reach for the stars.

кир помнил чужую темную фигуру напротив, чужие волосы черные-черные, что отражали огни города живого, бесконечно спешащего, заглатывающего всех и все, поглощая и заставляя вжиться. быть выплюнутым высотками казалось просто невозможным. он будто завороженно смотрел на то, как огонек сигареты падал на асфальт грязный, рассыпался пеплом и искорками, оставляя после себя примятое носком ботинка нечто. курседов хотел уцепиться за этот момент, в памяти отпечатать след, помнить шрам, поглаживать нежно подушечками пальцев и под тихую музыку гитары из телефона чувствовать, как от губ напротив крепким американо пахнет. то, как зеленые глаза, все такие же яркие, будто не опавшая осенью листва, качающаяся слабо, от ветра кружащаяся вокруг оси. теперь между ними не только широкая дорога с мчащимися машинами, яркими фарами что слепят, но и огромный путь чужих воспоминаний, несказанных вовремя слов и годы, за которые чувства не угасли, лишь сильнее стали, крепче закрепились в сердце, заставляя вздрогнуть всем телом от воспоминаний, от имени на устах прочувствовать накатывающую волну чего-то неизвестного, между желанием и тревогой. ветер сильный пряди поднимает в воздух, на лицо сдувает, скулы острые очерчивает, а в руках дрожащих телефон светится. глаза словно стеклянные глядят прямо, ловят внимательные карие и не верят. не хотят верить. в голове только страх, в теле ледяная вода, заполняющая уже не первый день, говорящая потушить все эмоции и не чувствовать. он не хочет чувствовать вновь всю эту боль, он так старательно делал вид, что ему все равно, что теперь — сталкиваясь почти лицом к лицу, это разбивает его на миллион острых осколков. сережа дребезжит подобно вазе хрустальной, в которой цветы давно завядшие сменяются на новые бутоны белоснежных пионов. они похожи на шарики пломбирного мороженного, еще не раскрывшиеся, нежные и хрупкие. акумов теряет из виду фигуру вдалеке, так сильно напоминающую ему прошлое. в машину, подъехавшую садится и хлопком двери, себя от этого всего очерчивает, ставит точку. вспоминает, что он уже не тот, что раньше — не студент стипендиант, не однокурсник кира, не робкий мальчишка, чьи розовые очки разбили так внезапно и больно, что стекла упали внутрь, прямо на веки, до крови доводя милое личико и пухлые щечки. он с силой сжимает телефон, голову опускает к коленям и умоляет себя не смотреть в окно, пока водитель руль выкручивает и наконец не выезжает на трассу, вливаясь в общий поток. ему стыдно. дом встречает кромешной темнотой, запахом какой-то непонятной сырости и одиночества. вещи лежат на месте, на котором их оставили перед уходом, будто дожидаясь послушно хозяина квартиры. акумов валится на кровать прямо в верхней одежде, в потолок глядит, стараясь себя в руках держать, считает блеклые лучики на стене из окна незашторенного. думает, почему все это происходит с ним, что такого он сделал, чтобы вновь и вновь сталкиваться с этим. его ломали физически и морально не раз, но он все равно слепо поднимался с разбитых коленок, отряхался от грязи, которой его так старались заляпать изо дня в день десяток клиентов и тешил мысль о спасении, надежду, что его не забудут, как первую мимолетную влюбленность и робкий первый поцелуй под омелой, что ему стоит лишь чуть-чуть подождать и все кончится. он возродится подобно фениксу и получит долгожданное возвышение. но высотки пожирают всех, не жалея потрохов. ему становится тошно. боль не забывается, лишь притупляется и служит стимулом жить назло. всем назло дорогие шмотки покупать, дорогую еду в ресторане под самым небом пробовать, не стесняясь просить, требовать и получать. он становится все жаднее. наконец понимает, что счастье не любит тишину, любит роскошь открытую, что для себя не нужно жалеть, что не стоит другим прощать. ставит себя на фальшивый пьедестал, внутри ненавидя все то, что делает и чем живет. будто голос дрожащий, застенчивый по ушам бьет, наружу рвется. акумов ненавидит себя. ненавидит тем, кем был и кем является сейчас. наконец алкоголь