость — Чонвон держит его крепко. Младший, расслабленный и теплый, в ответ на бесконечные поцелуи водит ладонями по чонсоновой спине, почесывая слегка отросшими ногтями, и Джей от внезапного удовольствия шипит, отстраняясь. — Мне нравится, когда ты носишь безрукавки, — Чонвону не следовало говорить этого, и уж тем более не следовало проводить по напряженным мышцам на плечах своими пальчиками. Потому что: — Ну вот, ты сам напросился. Теперь я всегда буду носить только безрукавки. — А, то есть это так работает? Ну тогда мне нравится, когда у нас вот так. — Как «вот так»? — Ну, — Чонвон останавливает поглаживания и взмахивает руками в воздухе — вне поля зрения Чонсона, но обоих это мало волнует, — вот как сейчас. Мы лежим только вдвоем и никого рядом. Мне тепло. Ты теплый и лежишь на мне. Я это тоже люблю, знаешь, приятная тяжесть — вместо массажа. — Я могу и массаж сделать, — Чонсон порывается встать. — Не надо! Лежи так — мне хорошо, говорю же. — Хорошо. Значит всегда буду носить безрукавки, а еще у нас всегда будет так, — Чонсон считает, что за смех Чонвона в ответ на это можно и не такое сделать. — И мне хорошо, ты же знаешь это? Я даже объяснить не могу, почему. Просто наверное приятно быть с тобой, иметь возможность тебя касаться. Особенно когда ты такой уязвимый и мягкий. Не то чтобы у меня были какие-то странные увлечения, но... Чонвон хихикает: — А обычно я не мягкий? — Нет. Ты твердый, — Чонвон вопросительно склоняет голову набок. — Но, знаешь, не в том смысле, что ты злобный или строгий — нет, тут дело скорее... Ты строг разве что по отношению к себе. Так много думаешь о других, и немножко... забываешь о себе? Я порой так за тебя волнуюсь. — Ну не начинай, хён, — Чонвон, внезапно расстроенный, отворачивается и убирает руки с тела Чонсона, переводя взгляд на стену. Котенку и правда никогда не нравилось говорить об этом, но он должен понимать важность заботы о себе. Джей готов терпеливо каждый раз ему об этом напоминать. Терпение всегда было основной связующей в их взаимоотношениях, и они могут с этим работать. — Пожалуйста, котёнок, послушай, — молчание. — Ты же умеешь меня слушать. Ты делаешь это лучше всех. Когда Чонвон не отвечает, а лишь устало прикрывает глазки и кротко вздыхает, Джей продолжает: — Ты всегда пытаешься быть скалой, о которую разбиваются волны, Чонвон. Ты стоишь и ждешь, ждешь, ждешь пока они тебя заточат, хочешь стать сильнее и выносливе, но, котенок... Тебе не нужно всегда быть сильным. Не бери на себя слишком много — ты не скала, Чонвон. Ты — человек. Самый ответственный и трудолюбивый из всех, кого я знаю, и людям тоже нужно отдыхать. И ты это знаешь — мы об этом говорили. М-м? — Чонсон склоняет голову и поддевает своим носом чонвонов. — Повернись, малышка? Чонсон покрывает поцелуями маленькую тропинку от щеки снова к кончику носа и останавливается там. Чонвон сдается — ему и нечему сопротивляться, ведь Джей прав. Говорить об этом он не собирается, как и в целом признавать, но все-таки хотя бы выслушать, видимо, придется. От взгляда в глаза старшего начинает немного потряхивать. Глубина цвета, что сейчас кажется на несколько оттенков темнее, затягивает. — Давай договоримся, что мы оба не будем перерабатывать? Я тоже имею привычку брать на себя слишком много ответственности, уверенный, что смогу все выдержать — и в большистве случаев это так, но. Важен контроль. Не над ситуацией, а над собой. Остановиться вовремя. Понимаешь? — Хён, — Чонвон скептично смотрит в глаза, — я однажды не мог заставить тебя лечь спать двое суток подряд, потому что ты вдруг решил, что тебе нужно закончить работу на неделю раньше основного срока сдачи. У тебя нет права на оправдания. Что ж. Чонсон бросает голову рядом с чонвоновой на подушку в