reach for the stars.

молодой парень стоит перед зеркалом в пол. на нем классический костюм темного цвета, белоснежная рубашка. вокруг девушки-стилистки суетятся, то манжеты поправляют, то стрелки на брюках отпаривают. чтобы все было идеально, без единого изъяна. а парень все их махинации принимает, позволяет волосы длинные уложить, увлажнить губы пухлые и выслушать с десяток комплиментов. за окном солнце садится, к горизонту прижимается все ближе и ближе. последние лучи трепетно облизывают облака пушистые, будто настоящую сладкую вату. девушки проводят рядом с ним еще добрые пару минут и удаляются, как только в комнату входит грузный мужчина за сорок. — выглядишь хорошо, но тебе не кажется, что как-то уж слишком по-женски? — сзади подходит тяжелой скалой, пальцами толстыми с затылка пряди поднимая длинные, — может подстричь их тебе? а парень все также молчит. только взглядом через зеркало дырку в мужчине проделать мечтает. мечтает его через все круги ада провести. вынудить извиняться и молить о пощаде. стереть навсегда уверенную ухмылку с лица чужого, стереть эту ужасающую ауру, что каждый раз заставляет сомневаться в собственных силах и умениях, заставляет глупо и слепо подчиняться. — как хочешь, — противовес словам собственным, руку чужую ловит поворачиваясь. встречается только с улыбкой во все зубы — отец добился своего, снова в ловушку хитрую заманил. — не опаздывай, через час начало церемонии, — отходит на пару шагов, осматривая сына младшего еще раз. взглядом скользя по шее с венами выпуклыми, по тонким пальцам с ровным маникюром, по выглаженному костюму с иголочки и глазам таким же карим и глубоким, как у него самого. — хорошо, отец. дверь хлопает и кир заваливается тяжелой тушей в кресло. хотелось бы конечно на постель, но труд чужой уважает, тем более не хочется вновь марионеткой стоять, ждать пока прическу в сотый раз поправят, когда будет выглядеть безупречно. в душе плевать он хотел на правила приличия и этикет, хотелось татуировку на лоб и гавайской рубахи с ананасами. выбирать не приходилось, выбор был сделан еще до его рождения. и все, что его окружало, то как он всегда жил — тому подтверждение. быть миленькой маленькой куколкой собственного отца, постоянно носить маску и вынашивать план мести — вот каждодневная рутина. позолоченные стены блеснули под алыми лучами в последний раз и комната лишилась света. только фонари уличные, включенные заранее, могли спасти помещение от кромешной тьмы. на часах наручных с бриллиантами по кромке циферблата стрелка на восемь часов вечера показывает. кир расслабленно выдыхает — времени предостаточно и можно наконец отдохнуть от постоянной суеты, которая длилась четыре дня без перерыва. отец любил роскошь и каждое мероприятие устраивал, как в последний раз. разразительный гром и нестихающая гроза за окном заставляют мальчишку сжаться в клубок рядом с боком матери. та же волосы на его макушке перебирает слишком уж худыми и бледными пальцами, смотрит почти что безжизненно и безразлично на капли падающие на уличный подоконник, стекающие одна за другой по стеклу, превращаясь в один сплошной поток. деревья в такую погоду гнутся сильно, кроной своей почти до земли доставая. выглядят хрупко даже дубы столетние с толстыми стволами, что в резиденции были посажены три поколения назад. — мамочка, долго еще дождь будет идти? — за рукав полупрозрачной блузки дергает, заставляя на себя внимание обратить, обеспокоенно на женщину глядит своими большими оленьими глазами. — не знаю, как скоро стихнет, но тебе нечего бояться. за таким ливнем обычно идет хорошая солнечная погода, плодотворная почва и отличный урожай, — волосы приглаживает, но от окна взгляда не отрывает, будто мыслями не здесь, будто все вокруг ее не волнует. оба вздрагивают, когда из коридора слышится хлопок двери входной. как прислуга спешно с хозяином дома здоровается, вещи промокшие забирая, как отец семейства отгоняет их словно надоевших мух и движется в гостиную комнату, тяжелыми шагами пол сотрясая. в одно мгновение спокойная атмосфера рушится, лопается подобно мыльному пузырю, так бережно надутому за промежуток времени, что мужчина отсутствовал. и вот все снова. — ну здравствуйте, семья, — сзади подходит, аурой своей придавливая будто, побуждая сжаться жалобно и захотеть спрятаться. ладонями широкими по обивке спинки дивана ведет, опасно