попадает в организм и горечь от него перебивает внутреннее метание. в квартире тихо, как и всегда, а из крана капли падают изредка. парень в простыни кутается, не утруждается даже бутылку закрыть, только носом утыкается выпирающую косточку теплой ключицы и выдыхает с горечью. жалеет, что прошлое вернуть нельзя. сам не знает точно, хочет ли вернуться. почему люди такие злые? акумов ненароком вспоминает свой первый день в универе. его сияющие от сбывшийся мечты и предвкушения глаза, его хрупкие бледные пальцы на лямках рюкзака и очки в круглой оправе. он тогда впервые приехал в настолько большой город, его поразили масштабы не только территории вуза, но и множество высоток, то как люди одевались. все было вокруг неизведанным, но до безумия интересным. сережа утопал в своем любопытстве. позже, пройдя окрестности футбольной площадки, огромную библиотеку и кафетерий, заклеивая стертые пятки пластырями на лавке под каким-то деревом с толстым стволом и плотной кроной, он увидит его. первое впечатление конечно не стереть никогда, оно все еще будет теплеться в памяти, в сердце, пока кровь циркулирует по организму. кир курседов — известный первокурсник, не только из-за богатого и успешного отца, но из-за внешности и личных достижений. акумова в принципе не волновали все эти футбольные капитаны и их девушки-черлидерши, это все какое-то клише и сюр, но когда в толпе друзей, смеющийся до слез, кир ловит его взгляд. маленькое сердечко, простого до мозга костей сережи, разбивается в дребезги. они не разговаривают особо. они из разного теста, если можно так сказать. и акумов даже не пытается переступить ту черту, что между ними есть и будет. только вот, когда на паре к нему подсаживается кир, любезно ставя влажный стаканчик с холодным американо, отшучиваясь от друзей, улыбается все также ярко и беззаботно во все зубы, тогда сережа понимает, что пропал. — я — кир, — простое приветствие, протянутая ладонь. широкая такая и наверняка теплая, — ты из другого города к нам приехал? не видел тебя раньше на допах. сережа край футболки пальцами сжимает, игнорирует чужой вопросительный взгляд и руку, уже убранную за ненадобностью. — эм, да, — сглатывает так, что кадык острый по горлу елозит, — я сережа, акумов сережа. курседов хмыкает, улыбки не убирает, только поближе пододвигается, скользя джинсами по деревянной лавке и руки складывая на столешницу. его глаза выразительные такие, черные конечно, но на свету становятся коричневыми, напоминают чай или американо с расстаявшими кубиками льда. акума зависает. — будем знакомы значит, сережа. преподаватель начинает вводную лекцию. так проходят первые недели сентября. первокурсники устраивают вечеринки в честь начала года, напиваются и блюют, зажимаются по углам и громко смеются. все это так сереже незнакомо, что его уносит от первой же бутылки пива. кир смеется, выводит услужливо на воздух, под руки поддерживая. в его руках огонек появляется, а изо рта дым густой. — не знал, что ты куришь. — а я и не курю, — курседов вдаль темную смотрит. они сейчас где-то извне. только вдвоем на балконе дома сокурсника, чьи родители удачно укатили отдыхать и доверились сыночку, — иногда просто настроение такое. тонкие пальцы держат сигарету, большим пальцем скидывая пепел. он словно снег вниз падает. сережа не знает, с чем еще сравнить это. ему говорили, что курить и пить плохо, но почему-то в этот момент он совершенно не задумывается о правилах и уставах, вдолбленных в голову. — могу я тоже? — произносит так, будто еще не совсем уверен. будто надеется, что курседов откажет. но парень перед ним только шевелюрой трясет и из пачки достает сигарету к чужим губам подставляя. вторую за ухо прячет, этикет курильщиков соблюдает. — можешь кашлять, я не буду смеяться, — к чужом лицу опускается, смотрит так пронзительно глаза в глаза, что сережа дышать забывает, — затянись, я прикурю тебе. акумов послушно вдыхает и, прикрыв ладошкой рот, из легких дым выпускает порциями. это не так плохо, но он совсем не понимает в чем смысл. наверное в