поражении. — Оправданий нет, господин полицейский, — снова смешок от младшего. Сердце бьется быстрее. — Но, Чонвон, — Джей поворачивается так, чтобы шепнуть в ухо Чонвону, и случайно (или не совсем) касается губами ушной раковины — пожалуйста. Пожалуйста, перестань забывать о себе. Чонсон знает, что применил запрещенный прием, и что горячее дыхание и шепот в ухо не расслабят Чонвона в нужном ключе, и уж тем более не донесут до него смысла сказанного, но всё равно поступил довольно эгоистично. И продолжает поступать так, когда младший заметно покрывается мурашками и пытается стряхнуть с себя наваждение. Продолжает быть настолько близко, не оставляя между ними и жалкого сантиметра. Оставляет губы там же, и тяжелее дышит в ушко, когда слышит, как рядом сглатывает его котенок. — Тогда, хён, если ты хочешь, — он вздыхает и выходит это слишком неровно для человека, который внешне хочет казаться спокойным, — чтобы я не забывал о своих желаниях, — пауза, и он сминает футболку на спине Чонсона, — поцелуй меня. Пожалуйста. Рука продолжает сминать ткань сзади, но Чонсон совсем не против. Потому что... Чонвон никогда не просит о таком? Открыто — точно нет. Всегда намеками и уловками. Чонвон не тот, кто будет выражать чувства или желания вербально, и когда Чонсон поднимается, чтобы посмотреть, не шутит ли младший, сам чуть не плавится от увиденного: щеки снова покрывает густой румянец, будто за те секунды, пока Чонсон его не видел, Чонвон успел прокрутить в голове все возможные исходы сегодняшнего вечера — этого разговора, если быть точным — и определился с наиболее желанным. Будто это что-то постыдное. — Хён? Надежда и растерянность сквозят в голосе потому что Чонсон поздно осознает, что знатно тупит — медлит, не веря своим ушам. — Конечно, котенок. Да. Чонсон не хотел переутомлять Чонвона излишним вниманием или заставлять делать что-то сегодня — совсем. Немного почитать морали и уложить спать — вполне себе план, но у господина Яна они оказались другими. И кто он такой, чтобы нарушать хрупко выстроенное доверие? Чонвон открылся, показал уязвимую сторону себя, когда попросил о поцелуе. Он их любит, как и любую другую близость между ними, и прекрасно давал это понять — действиями. Но Чонсон, как бы глупо ни было, порой любит ушами. Для него невероятно важно услышать, чего именно Чонвон хочет. Поза позволяет прильнуть к теплым губам как никогда до этого — удобно. Младший облегченно выдыхает в поцелуй, устраивается под Чонсоном поудобнее и мягко кладет ладошку ему на шею. Как будто он ждал этого весь вечер: губы к губам, близко-близко телом к телу. Старший немного отстраняется, снова опускается, касается губами, дразня, не заводя поцелуи дальше обычных «чмоков». Чонвон под ним начинает извиваться и притягивает к себе в последний раз, прежде чем своим встречается с языком старшего. Инициатива горит от Ян Чонвона — Чонсон целует целомудреннее, чем могло бы предполагать неважно сбитое дыхание и тонкое высокое: — Хён, пожалуйста. — Тшш, тише, мышка, не шуми сильно. Тут стены в два пальца. Чонвон не становится тише. Его совсем не волнует, что вокруг четыре тонкие стены, а за ними, возможно, соседи. Всё, что сейчас может физически, — закинуть ногу на бедро старшему и прижаться как можно плотнее. Чонсон не ожидал. — Чонвон, ты... Вместо ответа Ян сильнее прижимается к бедру старшего и скулит. У Чонсона кружится голова. Он не ожидал почувствовать телом возбуждение младшего, не ожидал такого внезапного накала, в его голове вечер должен был оставаться в пределах ленивых поцелуев и переплетенных друг с другом пальцев рук. — Мне нужен ты, Чонсон. И вот он здесь: целует шею, чуть ниже, куда позволяют две расстегнутые пуговицы хлопковой белой рубашки. Голова кружится от возможностей, которые ему