reach for the stars.

ночной город, почти что центр и высотки зеркальные, отражающие свет рекламных щитов и длинных, словно паутина, пробок автомобилей, которые с семидесятого этажа кажутся только лишь желтыми огоньками. панорамные окна в пол без штор, кромешная темнота и только сердцебиение чужое за спиной шумное. руки на стекле, ладонь на ладони, в крепких тисках, со знакомой грубостью и небрежностью. так, как обычно обращаются с вещами, а не живым человеком. — мне больно, — говорит четко, голос свой сдерживая и щеку изнутри закусывая сильно, чтобы не выдохнуть со стоном протяжным, ласкающим слух, когда рука шершавая по позвоночнику, поглаживая, вниз спускается опасно. — говоришь, что больно, — пальцами худое бедро очерчивает, сжимая нарочно крепко, стараясь выбить хоть звук из губ парня напротив, — а потом стонешь как сука. прекрати сжиматься. шлюхе не под стать смущаться. под резинку брюк лезет грубо и быстро, нетерпеливо совсем, будто зверь, поймавший добычу, желая ее наконец поглотить и ни в коем случае не отпускать. сережа проводит это сравнение каждый раз и каждый раз убеждается, насколько этот мир бывает жесток. дневные семьянины-мужья, судьи, адвокаты, бизнесмены не скрывают в его присутствии свое гнилое нутро, ведут себя, как дорвавшиеся до дозы наркоманы, как голодные хищники, которым подкинули свежий кусок отборного мяса. это просто смешно. он зверек в цирке, за которым наблюдать интересно, он клоун и развлекает их за деньги. и от этого больнее еще больше. он чувствует это бремя, будто петлю на шее, которая с каждым днем, с каждым клиентом затягивается туже и туже, а они этим пользуются, с веревкой играют, натягивают специально до синяков, до хрипов и горьких слез. — ты все такой же узкий, — мочку уха оттягивает зубами, дыханием тяжелым опаляет, второй палец добавляя неожиданно, заставляя прогнуться прямиком к стеклу, грудью вплотную прижаться и щекой румяной по ледяной поверхности проехаться. пряди смольные на лоб падают, а мужчина сзади продолжает шептать пошлости, исполняя каждую свою прихоть. брюки классические к щиколоткам скатываются по бледным ногам, а водолазка зажимается зубами, чтобы звука желанного не издать, чтобы открыть лучший доступ к телу, о котором его так просят. доступ к телу, который для его существования единственная валюта, тело — ключ к возможностям. кажется пасть ниже он уже не сможет и дугой выгибается, ноги шире расставляет, когда мужчина член свой пропихнуть пытается. незнакомец берет его еще два раза, пока не заканчивается оплаченное время; на полу, путаясь в снятой одежде, и на кровати, вжимая в матрас, наваливаясь всем весом сверху, дразня соски, уделяя им повышенное внимание, будто перед ним не молодой парень, а какая-то симпатичная девушка с чувствительной грудью. в голове все смешивается в одно нечто из ощущений — грубые ласки, плотно сжимающие его бока ладони мужские и стекающие по внешней стороне бедра прямо на простыни капли спермы. мужчина средних лет — владелец земель центрального района, оказывается не таким уж и плохим, не требует никаких странностей — подрочить ногами в чулках или поскулить, будто собака, в руках себя держит, отмечает для себя сережа, смывая чужой и секса запах. трет кожу так сильно, будто снять ее с себя хочет, мечтает хлоркой облить или лучше новую купить. если бы только можно было приобрести новую личность, жизнь, тело, если бы можно было начать все заново. жалеть поздно, когда ни сарая, ни хаты. поэтому из номера отеля выходит, гостевую карту с тумбочки забирая и аккуратно прошмыгивая в тонкую полоску входной тяжелой металлической двери. на этаже тихо очень. свет из ламп позолоченных льется мягко, и акума только сейчас осознает, насколько он устал. эта усталость кирпичом по сознанию бьет и парень к стене прислоняется, из последних сил держа себя на плаву, а так хочется позвоночником скатится на пол мраморный, ободрать косточки выпирающие до крови, до ссадин, которые бы болью еще пару дней отзывались. не может, испорченный товар оценивается хуже, а ему через пару дней за квартиру платить. остается только повздыхать, карточку нервно прикладывать к сенсорному