близко к шее супруги поглаживая. — прошу, не при ребенке. кир, ступай в свою комнату, — за маленькие тонкие запястья держит, в глазах столько мольбы и боли на дне зрачков. прижимает мальчика к груди своей по-матерински с огромной любовью и заботой в сердце, чтобы потом отлучить от себя и подтолкнуть к уже стоявшей в дверях няне. пара скрывается, а мальчик все оборачивается, пытаясь вслушаться в разговор родителей, из-за усилившейся грозы ничего не слышно. у служанки из рук выбраться не пытается. смиренно идет. подставлять не хочет ни молодую девушку, ни любимую маму. бесполезно бороться, ничего не меняется со слезами, с криками, раз за разом все те же разгневанные угольные зрачки, полные насмешки и ехидства откровенного, жажды издевательства и беспрекословного подчинения. всю ночь капли тарабанят по крыше, будто создают свою особенную музыку похожую на тихие, в безмолвии ночном, всхлипы. на удары хлесткие по коже лица нежной, по порванной полупрозрачной блузке и вырванным пуговицам, что рассыпались кристаллами на полу. на мольбы неуслышанные, на жгут волос крепко натянутый на чужие толстые пальцы с кольцом обручальным и слова чужие через плотно сжатые зубы. наутро все, как и прежде — отец рано уходит на работу, перед выходом в зеркале в пол галстук поправляя и бросая неоднозначные взгляды на служанок в форме черно-белой. хмыкая себе под нос и надевая начищенные темно-коричневые кожаные туфли ложкой, чтобы потом покинуть резиденцию так же молча, как и явился сюда. маленький кир под дверью родительской спальни весь день проводит. пытается хоть звук от мамы услышать. хоть шаг, хоть слово, хоть что-то. не знает, чем может помочь, не знает, как поступить в такой ситуации. кир взглядом провожает мужчину доктора — единственного, кого пускают в комнату. выходя из дверей, он переносицу трет усиленно. а мальчишка от еды отказывается, не хочет покидать место, не хочет быть вдалеке от мамы, хочет увидеть женщину, надеется слепо, что ночные вопли раздирающие грудь и треск шагов по стеклу — мираж. сидит на полу массивном, спиной к косяку прислоняясь, пока его обессиленного няня на руки не берет. слов утешающих не произносит, только по спине поглаживает, ставит затем перед носом пасту личного шеф-повара семьи. пахнет она славно, на горячем блюде сыр расплывается медленно, а пар бьет в лицо, щеки краской заставляет залиться. — ты должен быть сильным, чтобы суметь защитить свою маму. поэтому ешь. няня уходит, оставляя мальчика наедине с едой и тишиной. с раздумьями об отце и матери, запертой в четырех стенах резиденции и о том, что он обязательно отомстит. — кир, ты спишь? — фигура возвышается сверху. перед глазами ладонью водят и курседов старается спросонья сфокусировать взгляд. сон был не из приятных, но голос родной ласкает слух, действует подобно антидепрессанту и парень промаргивается. анатолий в отличие от него в белоснежном костюме стоит, весь светится и выглядит подобно греческому богу, так любезно спустившемуся с небес, — нам пора выходить. кир руку вкладывает в чужую, позволяет поднять себя с насиженного кресла и отряхнуть, привести костюм в порядок: — ты сегодня особенно красивый. — спасибо. из комнаты выходят, по темным лабиринтам особняка идут, двери по бокам не заканчиваются, вокруг только картины развешанные в золотистых рамках, да китайские вазы фарфоровые. слабое освещение от искусственных свечей придает атмосферу загадочности, волнения и предвкушения. так что кир начинает ощущать себя не в своей тарелке. — не волнуйся. сегодня в центре внимания буду я, — подмигивает с улыбкой, по плечу похлопывая, — отец конечно не упустит возможности поставить тебя в неудобное положение, может заставить говорить со всеми приглашенными, пока с ног не свалишься, но ты будь сильным. не давай ему того, чего он так хочет, хорошо? курседов младший только кивает. манжет сжимает в последний раз со всей силы и с выдохом отпускает. ему не стоит быть тряпкой, это не первый и не последний его вечер среди сотни таких же, как и его собственный отец, богатых людей, использующих других ради своей собственной выгоды, строящих бизнес на чужих костях и судьбах, глубоко плевавших на все, когда дело касалось денег. прислуга двери тяжелые перед братьями отворяет, в лицо свет яркий от люстр ударяет и все вдруг в зале замолкают, обращают взгляды только на виновников торжества.