предоставляет Чонвон, когда выгибается в спине и расставляет ноги так, чтобы между них было удобнее устроиться. Чонсон заводит руку под его послушную спину и подтягивает к себе. Медовая кожа там, где старший приподнимает полы рубашки и целует — низ живота. Чонвон хихикает вслух и чуть сжимается. — Ай, малыш, — он убирает челку со лба старшего и гладит, словно плюшевого мишку. — Мне щекотно, не дразни. От былой усталости ни следа: котенок дальше запускает руку в волосы старшему в нетерпении, откидывает голову на подушку и готовится морально. Он лежит, раскинувшись на подушках, словно произведение искусства, раскрепощеннее, чем когда-либо. Открывается для него. Доверяет ему. Чонсон сцеловывает мурашки с пшеничной кожи и не может полностью уместить в своей голове мысль о том, насколько же ему повезло. Быть здесь, с ним. Целовать его там, где никто и никогда больше не сможет. Дарить ему наслаждение, которого он заслуживает. Видеть его таким, каким никто и никогда больше не увидит — таким внезапно возбужденным, в отчаянной нужде быть ближе к нему одному — ни к кому больше — в желании. Когда он отдает себя всего и не стесняется. Кусает губы и глубоко дышит, словно одновременно и добыча, и притаившийся хищный зверь. — Я хочу, чтобы ты отдохнул. Хочу сделать тебе приятно, малыш. — Мне приятно. — А так? Чонсон рукой касается возбужденной плоти, и это выбивает воздух из младшего. Он недолго сокрушается, напрягаясь, и после лишь тяжело дышит, ослепленный напряжением. Рука старшего двигается медленно и сквозь ткань, но Джей так нежен в своих действиях, что никому из них не хочется торопиться. Хочется медленнее вести рукой вверх-вниз, пока котенок не потеряет все терпение, пока не попросит о большем сам. Чонсону понравилось слушать. Чонвон, кажется, это понимает: — Я хочу, чтобы ты снял это с меня. — А дальше что? — Чонсон, — с нажимом, серьезный взгляд. Джей немного жалеет, что вынуждает младшего, но, кажется, тот не особо против. — Хочу, чтобы ты взял меня. Он молча слушается. У Джея потряхивает руки, но он умудряется сделать всё для Чонвона: спустить белье, аккуратно обхватить ладонью и начать сладкую пытку. Ртом. Медленно вбирает, наблюдая, как младший пытается не издавать звуков, как хен и просил. Но отчаянно, блять, не получается. Потому что Чонсон останавливаться не собирается, а Чонвона кроет: запрокидывает голову все дальше на подушку и перестает контролировать громкость. — Пожалуйста, хен! Блять. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. Ни за что в жизни Чонсон не променяет этот вид на какую-то призрачную надежду сохранить образ благопорядочных граждан перед соседями, плевать на тонкие стены. — Что, Чонвон? — приподнимается, с характерным звуком выпуская член изо рта. — Ты ведь можешь быть громче, я знаю. И когда малыш становится полнейшим беспорядком, но все еще умудряется заправлять Чонсонову челку ему за уши, чтобы не мешала, и повторять в различных вариациях "я тебя люблю" в подушку, в руку, в полоток, Чонсон не собирается отстраняться, чтобы ответить на признания, как обычно старается делать всегда — и чтобы ни одного в жизни не осталось без ответа — важно. Лишь берет член еще глубже и находит Чонвонову талию обеими руками. Лежать так неудобно, но руки обхватывают в момент, когда он выгибается в спине и поддается ласкам еще активнее, продолжает громко просить о чем-то известном только ему, но Чонсон не против. Они встречаются взглядами, и внутри шоколадных зрачков блестит вселенная — они влажные от переизбытка всего, но Чонвон еще не плачет, хотя вполне может, и не раз во время близости это доказывал. Чонсон борется с желанием эту влагу сцеловать. — Стой, — Джей останавливается больше на инстинкте, а не потому, что понимает, о чем именно его