reach for the stars.

какофония голосов чужих за спиной остается, только неприятный осадок белым налетом душу покрывает, тонкой полоской льда внутренности окутывает. каблучки туфель отбивают четкий ритм по полу деревянному, звук этот от стен отскакивает, эхом раздается, под кромкой сознания отпечатывается. кир удивляется тому, как просто и без лишних вопросов отец отпустил его с мероприятия. но голову мыслями об этом не забивает, вспоминает только влажные волосы, спадающие сосульками на открытый лоб, блестящую в тусклом свете зеленую радужку и слова, ранящие прямо в сердце, заставляющие согнуться пополам и застонать жалобно. вспоминает бледные запястья с тонкой полоской браслета, подчеркивающего худобу явную. но худоба эта не пугающая, не отталкивающая взгляда, скорее наоборот манящая, притягивающая своей необыкновенной изящностью. курседов вспоминает и смятение сменяющееся отторжением, будто опомнившись, акума маску надевает, играет безупречно, подобно тому, как работают актеры в театре, сменяя искусно роли одну на другую. пиджак, снятый в спешке падает ненужной тряпкой на постель, пуговицы у воротника ослабевают, помогают освободить шею из пут рубашки, дышать становится легче и кир падает подле вещей снятых, в потолок глаза устремляя. фантомно чувствует запах шампанского исходящего от губ в тот короткий миг, что сережа позволил оказаться рядом. чувствует, как кончики пальцев горят от касаний, от памяти по телу чужому. а вздохи замедляются, становятся томными и тягучими, кир чувствует, как жар из глубины его тела постепенно затапливает все теплом, похожим на золото жидкое. яркое, между ребер текущее, охватывающее сердце, запирая его в тонкую клетку. это приятно настолько, что хочется продлить эффект, вновь оказаться рядом и видеть выражение лица чужого, касаться так просто и легко, не бояться сломать и разрушить тот мираж. но мысли быстро растворяются в безграничном пространстве разума теряясь, рассеивается и образ сережин в голове подобно туману. руки чужие касаются грубо, за плечи поднимают с постели, отпихивая на пол. кир теряется на мгновение, но боль в ногах в реальность возвращает, будто водой холодной окатывает из ведра. слышит громкое и резкое, будто гром в очередной дождливый осенний день: — ты думал, тебе это с рук сойдет? я устал прощать твои детские глупости, ты ведь уже не ребенок! — опасно близко подходит, пальцами скулы сжимает и вынуждает в пылающие от злости глаза смотреть, не отрываясь. а кир видит, как на дне зрачков чужих черти пляшут, хороводы водят и радуются. он видит их и уничтожить мечтает, во снах желанных наблюдает, как адским пламенем сгорает до тла уверенность и высокомерие андрея курседова. ему тошно даже называться его сыном. колени начинают болеть от того, как его аурой отцовской придавливает, как его всего скручивает от ненависти к этому человеку и его действиям. лицо младшего сына меняется мгновенно, от неожиданного испуга до взгляда тяжелого исподлобья. а курседов старший только и рад. смотрит, наблюдает, впитывает и искушается, при виде пышных черных ресниц вздрагивающих, губ в тонкую полоску сжимающихся и то, как каждый мускул напрягается. сопротивляясь и сгорая в своей жажде мести — кир прекрасен. под пальцами полными, мужчина чувствует, как деревенеет тело, как заходится бешено сердце, грудную клетку внутри избивая, просясь наружу. отвечает оскалом на оскал, упивается в чужих страданиях и бездействии вынужденном. — и все, что ты можешь — так это смотреть на меня своим сучьим неблагодарным взглядом, да? — свободной рукой пряди на затылке сжимает в кулак, оттягивает до боли и шипения чужого, — лицо попроще и умоляй меня о прощении. — никогда, — выплевывает это слово, будто яд, будто прожечь и смешать удовольствие напротив хочет, стереть ухмылку навсегда. дергает головой, сопротивляясь, несмотря на увеличившееся натяжение волос. короткими ногтями впивается со всех силы в ладонь чужую, не отпускает даже, когда отец пощечину, обжигающую дает, а затем отпинывает в сторону, будто он мусор ненужный. фигура возвышается перед ним властно слишком, но для кира выглядит только, как черная клякса, так неудачно