***

тонированная машина подъезжает к огромному белокаменному особняку. таких в городе можно пересчитать по пальцам, нынешняя золотая молодежь предпочитает жить в центре в высотках, смотреть на всех с высоты птичьего полета и скрывать все свои грехи под самым небом. акума хмыкает что с одних, что с других. нет разницы, где они живут, нет разницы, сколько им лет, нет разницы ни в чем, кроме факта, что деньги и статус для них на первом месте. потерять их равносильно потерять себя и собственную жизнь. пока одна за другой иномарки становятся перед воротами, пока шофер в открытое окно называет имена приглашенных, пока их отмечают в планшете, сережа разглядывает то кончики пальцев собственные, то сережки-цепи в ухе перебирает, то к небу ночному поворачивается с кучей рассыпанных, словно блестящая пыль, звезд. чувствует на щеке взгляд шигитори, сидящего рядом. вдыхает его парфюм тяжелый полными легкими и наконец берет себя в руки. думается, что почему-то отсасывать очередному чиновнику не было так волнительный, как это мероприятие. — у кого-то свадьба что ли? — голову на ладонь кладет, будто все неинтересно, будто скучно и пресно. только в глубине души почти детский восторг от масштабов встречи. — не-а, не угадал, — шигитори что-то увлеченно продолжает рассказывать, но акумов только обрывки улавливает, — ну так вот, потом этот парень анатолий место своего отца займет, но пока они отмечают его должность помощника и правой руки. он учился долгое время за границей, был оторван от семьи, можно даже так сказать, так что для большинства он темная лошадка. сережа не вдается в подробности и больше не расспрашивает, окончательно уходя в собственные мысли. его задача на вечер — не умереть со скуки, вежливо и учтиво улыбаться и не выпить все дорогое шампанское, что вероятнее всего будет в высоких фужерах расставлено. акума знает, что многие приглашенные занимаются деятельностью по продаже и сбыту наркотиков, людей и предоставлению, бог только знает, каких услуг, прикрываясь обычным, ничем не примечательным семейным бизнесом. наконец, машина подъезжает. дверь сбоку открывается, и акума выползает из замкнутого пространства наружу. ветер поднимает его черные пряди, ерошит укладку на бок и заставляет зазвенеть сережки. шигитори подле подходит, смотрит сначала на профиль стоящего рядом сережи, на блестящую в свете фонарей алебастровую кожу, акцентирующую с темным пиджаком, на алые губы в тонкой полоске и глаза зеленые в прищуре: — что ж, пойдем? акумова под руку берут, улыбаются ослепительно и проводят вглубь здания, в самое столпотворение, чтобы окунуться всецело в другой мир. мир денег, выгоды и лжи такой сладкой, такой манящей, пальчиком зовущей. там, за каменными стенами, за дубовыми на всю стену дверями осталось все смущение и волнение. сережа маску умело надевает, сжимая пальцами бицепс шигитори, заставляет себе в глаза посмотреть и утонуть в них: — я в порядке. одно предложение и мужчина рядом смело ведет к первым, так удачно подвернувшимся, знакомым в толпе. они обмениваются любезностями, расспрашивают про личные дела и дела компании, про последние новости и увлеченно обсуждают виновника торжества, пока акума с небольшой полуулыбкой фужер не осушает, осматривая людей вокруг. все как на подбор — женщины в вечерних платьях в пол и колье из драгоценных камней на шее, мужчины в смокингах черных. — сережа, я тебе про них рассказывал, — ведет за руку дальше в толпу, не дает взять новый фужер и без умолку продолжает, — это кусакабе и джузо, они мне помогали с интерьером в ресторане пару месяцев назад, помнишь? — очень приятно встретиться с вами лично, — рукопожатием обменивается, чужие взгляды на себе читает, но неловко не становится, шигитори продолжает рядом разговор, будто совершенно не чувствует неловкой паузы. — у них отличная мебельная фабрика, я во всех своих рестиках расставил бы их последние модели ей-богу, — мужчина продолжает нахваливать, отмахиваясь от смутившихся в мгновение ока собеседников, — не вздумайте стесняться, когда я вас хвалю, ваша усердная работа заслуживает внимания. акума с мужчинами напротив взглядом понимающим обменивается, кивает головой и с разрешения шигитори отходит