попросил Чонвон. — Что такое? Все в порядке? Ян продолжает смотреть на Чонсона: мокрая челка прилипла ко лбу, от очаровательных кудряшек одно название, и теперь Чонсону даже немного жаль, что он не заставил младшего сразу заснуть, как пришли в номер. — Я хочу, чтобы тебе тоже было хорошо. Напряжение внутри Джея мгновенно исчезает, — не сделал ничего из того, что надавило бы на Чонвона — и он тут же утыкается носом в чонвонов живот, расслабляясь. — Мне очень хорошо, котенок, — вместо этого появляется тягучая теплота в груди — его малыш хочет доставить удовольствие им двоим одновременно. Когда это ощущается гораздо интимнее за счет взаимной погони за наслаждением друг друга, когда глаза в глаза и рука в руке делите момент уязвимости, наблюдая друг за другом. — Мне безумно хорошо. — Нет, не так, хен. Рядом, здесь. И... одновременно. Пожалуйста, идем ко мне, — Чонвон обхватывает джеевы пальцы на своей талии и тянет на себя. Джей не сопротивляется, встает на колени, упирается руками по обе стороны от своего котенка и смотрит. — Перестань пялиться. Я сейчас наверное ужасно выгляжу. Не сексуально. — Это самое сексуальное, что может быть. Ты бы себя видел, блять, Чонвон. У тебя руки дрожат, — он подносит чонвоновы пальцы к губам, — и это моих рук дело. Хочу, чтобы всегда было так, и никак иначе. — Так это как? — Чтобы ты дрожал только когда я над тобой. Под тобой, — Джей все еще держит чонвоновы пальцы в своих и проводит рукой по его лицу. По щеке, подбородку. Чонвон не улыбается, внимательно слушает, посматривает на губы. Его продолжает пробивать дрожью. — Только когда я делаю тебе приятно. Младший сглатывает. Глаза вновь застилает, и Чонсон уверен, что и сам сейчас выглядит таким же отчаянным, а значит, и в голове Чонвона мысли застланы пеленой возбуждения, адреналина и бесконечного ощущения влюбленности, тягучей нежности. Приятно от мысли, что оба хотите подарить друг другу весь мир, но обоих продолжает трясти, когда рядом чуть ближе, чем признано общественно приемлемым. — Я такой, блять, слабый для тебя, Чонсон. — Тебе и не нужно быть сильным для меня. Просто будь для меня. В глазах Чонвона все еще блестит влага — она никуда не уходит, а джеевы слова, кажется, делают только хуже. Младший перехватывает руку Пака и целует ладонь — мягко, осторожно, влажными губами. Будто не было пары минут назад напряжения, готовящегося взорваться внутри, будто каждый из них не стремился угнаться за маячащим на горизонте оргазмом. Касается губами слишком нежно, трепетно, и прикрывает глаза. — Спасибо. Чонсон ложится рядом, сбоку, не отнимая руки от лица котенка, и придвигается как можно ближе. — Повернись, детка? — Джей как и всегда нежен. Сейчас особенно. Он не давит, не заставляет — лишь спрашивает Чонвона, готов он продолжить или хочет остановиться. Они могли бы просто лежать рядом, наслаждаться присутствием друг друга. Заснуть в руках друг у друга. Поговорить? Когда Чонвон разорачивается, смотря своими бусинами зрачков из-под слипшихся ресниц, по его щеке вниз скатывается накопившаяся влага. Они оба все еще возбуждены, но в очередной раз огонь близости для них затапливает волной нежности — и спокойно сосуществуют. Потому что теперь каждый в касания вкладывает чуть больше, пытаясь кончиками пальцев рассказать историю. Историю о том, почему любим и почему любит. История без текста, без предложений, даже без слов, потому что оба прекрасно понимают — такое уже гораздо тяжелее рассказать вслух. Когда сам не понимаешь, за что и в каких масштабах, а есть одно простое осознание того, что это оно. Пак целует, будто на пробу касаясь губ. Дальше решение за Чонвоном — сейчас они словно снова играют в его игру в молчание, но Чонсон не против — его малыш-котенок слишком устал, и вообще весь