экранчику и активно тыкать на кнопку первого этажа. — ебитесь конем, высотки с ебучими медленными лифтами, — бьет прямо по металлической дверце кулаком, шикая и ладонь встряхивая. — с вами все в порядке? — голос глубокий сзади раздается, заставляет вздрогнуть и обернуться спешно. тембр низкий, с бархатными нотками, пропитанный уверенностью стальной, непоколебимой, как китайская стена. — что? смотрит снизу-вверх и обратно, прищуриваясь. мужчина перед ним сложен отлично, очертания мышц грудных из-под рубашки видны, выше почти на голову и склоняется как скала. ролексы на запястье последней модели и туфли от гуччи блестят под светом ламп, начищенные будто бы перед самым выходом. — у вас все хорошо? и ваша рука, — в голосе лишь забота нескрытая. он ближе подходит, запястье поднимает и осматривает с осторожностью. а акуму будто ведром холодной воды окатило, стоит столбом, пошевелиться не может. рука огнем пылает в местах, где пальцы чужие его касались. аромат терпкого одеколона слишком близко оказывается, в ноздри плотно забивается, — вам стоило бы быть аккуратнее. обязательно сходите в травмпункт, если будет болеть. может быть вас подвезти в таком случае? — не стоит. я близко живу, — запястье прижимает к груди, смотрит в глаза и чувствует, как кончики ушей за волосами краснеют. хорошо, что шевелюру отрастил, — просто лифт не ехал, вот я и разозлился. бывает. оправдания сами изо рта льются, будто кто-то пробку из души вынул и все мысли, все тщательно спрятанное личное полилось водопадом, воронкой засасывая в круговорот чувств глубоких и мимолетных эмоций. давно на него не смотрели так — нежно, не раздевая взглядом, слишком чисто и непорочно, будто видел в нем человека, настоящего и живого, а не шлюху. но этот мужчина казался страстным, хотя и выглядел невинно, акума бы поставил на это пару тысяч. в тихом омуте черти водятся, вот как говорят про таких. а у них много общего оказывается. клиентов привлекала в нем природная красота — темные волосы, алые покусанные губы, обычно сжатые в тонкую полоску, бледная кожа, как бумажный лист, то как она контрастировала с обычной черной одеждой, худое тело, будто бы фарфоровое, драгоценное и хрупкое. — да, бывает. можете поехать со мной на лифте для жильцов, а не для персонала, так будет быстрее. сережа только кивает молча, становясь рядышком, почти что руками соприкасаясь с незнакомцем. лифт для жильцов приезжает быстро, щелкая звоночком, предупреждая, что дверцы вот-вот откроются. в тишине они проезжают половину пути, пока у парня не закладывает уши. такое часто бывает в высотках, поэтому приходится зевнуть в согнутый локоть. — ты проститут, так? — не оборачивается, говорит уверенно, будто уже знает точный ответ, — меня зовут шигитори и если ты как-нибудь захочешь подняться из отельных номеров в пентхаус, что уровнем выше, то позвони мне. визитку в пальцы подрагивающие сует, пальто кремовое запахивает, туго поясом затягивая и улыбается нежно так, огоньки озорные все равно в зрачках угольных видны: — надеюсь, мы еще встретимся. такой была сережина первая личная встреча с шигитори — известным в кругах преступного мира владельцем нескольких точек, где предоставлялись услуги проституток. он ловко ублажал любого чиновника и не боялся, что кто-то посмеет разинуть пасть на руку, что кормит. он скрывался под множеством ширм и обычные люди знали его только за мишленовские рестораны под самыми звездами. шигитори искусно коллекционировал молодых парней, которые были хороши внешне и идеально подходили под типажи мужчин высоких статусом. он учил их искусству ублажать, раскрывать внутреннюю энергию, способную приворожить любого и удовлетворить любые потребности клиента. за сотрудничество он давал защиту и уверенность в стабильном заработке. в конечном итоге, у акумова сережи было лишь три постоянных клиента, которых ему лично подобрал шигитори, квартира близ центра города и какая-никакая, но стабильность в жизни. поэтому он был благодарен тому, что его выкупили и дали мираж свободы. он не хотел проходить вновь то, о чем напоминали ему еле заметные шрамы. попасть в мир проституции — не было его желанием.

