Шов сердца твоего

      — Я выяснил, — говорит Женька. — Это называется скорлупа.       Пете по барабану, как и что там называется. Лишь бы работало. Лишь бы давало лазейку, продолжало соединять их с Женей незримой нитью вопреки, казалось бы, устоявшимся правилам. Потому что пока Пете слишком нравится, как всё обернулось. Даже как будто лучше, чем мечталось изначально. Пусть никогда не кончается.       В ту ночь на финале Гран-при перед произвольными они с Женькой отцепились друг от друга только под утро. Петя каждое мгновение смаковал, наслаждался вдруг выпавшей ему близостью, несмотря на как будто печальный повод, и размыкать объятия откровенно не спешил. А Женька точно так же не спешил вырываться: он лежал рядом, успокоившийся и умиротворённый, и словно бы совсем не хотел уходить, и сердце его больше не задыхалось, билось ровно. И поверить в него было непросто, и всё казалось, что это слишком хороший сон, который растает с рассветом. Не растаял. И Женька поутру улыбался смущённо, но глаз не прятал, не убегал.       Правда, рассказывать ничего подробнее вопреки обещаниям он не стал. Петя так ничего от него и не добился, и никаких подробностей не услышал. Для него так и осталось туманным, что же именно произошло вечером после коротких и кто в итоге виноват в том, что произошло с Женькой. Пете пришлось вынужденно отложить эту проблему в долгий ящик. Он был более чем уверен, что это плохая идея. Что если он так и останется барахтаться в неизвестности, то просто не будет понимать, откуда ожидать угрозы, и в случае чего банально не сумеет вмешаться. Но и срочно давить на Женьку, требуя откровений и деталей немедленно, тоже было такой себе идеей. Поэтому Петя ограничился тем, что старался быть бдительным и на всякий случай не спускать с Женьки глаз.       Несмотря на бессонную ночь, чувствовал себя Петя на удивление бодро, и усталости не ощущал, и произвольную откатал безупречно, выдрав первое место у Марка из рук — впрочем, Марк сам не то чтобы за него цеплялся и в произвольной откровенно подразбросался прыжками. У Женьки дела были похуже, он завалил парочку четверных — но для человека, который только вечером прямо стоять не мог, он выглядел даже слишком бодро. С пьедестала он, конечно, свалился, но обосновался сразу под ним на четвёртом месте, да и вообще, это было чудо. На взгляд Пети, человек, которого только вечером беспощадно выпотрошили и выпили едва ли не досуха, даже на перекидные должен был заходить с опасением. А Женька — ничего, триксели скакал.       Оставлять его без присмотра не хотелось ни на мгновение. Мало ли что. С необходимостью выходить на награждение за честно выигранной медалью это вязалось плохо — Женьки-то на пьедестале не было, ему предстояло болтаться по катку невесть где. У Пети всё нутро от этой мысли неуютно свело, и он, недолго думая, велел Женьке: — Чтобы всё время был за бортиком! На глазах у меня! Понял?       Женька улыбнулся с такой сводящей скулы вежливостью, что сразу стало понятно: он с этим подходом не согласен.       — Брось. В этом нет нужды, — возразил он. — Как донор я сейчас совершенно выжат и интереса ни для кого не представляю. Никто на меня не покусится. Я ценю твою заботу, но ты перегибаешь.       Петя совершенно не считал, что он перегибает, а потому, не мудрствуя лукаво, пригрозил: — Если в какой-то момент посмотрю за бортик и не увижу тебя — всё брошу, швырну букет Лакернику в лицо и побегу тебя искать, проверять, что с тобой всё в порядке. И сорванное награждение тогда будет на твоей совести.       — Ай, какой некрасивый шантаж, — пробормотал Женька, сдвинув брови к переносице. Но послушался. И действительно всё награждение смотрел из-за бортика — Петя время от времени бросал взгляд в сторону Женьки, проверял, что тот на месте и что к нему никто не подкрадывается с нехорошими намерениями, и успокаивался.       Он планировал, что после турнира у них наконец будет время побыть наедине, со всем разобраться и обо всём нормально поговорить. Но эти планы очень быстро разбились о Женькину непреклонность. Потому что Женя собирался законопатиться у себя дома и отлёживаться, пока его продырявленное сердце не зарастёт обратно, и совершенно не предполагал, что в это время с ним рядом будет Петя. Пришлось его, заупрямившегося, отпустить, потому что переупрямить никак не выходило. Хотя Петя откровенно не понял, почему Женька не желал видеть его рядом, хотя сам до этого пришёл к нему в куда худшем состоянии. И из-за непонимания Петя начал думать, и всякие мрачные теории гонять в голове, и подозревать чёрт знает что — это ему всегда удавалось слишком хорошо, настолько, что и даром такого счастья не надо.       Мне надо отлежаться и как следует разобраться, только и написал ему Женька уже на следующий день. И на этом всё, опять ни пояснений, ни подробностей. Попытки достать из него ещё хоть немного информации он показательно игнорировал — зато довольно легко отвечал на всякие левые вопросы, обсуждая погоду за окном, лёд в «Юбилейном» и другие ничего не значащие вещи. Петя такие вещи выдумывал и находил десятками, только чтобы общение поддержать. Чтобы не потерять то, что и так у него из рук как будто ускользало. Хотя казалось бы, Женька на всё согласился, сказал, что готов всё потянуть — а в итоге сбежал и к себе подобраться не позволял, и Петя пытался цеплять его хоть так, через ниточку ни к чему не ведущей беседы.       