сегодняшний вечер должен был быть о нем. К тому же у них всегда отлично получалось следовать правилам игры, потому что сходились во мнениях практически во всем, и кто бы что ни говорил про притягивающиеся противоположности, важно взаимопонимание, которого упертым достичь можно только так. Чонвон отвечает на поцелуй активнее, чем Джей предполагал, и руками тянется к резинке штанов старшего. — Ты готов продолжить? — удостовериться в ясности ума не помешает. Чонвон выглядит чересчур сосредоточенным. — Я не хочу, чтобы ты слишком напрягался, малыш. Ладно? Обещай. Дальше получается только глухо выдыхать в губы младшему, потому что вместо ответа его аккуратная рука касается теперь уже полувставшего члена. Лоб ко лбу, кончик носа к кончику носа. — Чонвон... — Разденься, — поцелуй, — пожалуйста, хен. Хочу тебя ближе. Боже, как же хочется, чтобы он никогда не замолкал. Озвучивал все свои желания так же: с несвойственной хрипотцой, уверенно. Чонсон не теряет драгоценных мгновений, делает, что попросил младший, пока тот расстегивает дрожащими пальцами свою рубашку. — Оставь, — Чонвон от просьбы старшего замирает, его взгляд следит за движениями Чонсона. Футболку, штаны, боксеры — все долой. — Расстегни рубашку, но оставь на себе. — Почему? — Без причины. Хочу стаскивать ее с тебя сам и целовать плечи. Чонвон неровно выдыхает: — Однажды ты доведешь меня своими фразочками, Пак Чонсон. Он тянет старшего за руку на себя, Джей поддается. Они лежат как и до этого: почти нос к носу. Чонсон целует шею, задерживается там, оставляет чуть красные следы — не до синяков, а нежно, как любит Чонвон, и наконец снова берет все в свои руки, как и обещал сегодня, расслабляя младшего так, как он того заслужил. Сердце сжимается от нежности в очередной раз за вечер, когда Джей обхватывает одной рукой их обоих и начинает двигаться вверх-вниз, кусая мочку уха. Рука в смазке — хлюпающие звуки, туман в голове. Чонвон скулит в губы, шепчет вещи, что язык не повернется назвать грязными, но из-за них Чонсон разгорается сильнее, чувствует себя ближе к точке невозврата. Младший гладит дрожащими пальцами по щекам, и осознание не бьет наотмашь, но в очередной раз в голове только: «Он отдается в твои руки. Тебе за ухо заботливо заправляет волосы, пока ты ему отсасываешь. Шепчет такие вещи в твои губы, за тебя цепляется в усладе, стонет твое имя. Береги его, держи крепко, не теряй. Не смей потерять». Чонсон не боится расставания, его не преследуют безосновательно мысли «а что, если он вдруг захочет меня бросить?», потому что понимает, что если придет время расставаться — он не без боли, но отпустит и не посмеет мешать воле партнера. Но отчего-то именно подвести Чонвона, потерять, не доказав свою любовь и не показав, на что она способна, он не хочет никогда в жизни. И думать об этом во время секса — высшая ебаная ступень к тому, чтобы окончательно съехать с катушек от человека, что прямо сейчас дрожит в его руках. — Я люблю тебя, Чонвон. О, господи. Ты бы знал, что со мной творишь, детка, — говорить связно выходит паршиво. Чонсон даже не уверен, что Чонвон его слушает, но младший все-таки поднимает взгляд, цепляется глазами и кладет одну руку поверх руки Джея, так же обхватывая оба члена. — Я даже во время секса не могу перестать думать о том, как дорожу тобой. Как благодарен. — Перестань. Если я расплачусь, хен, это будет твоя вина. Хватит. — Я готов понести ответственность. Не сдерживай эмоции, — переходит на шепот, — не сдерживайся, Чонвон. И Чонвона срывает: отводит взгляд, вжимается носом в шею и толкается бедрами навстречу движениям их переплетенных пальцев. Чонсон чувствует, как младший где-то у яремной вены вдыхает его запах, проводит языком. Блять, как же этот котенок сводит с ума. Голова кружится, и