***

пусть по календарю лето и ушло, но сильная жара и порой невыносимое пекло стояло ежедневно. все еще стабильно стоблик термометра превышал тридцать градусов, ночью понижаясь до терпимых двадцати. именно с исчезновением зноя и последних малиновых солнечных лучиков, когда вокруг загорались уличные фонари и уставшие люди приходили с работы домой, тогда наконец появлялось желание жить. и сережа не был исключением из тех, кто просто-напросто не переносил жар по всему телу, пот и духоту. иногда бывало, что даже включенный на максимум кондиционер был бесполезен. помогала лишь мысль, что скоро все мучения пройдут, листья опадут золотистым ковром и станет заметно терпимее. босиком по полу шлепает, на ощупь стены обходя, чтобы лицом не встретиться с ними. и стакан спасающей воды пропуская в пустой, поющий жалобно желудок, пожирающий самого себя битый час. хотелось заполнить хоть чем-то и временно заставить замолчать, чтобы наспех футболку накинуть просторную и вылететь в круглосутку недалеко от дома. в руках булочка не первой свежести конечно, но на вкус не заметно хуже утренней выпечки, в другой руке сок персиковый прямиком из холодильника. вокруг прохлада, спускающаяся вместе с ночной мглой, редкий треск сверчков и шелест листьев, что ветер поднимает. кроссовки изредка камушки на дороге задевают, отпинывают в сторону поребрика, не долетая до спешащих машин. булочка заметно уменьшается в руках, а потом и вовсе исчезает, зато желудук больше не поет грустные баллады, и акумов доходит до конца сквера. впереди только прудик небольшой, с водой полупрозрачной, будто огромное зеркало, отражающее ледяной лунный свет. сережа плечи разминает и смотрит вдаль прямо на ансамбль высоток ярких, где сейчас в каком-то окне панорамном главный судья города молодого мальчишку дерет, не жалея. отворачивается от таких мыслей, голову опуская, чтобы прядями закрыть. в кармане шорт вибрирует телефон неожиданно, оповещая о сообщении. на экране фотография открывается из диалога закрепленного, а на нем мужчина в возрасте с седыми, будто снег сплошной, волосами, тусклыми голубыми глазами и корзинкой, забитой разными грибами под завязку. на фоне хвойный лес густой, блики солнца и чужая улыбка такая же яркая. сережа и сам машинально улыбаться начинает, в телефон пялясь довольно, а следом сообщение читает: «привет, сереженька! у меня все хорошо. сегодня вот ходили с тетей тамарой за грибами. дождь лил как из ведра три дня подряд, поэтому в этот раз собрали много. а у тебя как дела? учебный год же уже начался, поэтому не буду отвлекать тебя на занятиях, ты сам мне пиши, как сможешь. ложись спать вовремя и питайся правильно, береги себя!». акумов не заставляет ждать. пишет в ответе, что все хорошо, что выпускной год лишь остался, а он и подавно быстро пролетит, быстрее, чем вся учеба в школе и техникуме вместе взятая. отправляет улыбаясь, а перед глазами снова шпили высоток торчат, будто нарочно в реальность возвращая. они громко и гадко хохочут ему в лицо, а затем без малейшей поблажки и предупреждения в солнечное сплетение метко бьют, заставляют щеки предательски намокнуть. агония тело заполняет постепенно и вновь страдания за страданиями, мысли о таком бестолковом существовании и лжи, которой он питает родного дедушку — единственного, кто был и есть у него. — прости меня. винит себя всю дорогу, обходит три круга вокруг