атмосфере, в чужих карих и прохладном ветре. даже, когда чужие ладони опускаются на его худые плечи, когда курсед окурок вниз скидывает и целует его мягко, почти целомудренно, не засовывая язык в глотку, а только касаясь на секунду, сережа не может ему противиться. внутри все фейерверками взрывается. он скидывает все последствия с того же самого балкона, они пьяны. пока эфемерное ощущение чужого рта не пропало, сереже будет на все плевать. похмелье заставляет поклясться себе больше не пить. ни капли, ни-ни. а до вечеринок уже и дела нет, преподаватели будто с цепи сорвались, вот вам и доклад, вот вам и практика, вот и групповой проект. сережа жалеет, что делает его не с киром, зато рад, что тот не перестает подсаживаться к нему, приносит все тот же горький холодный американо и дремлет рядом на руках. его длинные волосы падают на лицо, акумов ненароком поднимает их кончиком пальца, заглядываясь на чужие острые скулы и спокойное выражение. любовался бы вечно, ей-богу. о том, что у кира курседова есть девушка, он узнает, сидя в кафетерии и листая учебник с заметками-разноцветными закладками и пометками в конце страниц. он слышит разговор девушек с потока и замирает. его сначала бросает в холод, а потом в жар, ладони потеют. и он позабыв про библиотечную книгу на столе, сбегает позорно в туалет. последующие пары он проводит, бестолково прогуливая по бесконечно длинным дорогам их города. он не забудет стоящие слезы в глазах, зажатый крепко рот и дыхание сбивчивое. наверное всякая первая любовь неудачная, разбивает нежное юное сердце, заставляет истину горькую познать. сережа не хотел верить в чужие слова и опыт, а поэтому на кира зла не держал. подработки и учеба высасывали из него все соки, что на собственные чувства и времени не было, не то, что сил. парень приходил в свою комнатушку два на два, валился на матрас по центру и не двигался до тех пор, пока уставшие икры не переставали ныть. а наутро все по-новой: дорога на автобусе до вуза, монотонный голос преподавателя, блиц-опрос и американо холодное на столешнице. из этого бешеного круговорота ему помогало осознание, что он слишком много положил на кон ради переезда и специальности, он созванивался с дедушкой, показывая по видео окрестности и благоустроенные скверы с чистыми дорожками. в конце концов, кир сам подходит к нему. ведет в ближайший зеленый уголок, расспрашивает в основном про предметы и какие-то темы, будто боится лишнего взболтнуть. там, где они спрятаны от чужих взглядов, акума узнает про любимые группы, кофе (ужасно горькое американо, он и так это понял хд) и что, на самом деле, юля — не то, чтобы девушка кира, просто семьи давно заключили выгодную сделку. — я не понимаю этого, — акума лежит на чужой груди, поворачиваясь с недоумением лицом к парню, — как можно с родными детьми, как с товаром обращаться. сейчас вроде прогрессирующее общество. кир смотрит куда-то в пустоту перед ним, машинально чужие волосы перебирая, пряди через пальцы пропуская. — не знаю, я наверное уже привык просто. мне всегда говорили, что есть, что надевать, как думать, — он наконец заглядывает в зеленые радужки перед ним и пугается тому, какая грусть и досада в них, — эй, ты чего? акумов рассказывает про свою детство. про дедушку, что его самостоятельно вырастил, про то, как летом он на велике круги наматывал до бабушки шуры за молоком, как перестраивали старую баньку, как он оканчивал техникум. — так ты старше меня получается, — кир чмокает акумова во влажный кончик носа, — а кажется, будто наоборот. сережа смеется в чужих крепких обьятиях, закидывает ноги на колени кира и за обе щечки к себе тянет, чтобы чмок оставить на лбу. курседов не против, ему приятно и тепло, это наверное единственный человек, лишенный лицемерия в его окружении. кир не берет в счет друга детства маппа. все же сережа ему далеко не друг, однако он не требует, не истерит, если что-то не так, если кир приказ не выполняет. парень готов остаться в этом самом зеленом мирке навечно, только тело чужое прижимать и упиваться тихим голосом.