кажется, будто сейчас способен на все. Ради него он не только свернет пресловутые горы, если потребуется, но определенно точно сделает все, чтобы еще не раз за свою жизнь иметь возможность видеть его таким. Чтобы быть рядом и оправдывать ожидания, поддерживать, быть мостом по которому в случае чего пройдет через обрыв. Не называйте его поехавшим — это любовь в его понимании, потому что не слепо одержим — отдает себе отчет, и все равно каждый раз выбирает Чонвона. Им обоим тяжело дышать, но Чонсон приобнимает младшего второй рукой и утыкается в макушку. Чонвон закусывает кожу над ключицей и кончает, будучи практически целиком под ним, укрытый от мира, содрогаясь в его объятиях. Он выскуливает его имя и неразборчивое «малыш» куда-то в шею, сжимая простыни между телами в кулачке. Чонсон следом — волной сносит на несколько секунд все мысли из головы, и он обнаруживает себя уже после всего, приникшим к Чонвону еще ближе, словно ко спасению во плоти, сжимая его рубашку на спине. Они лежат еще ближе, чем были до этого, и приводят дыхание в норму. Пока тишину не разрезают тихие всхлипы. — Чонвон? — внезапно обеспокоенный, Чонсон пытается отстраниться, чтобы заглянуть младшему в лицо, но тот лишь жмется ближе. — Оставайся на месте, — Чонвон точно, стопроцентно, однозначно плачет. Просовывает ручку между своим телом и грудью Джея и вытирает лицо. — Вытри руку о простыню и обними меня, умоляю. Мне все еще мало тебя. — Поплачь, котенок, ты устал, — Чонсон снова делает, как велели, и прижимает малыша к себе обеими руками. В нем абсолютно нет сил, чтобы лечь поудобнее, поменяв позу, — словно мягкая и теплая кукла, принимает положение, данное ему старшим. — Все хорошо, — пауза, — все ведь хорошо? — Да, хен. Я просто... спасибо тебе. За все, за твою заботу, — Чонвон замолкает на мгновение. — Знаешь, а я ведь еще никогда не чувствовал себя настолько любимым. До тебя, — малыш, тихо сопя, рассыпает легкие поцелуи по ключицам, шее, но не дает отстраниться и на себя взглянуть, прижимаясь ближе. — Пока ты не пришел. Пока не показал, как можно. Я, наверное, подозревал, что так бывает, но знал, что не со мной — никогда не со мной. Но ты... из-за тебя — нет, благодаря тебе — у меня есть вера в то, что я ценный человек, что я чего-то стою. Чонвон шмыгает носом, переводит дыхание. Джею всегда есть что сказать, чем отбить аргументы младшего, когда он говорит что-то подобное, но сейчас решает промолчать. — Каждый человек чего-то стоит, всё-таки. Я просто рад, что об этом мне рассказал именно ты, Джей-хён. Даже не знаю, чем тебя заслужил, — смеется — хороший знак. — Тебе не нужно меня ничем заслуживать. Я тут и всегда тут буду. — Я знаю. Я знаю, и именно поэтому никогда не перестану удивляться. То, насколько я в тебе уверен, пугает меня. Я, блять, в себе не так уверен, как в том, что ты будешь рядом. Уверенность в завтрашнем дне — херня собачья по сравнению с этим ощущением. Молчание тянется недолго, потому что Ян вздыхает, будто собираясь с силами, и: — Я люблю тебя, ага? Чонсон замирает, перестает перебирать между пальцев его волосы. — Что за тон, Чонвон? Я же ведь тебя сейчас покусаю. Что случилось? — Ничего. Я смущаюсь. Отстань, — Чонвон утыкается лицом в грудь старшего еще ближе, чем до этого, обнимая, закидывая ногу на чужое бедро, и расслабляется. — Я люблю тебя, Чонвон. Ага. Тычок в бок. Впереди еще целая ночь для сна, за ней — ленивое утро, что обязательно перетечет в обед, а Чонсон улыбается и ощущает ленивую одинокую каплю, норовящую стечь в ухо, потому что все еще лежит на боку, когда слышит шепотом «я люблю тебя» — неприкрытое, но настолько тихое, что Чонсон не уверен, звучало ли оно на самом деле или было лишь эхом сегодняшнего вечера, до сих пор отражающимся от стен.