водоема, вглядываясь бесполезно в кромешную тьму кустов, будто ища ответы на свои вопросы: «почему я? что я сделал?». домой возвращается на рассвете. валится без сил на не заправленную раннее постель и, только прикрыв веки, погружается в спасительный сон. сон, где кошмары реальности его все равно достать смогут. и кажется, что избежать их можно только, вырвав с корнем. наутро от слез глаза опухшие конечно. полосы от подушки на щеке, да и в целом вид не шик-блеск. с этим что-то надо делать, лицо — первое на что смотрят, и сережа бы не хотел, чтобы заботливый клиент отправил его домой отдыхать, а шигитори остался разочарован, цыкнул и перенес встречу. особых минусов то и нет, но работа есть работа, жизнь такая, что расслабиться ни на секунду нельзя. тяжко быть ответственным, не зря же золотая медаль и аттестат красный был. тем более, вспоминая, что так удачно оказавшийся посреди недели выходной он проебал на лежание на кровати, игры и слезы в торжественном завершении. душ многое решает и тело радуется, благоухает. пахнет ни розами, ни орхидеями, ни мужественным ароматом тайги, ничем. шлюхи ничем не пахнут и с такой мыслью сережа на глаза ложечки чайные опускает, что только-только из холодильника достал. пританцовывая у плиты на скорую руку, яичницу-глазунью готовит и кофе горячий глотает, пропуская его тепло по всему организму, давая насладиться вкусом типичного растворимого, но такого излюбленного и родного до глубины души. на голове кепка черная под цвет зипки, в пальцах смартфон, чтобы за временем следить и если что шофера подгонять, будто тот может что-то с пробками сделать. за окном пейзаж меняется с девятиэтажек однотипных на трассу широкую, а потом и на центр с небоскребами ненавистными всем сердцем. на тонированной машине приезжает в негласный офис шигитори быстро, шагает все еще неуверенно, скомкано здороваясь с девушкой-хостес и натягивая рукава до самых кончиков пальцев. некомфортно и хочется спрятаться. и все равно, что по этому пути проходил множество раз, каждый все равно, как первый. — а ты, как всегда вовремя, — запястье поворачивает к лицу, вглядываясь в циферблат. шигитори возвышается у окон панорамных, и в голове сразу тысяча воспоминаний, сколько же раз из него вытрахивали все нутро у таких же и почему большинству клиентам так это нравится. а мужчина на пыхтение за спиной оборачивается, смотрит снизу-вверх, подходит вплотную в три быстрых шага и кепку снимает с макушки совсем по-детски озорно. — там же пекло, как в аду. мог бы и полегче одеться, — волосы непослушные ерошит, через пальцы пропускает. у сережи они в лучах блестят, черным шелком переливаются, — вечером встреча, так что будешь меня сопровождать. это тебе специальное задание, ты же ответственный. — у меня нет выбора? — акумов вздыхает грустно. все эти званые ужины богачей, лживые улыбки и бестолковые разговоры — ему не по душе вообще. он чувствует себя не в своей тарелке не только потому, что большинство его знает и трахало, а потому что они видят в нем куклу и обращаются с ним слишком снисходительно. и если в постели мозг можно отключить и отдаться чувствам, то будучи в трезвом уме и в одежде, держаться становится почти не выносимо. — конечно нет, — за ухо убирает выбившуюся прядь, наклоняется близко, губами касаясь чужих, — буду ждать тебя с нетерпением. уверен, ты будешь в центре внимания больше, чем хозяин встречи.