упавшая на чистый лист. думает, что это смешное сравнение и что даже промокашка с такой жирной ошибкой не сможет помочь, что придется начать все заново, переписывая строчки одна за другой, каллиграфическим почерком выводя острые линии букв. но не расстраивается сильно, начинать сначала — значит прорабатывать ошибки и получить драгоценную возможность сделать лучше. — что здесь происходит? — анатолий в комнату врывается, дверь хлопком о стену ударяет, кажется, что даже вмятину ручкой оставляет ненароком, — почему ты снова бьешь его? на отца глядит с непониманием, с многочисленными вопросами, вставшими в горле комом, со слезами непролитыми за десяток лет за границей без семьи. то сжимает, то разжимает пальцы в кулаки и, в конце концов, подбегает спешно к брату, игнорируя мужчину рядом, насевшего на обоих сыновей, будто орел на добычу. анатолий на колени рядом падает, обеими ладонями лицо чужое на себя поворачивает, щеки сжимает крепко и вглядывается в глаза карие. видит злость и бесконечную обиду, ненависть застилающую разум, накрывающую с головой, будто волной. смотрит на выражение напротив неизменное и руку в свою вкладывает, прижимает к груди, будто без слов успокаивая, заставляя дыхание в норму привести и избавиться от нахлынувших чувств. — давай, вставай, — немое осуждение отца через прожигающий взгляд чувствует, но ни мускул не содрогается в ответ. только за плечи брата подхватывает и уводит подальше. стоят на пороге комнаты словно через огромный бездонный карьер, держатся за руки, сжимая крепко их в замок, так нуждаясь друг в друге, — обещаю, все будет хорошо, просто поспишь сегодня в моей спальне. целует в лоб, волосы убирая, пряди за уши пряча, и улыбается тепло так, нежно, что хочется верить каждому слову, сказанному так убедительно. он видит, как андрей смотрит на них, как взглядом сверлит и насмехается: «подставил брата вместо себя, как благородно». и оставлять анатолия наедине с мужчиной не хочет, но выбора не дают и дверь с хлопком перед самым носом закрывается, обрывая всю связь, оставляя в коридоре мрачном и пустом. — только не говори, что это из-за того, что он ушел, — подходит ближе, почти вплотную. чувствует, как спина стала напряжена, как мышцы белоснежный пиджак распирают. знает, что разговоры бесполезны, но продолжает, — тебе важнее мероприятие, чем родной сын? — нужен ли мне сын, который ответить за собственные поступки не в состоянии? — за подбородок голову поднимает, пока шея от боли ныть не начинает, — сколько ты еще будешь покрывать его, словно курица-наседка? надолго ли тебя хватит в этот раз, а? сверкает в свете люстры хрустальной на руке кольцо обручальное, а капли крови белую ткань пропитывают, скользят по линии челюсти и падают стремительно на пол, образуя лужицу сожалений бесконечных. лужица темнеет, засасывает все хорошее, будто воронка, засасывает чужую душу, опустошая голову и разбивая истинное «я» на множество осколков. — не смей мне больше перечить, дрянь, — ударом хлестким собственные слова подтверждая, ставя жирную точку, чтобы затем начать новый эпизод. ночь проводит в одиночестве, в звенящей тишине чужой спальни, пропитанной чужим запахом свежести, чистоты и отдушки дорого одеколона, напоминающего разбушевавшейся океан с пеной густой на волнах резвых и чернильным неизведанным дном. подушку сжимает в руках, носом утыкаясь в угол и зажимая веки до звездочек разноцветных. снова он ничего не смог сделать, не смог спасти ни себя, ни брата, ни маму. что-то в груди начинает ныть, огромное, раздувшееся словно воздушный шарик, чувство вины, чувство беспомощности и абсолютной бесполезности. трудно признавать, но отец прав — ему нужно наконец перестать полагаться на других и отвечать за каждый свой поступок самостоятельно. все его детство, юношество и до нынешних дней — всегда он стоял за чужой спиной, всегда ему закрывали заботливо глаза от кошмаров жизни, всегда укрывали теплым одеялом любви и мнимого спокойствия по самую челюсть. он больше не намерен видеть слезы на чужом лице. с такой мыслью и засыпает, погружаясь в сон, наполненный страданиями дня и сожалениями вечера. на кухне утром встречаются взглядами: беспокойные глаза кира, скользящий по щекам брата с налившимися синяками и бинтами, закрывающими глаз, по его разбитой губе и ссадине в углу, по тому, как тот также в ответ смотрит и головой матает, просит не задавать лишних вопросов, просит не поднимать вечную тему, сил, чтобы разъяснять все просто нет и он падает лицом на руки сложенные на столешнице, скуля тихо от боли, растекающейся свинцом по всему телу, что скрыто дорогой тканью костюма. — все будет в порядке, — говорит приглушенно, не отнимая лба, только поворачивая голову в сторону младшего брата, — пока раны будут заживать, он не подойдет ко мне, не беспокойся. киру смотреть больно, обидно до глубины души. ненависть заполняет его вновь, достигая каждого спрятанного и укромного местечка в его сердце, теперь это не открытая и понятная всем ярость с желанием крушить и ломать, это ненависть еще чернее, еще глубже, это жажда мести, жажда страданий мучительных. — хорошо, — накрывает пледом чужие плечи сгорбленные, — береги себя, — говорит мало, хотел бы сказать больше, но не может. в этом доме, наполненным криками боли, запахом крови и смерти, нет места для своевольства. в машину черную садится покорно, на удаляющееся поместье глядит, на его обманчиво величественный вид. думает, что вся эта могущественность на чужих костях держится, держится благодаря и чужому молчанию, что разрушить такое легко — достаточно избавиться от одного пазла и весь рисунок осыпется. только вот, не заменит ли до трагедии недостающую деталь его предусмотренный отец? университет переполнен первокурсниками, старающимися разыскать аудиторию, куратора или кого-то из однокашников, чье лицо видели только на аватарке в общем чате. в суматохе кир аккуратно обходит каждого и проскальзывает к уже знакомым людям — компании друзей в основном с его профиля. первой на него обращает внимание юля, она округляет глаза и мгновенно заливается краской, дергая за рукав кофты, рядом стоящую блондинку — марину с факультета журналистики. — наконец ты пришел, — глубокий низкий голос раздается рядом, а затем тяжелая ладонь хлопает по плечу, попутно прижимая длинное и худое тело к себе, — ну че, рассказывай как лето. мапп — парень общительный, игнорирующий любые отнекивания и плохое настроение собеседника, умеющий завести разговор с любым встречным и найти общий язык за считанные секунды. поэтому курседов младший в улыбке заходится, смотрит как-то глупо, заставляя друзей на мгновение забеспокоиться, а потом рассказывает о том, как провел два жарких месяца, умалчивает про отца, только вызывает у друзей своими шутками и историями нелепыми смех искренний. только вот одни черные-черные девичьи глаза ловят каждое движение, каждый жест, поглащают все до крохи, но боятся отказа. боятся услышать вновь «не сейчас». курсед рукавом рот прикрывает, смешинки озорные в глазах выдают его настрой, душа радуется и воспоминания прошлой ночи почти забываются. осознание собственной беззаботности и безответственности вскрывается так неожиданно, что ноги подкашиваются, сгибаясь в коленях, а дыхание учащается. огоньки пропадают так же быстро, как и появились. кир так бы и упал на пол твердый, если бы за предплечье чужая ладонь не ухватилась, удерживая прямо, голос звучал приглушенно среди гама толпы: — выглядишь не очень, брат. все хорошо? на стеклянные глаза и отсутствие ответа, мапп извиняется перед друзьями, обещает вернуться к назначенному времени и удаляется в глубине пустого длинного коридора. свет в конце этого туннеля становится спасительным, за плечи придерживает товарища и к раковине в туалете подводит. — ты совсем бледным стал. мало верится, что ты заграницей отдыхал, турция или италия, не помню уже, солнце же все равно было, — бумажное полотенце вдвое складывает, промакивает капли ледяные с щек горящих чужих, контрастом отдающих, — ты можешь не рассказывать мне, что случилось, но я, в любом случае, буду ждать. не копи все в себе. знай, что можешь положиться на меня, я буду рядом и помогу, чем смогу, — в мусорку выкидывает мокрый шарик и об стену облокачивается боком, а затем выдыхает тяжело и хмыкает, — хотя я наверное мало, что могу против твоего