к столику с фужерами. продолжает глазами скользить по интерьеру, по людям разодетым, будто на маскараде. выпивает до дна второе по счету шампанское, за весь вечер вероятно будет еще больше, а пока тактично оставляет спутника и отлучается из главного зала. туалет находит не сразу, приходится спрашивать официантов три раза, путаясь в многочисленных одинаковых дверях и бесконечно темных коридорах, пока наконец не находит нужное место, скрываясь мгновенно, прячась от шумной толпы расфуфыренных богачей и гама, что они создают. лицо влажным полотенцем промачивает, челку со лба поднимает и на себя в зеркало смотрит пристально, будто не верит своим глазам. шампанское наконец дает о себе знать и вот уже ладони плотно обхватывают край раковины, дыхание учащается, так что приходится расстегнуть верхние пуговицы рубашки белой. рукава засучивает, закручивает на два оборота до локтей, открывает запястья бледные с тонкой цепочкой браслета — подарок шигитори, и уже полноценно умывается, наплевав на прическу и макияж, который ему делали битый час, подвергая мучительным пыткам. трет скулы ладонями, веки вдруг ставшие свинцовыми и пряди пятерней зачесывает. капли по волосам стекают на шею и плечи до самого воротника, и акума вздыхает обреченно, оборачивается только на звук открытой двери и застывает в недоумении. — сережа? — его окрикивают первым, подходя с глазами полными неверия, — что ты здесь делаешь? а у парня напротив в голове красная лампочка и надпись «сос». боль в висках резкая настолько, будто молотом нехило так ударили. он отходит на пару шагов назад, взгляд прячет, смотреть не хочет. помнит, чем в прошлый раз обернулась такая мимолетная близость с киром курседовым. но наперекор мыслям отрицающим чужое присутствие рядом, от руки протянутой больше не вздрагивает и не отходит. парень со сплитом, с отросшими еще сильней волосами, почти что до челюсти острой, глядит испуганно, будто боясь спугнуть дикую кошку. — три с половиной года прошло, а ты исчез так внезапно, — пальцами вцепляется в предплечье, сжимая плотно, вызывая шипение, — что-то же случилось тогда, да? акума вспоминать то время не желает. он уже давно его стер из памяти своей, как плохой сон. держать такое в голове и каждый раз вздрагивать при виде в зеркале поблекших шрамов на теле — он не хочет этого, он старается быть сильным, чтобы выжить в этом несправедливом и жестоком мире, чтобы писать дедушке, что все хорошо и что город принял его полностью, вместе с потрохами. — убери руку, — говорит, будто яд выплевывает и делает шаг вперед, к чужому лицу становясь в притык, — не смей больше прикасаться ко мне. из комнаты выходит. по всему телу волна жара проходится, мурашки накрывают не волной, а целым цунами. пальцы сжимаются в кулаки и обратно, приходится выровнять дыхание, поправить рукава рубашки и взбить непослушные пряди волос. находит главный зал по шуму, проходя у стены до столика крайнего, ища взглядом шигитори. но тот сам появляется из-за спины, ладони кладет на плечи и рассказывает воодушевленно про очередных знакомых по бизнесу, пока не замечает отстраненный взгляд и все еще влажный от воды затылок. — все хорошо? — в руках поворачивает лицом к лицу сережу, словно тряпичную куклу, безвольную настолько, что в душе что-то щемит, — ладно, видимо, нам пора. пойдем. выходят из главного здания на прохладную улицу, после короткого дождя становится свежее и акума полными легкими вдыхает, в объятия шигитори падая, отдавая всего себя. принимая в пальцы сигарету чужую и затягиваясь до тех пор, пока последняя партия пепла не падает под лакированные туфли. сереже жаль, что та стена, которую он строил три года обрушилась за ту пару секунд, что он оказался рядом с курседовым. видимо это будет его слабостью, единственным человеком, с которым сережа не сможет прятать себя настоящего. того сережу, которого ломали раз за разом, доводили до слез и упивались чужими страданиями. — кир, где ты пропадал? я соскучилась, — девушка пальчиками вцепляется в пиджак темный, прижимаясь грудью вплотную, продолжая щебетать удовлетворенно. — прости, юля, но не сейчас, — к отцу отходит, просится уйти с мероприятия раньше и получает заветное соглашение.