отца. — спасибо, — пальцы дрожат и кир сжимает ткань одежды, натягивает на ладони, будто пытаясь спрятаться. привычка сбегать, игнорировать проблемы, старательно делать вид, что все хорошо и в порядке. от такого мимолетного миража спокойствия даже тошно. кажется, он совсем скоро сдаться и поверит в собственную ложь. ночные мысли отомстить и былой порыв так резко сменились на терпеливость и принятие неизбежного. но от плана готового, что в ход поступил — отказаться уже невозможно, — спасибо, что всегда рядом. я правда ценю это и нашу дружбу. не знаю, что бы делал без тебя. в шутку переводит, не хочет вскрывать душу, не хочет ранить сердце. ему чуждо чувствовать сопереживание и заботу, поэтому атмосфера давит. синячки на чужом лице подтверждают догадки маппа, но тот молчит упорно, раз кир не хочет рассказывать, то тот не будет настаивать. а курседов младший смотрит через зеркало мутное, ловит чужой взгляд карих, почти что черных как две бездны, глаз и губами тонкими проговаривает: «все будет хорошо». обещаю. ночь, будто играет с людьми. покрывает их грехи неоднозначные своими крыльями роскошными, раскидистыми и широкими, с блестящими перьями цвета индиго. холодными, но яркими, с очевидной таинственностью и игривостью, с манящим горящим взглядом из-под прикрытых расслабленных век и пальцами худыми под полупрозрачной пленкой белой кожи. — заждался меня? — хлопок и шаги, издалека приблежающиеся. матрац прогибается под тяжестью тела мужчины и акума чувствует близ бедер собственных колено давящее, которое ноги заставляет раздвинуть шире. чувствует и то, как пальцы пробегаются спешно и невесомо, еле касаясь шеи напряженной со вздутыми темно-голубыми венками, выпирающих косточек ключиц. нередкие капли пота собирает на подушечку, они под дорожкой лунного света искрятся, подобно жемчугу. — прошло только полчаса, сколько ты уже раз кончил? — на багровую головку члена слегка давит, выбивает из грудной клетки скулеж сдавленный из-за шарика кляпа во рту, — жаль, ответить мне не можешь. проводит по стволу чужому пару раз, не помогая совсем, до разрядки не доводя, искушая и издеваясь. смотрит сверху-вниз прямо на тело юное, дрожащее в эйфории и собственной беспомощности, так хорошо принимающее все, что ему дают — широкий фиолетовый вибростимулятор, плотно давящий на простату в течении ни одного десятка минут, разрабатывая проход. вновь и вновь доводящий до пика, выжимая все соки. связанные крепко руки за спиной, натертые и покрасневшие от движений от веревки тугой запястья и пальцы, сжимающиеся судорожно. глаза темно-зеленые скрыты повязкой черной, она лишает зрения, позволяет только чувствовать, адаптироваться и догадываться, полагаясь лишь на собственные инстинкты, будто с приходом в это место, в спальню пентхауса, лишался стыда и какого-то либо достоинства. был похож на настоящее животное, открытое и прямое в своем поведении. акума понял, что один раз заинтересовав богатого и влиятельного клиента, привыкшего упиваться своей властью и возможностью, не упуская шанса провести черту между обычными смертными и ним, его просто так не отпустят. игрушка глубоко внутри продолжает тихо шуметь, раздражать проход своей ощутимой вибрацией, но недостаточной, чтобы кончить. пальцы ног сжимаются, сердце отбивает чечетку ритмичную, а грудь все быстрее вздымается. руки чужие теперь совсем плавно и нежно боков касаются, по торсу проходятся, оглаживая впалый живот, будто случайно касаются сосков ярко-красных, раззадоренных зажимами. а мужчина шанса не упускает, все свое внимание неожиданно пускает на них. пальцами дразнит кончик игрушки, похожей на прищепку, выбивает новую порцию скулежа и смятые отельные простыни в ладонях. — хочешь, чтобы я коснулся тебя и снизу? твоя дырочка так хорошо принимает вибратор, что, знаешь, мне совсем не хочется ей мешать, — указательным пальцем кривую дорожку через все обнаженное, изгибающееся тело, жаждущее больше ласк, вниз проводит, иногда специально коротким ноготком задевая, розовеющий след оставляя. — пожалуй, мне, правда, стоит заняться твоим сладким местечком, оно уже изнывает без внимания, так? — пальцы на первую фалангу пропихивает, дразня и расширяя проход, не давая дополнительной стимуляции и заставляя шею до хруста откинуть. сережа заливает повязку на глазах слезами, горячие они пропитывают ткань. атмосфера клуба дает о себе знать, когда смесь запахов пропитывает одежду и въедается в кожу настолько, что смыть ее обычной проточной водой будет невозможно. адреналин, долго прятавшийся где-то в глубине души, наконец выскальзывает наружу, заставляет зрачки расшириться, а руки нервно потеть. — пойдем, кир, — юля прядь волос длинных за ухо убирает, улыбается так ослепительно, но в то же время невинно, что курседову почти что стыдно становится за свой динам, — нас уже заждались. по коридору с множеством дверей проходят. чужие туфли шумят по паркету, отбивая мелодию невзаимной любви и зова непринявшего этого сердца. тонкие пальцы бицепс обхватывают, держатся почти фантомно, боятся грань пересечь и оттолкнуть этим ту кроху, что была между ними. юля подмечает чужие брови нахмуренные, челку упавшую на лоб блестящий от капелек пота, чувствует как сжиравшее ее предвкушение на задний план отходит, как неловкость и страх заполняют все оставшееся. головой мотает, события страшные хочет забыть и, поднимая бокал высоко-высоко, выпивает почти залпом искрящуюся жидкость. тост звучит громко, оглушающе, но все равно приятно. мапп проговаривает много слов, смешит и соприкасается со всеми стеклом к стеклу, разгоняя по толстым стенам клуба дребезжание жалобное: — за плодотворный учебный год и за нас! густые клубы дыма толкаются языком, превращаются в кольца, летят прямиком в потолок и также растворяются. курсед хочет быть этим самым колечком, также бесследно исчезнуть, расщепиться на атомы и оставить от себя пустой след и послевкусие жижи солевой на языке. только мапп ловит этот депрессивный вайб, кивает марине в сторону друга, немым взглядом выражает недовольство, но шот по столу толкает все же, заставляет опрокинуть в себя еще алкоголя. не хочет, чтобы спивался. не хочет делать из брата алкоголика, но смотреть на потерянный и пустой взгляд становится больно настолько, что сердце сжимается. сидят так до тех пор, пока сон не начинает накрывать. после второго захода эйфория плотно осела в голове, а тело совсем ватным стало, так что приходится взяться друг за друга и, шатаясь сильно, дойти до выхода. отдать щедрые чаевые официанту молоденькому и вызвать машину. — ты не с нами? — марина кутается в тренч длинный, запахивает его и поясом плотно завязывает. сзади мапп прижимается, тепло свое отдает, и девушка хихикает пьяно, — нам же всем по пути. а кир друзей оглядывает без эмоций, смотрит на юлю, стоящую подле. то, как она жмется от прохладного неожиданно ветра и руки прячет, прижимая ладони к шее. все также под звуки ночного города пиджак собственный снимает и на плечи девичьи накидывает. ловит на себе взгляды всех троих и то, как девушка прижимает одежду ближе к себе, стараясь запечатлеть этот момент. — нет нужды возвращать, — с друзьями прощается, провожая темную иномарку глазами. фары красным светятся, светятся и многоэтажки высокие, так высокомерно и грамоздко красуясь среди человеческих грехов. на простынях смазки много, семени и чужих слез. губы искусаны и опухли красным, а зад ссаднит от шлепков сильных, от заалевших пятен и отпечатков пальцев. у клиента тяжелая рука и явная тяга к наслаждению от чужой боли. сережа отмечает, что нужно взять выходной, чтобы раны зажили. большинству из тех, что снимают проституток, не нравятся чужие следы. хотя парень уверен, что и такие люди есть. чувствует, как усталость свинцом навалилась. и физически, и морально. как тело горит и реагирует на любое движение, как душа изнывает из-за запаха, что мерещится теперь везде, от взгляда испугавшегося, молящего остаться еще на чуть-чуть, еще на секунду. челку зачесывает наверх, воротник водолазки черной натягивает до предела. старается скрыть метки ночи длинной, стыда не чувствует, только переизбыток всего чужого на себе и в себе. запястья устало потирает, выходит на улицу из здания, рассекающего своей вершиной небо чернильное со звездами яркими и закуривает. «сегодня прохладней, чем вчера, » — думает.