Он честно старался не торопить события, дождаться, когда Женька закончит отлёживаться и разбираться. Но задержать жажду, отсрочить её приход было попросту не в его силах. Ещё какое-то время Петя крепился, ещё надеясь дотерпеть до того дня, когда Женька вернётся сам; потом, опасаясь, что его жажда станет неконтролируемой и опасной для донора, написал Женьке два простых сообщения:       >Жень, я засыхаю       >Помоги, пожалуйста       И после этого Женька просто взял и приехал. Немыслимо, что увидеть его всё это время было так легко.       — Как ты себя чувствуешь? — с порога спросил Женька, разматывая шарф. И внимательно вгляделся в Петю: — Выглядишь вроде ничего. Не измученным.       А у Пети пересохший рот немедленно наполнился слюной, как только он почувствовал рядом уязвимо, доступно пульсирующее Женькино сердце, наполненное переливчатым цветом. Сглотнув, он пояснил: — Я не хотел затягивать и позволять жажде слишком расти. Чтобы не получилось как хуже, — и потащил едва успевшего разуться Женьку в комнату.       Он до сих пор до конца не понимал, как подступиться к Женькиному сердцу, чтобы не сделать больно вновь. И, оказавшись в комнате, бездарно растерялся, не зная, с чего начать и что делать — может быть, вообще не стоило с этим торопиться, а хотя бы чай предложить продрогшему Женьке для начала? Но Женька сразу же взял всё в свои руки — это было даже удивительно, учитывая, сколько времени до этого он прятался, не желая ни встречаться лицом к лицу, ни хотя бы говорить на опасные темы.       — Ложись, — заявил он, подталкивая Петю к кровати. И сразу же пояснил: — Надо как-то сделать так, чтобы ты не дёргался и не начал кусаться снова. Не уверен, что знаю, как правильно этого добиться… но, по меньшей мере, я постараюсь. Давай. Доверься мне, пожалуйста.       Петя доверился без вопросов и послушно растянулся на покрывале. Ему и самому вовсе не хотелось видеть, как Женьку снова скручивает болью по его вине. На всякий случай он даже руки под спину спрятал, чтобы ничего лишнего и ненужного не сделать. И, как быстро выяснилось, очень правильно сделал — потому что следом Женька влез на покрывало локтями и коленями, навис над Петей, и немедленно захотелось хватать и трогать его во всех местах, и прижимать к себе крепче крепкого. И, пока Петя боролся с этим порывом, чуть прохладная ладонь легла ему на глаза, оставляя в темноте.       — Расслабься, — зашептал ему на ухо Женька. — Не нужно выгрызать цвет, этого не понадобится. У тебя всё будет хорошо, просто доверься мне. Я всё для тебя сделаю. Я рядом, чувствуешь? Почувствуй, пожалуйста. Я никуда не убегу и не исчезну. Можешь обнять, если хочешь — вот я, здесь, с тобой. — Поддавшись этому шёпоту, Петя всё-таки полез с руками, положил ладони на крепкие бока, даже сквозь плотную толстовку Жени ощущая исходящее от его кожи тепло. А потом его губ коснулся осторожный, лёгкий поцелуй, и одновременно с этим в сердце потёк горячий, живительный цвет, и Петю совсем захлестнуло. Его накрыло и размазало, потому что на какое-то время Женька заполнил собой всё. Он забрал зрение — его ладонь по-прежнему лежала у Пети на глазах, удерживая в приятной темноте, — и под руками Петя чувствовал его крутые бока, вздымающиеся в такт дыханию, а на губах — его бережные ласковые губы, и даже в груди всё теперь горело Женькиным живым цветом, приятно жгло, наполняя раскалённым восторгом. От нахлынувших ощущений заколотило, бросило в крупную дрожь, и Петя трясся, как в экстазе, беспорядочно цеплялся пальцами за Женькины рёбра и отпускать не хотел.       Он даже сам толком не понял, обошлось в этот раз или нет, хватался он за своего донора только руками или и сердцем тоже попытался ухватиться, и опять поранил. Но Женька ощущался под ладонями спокойным, совершенно нормальным — не дрожал и не деревенел, как это с ним бывало от боли. Он в последний раз коснулся губами Петиных губ и отстранился. И лицо его выглядело как будто обыкновенным, не бледнело и уж тем более не синело. И глаза как будто горели, ещё золотились отблесками только что отданного цвета красиво и маняще. Заворожённый этим золотистым светом, Петя снова потянулся к Женьке, всё никак не умея руки держать при себе.       — Можно?.. — бестолково спросил он, сам толком не зная, что имеет в виду, и заскользил пальцами по тёплой щеке. Но Женька из его бормотания и прикосновений умудрился что-то для себя понять и замотал головой.       — Не стоит, — сухо сказал он и отстранился. Петя с сожалением разомкнул руки, отпуская его, — хотелось накрепко вжать своего донора в себя, слиться с ним ещё ненадолго, ощутить, что они вместе как единое целое. Но Женя выворачивался из рук настойчиво, и было понятно, что он этого желания не разделяет. Петя всё равно потянулся следом — с прикосновениями больше не лез, но тоже сел, вопросительно взглянул Женьке в лицо. Он почти физически чувствовал, как их единение, так гревшее вот только что, стремительно тает, сменяется вакуумом неловкости. Сам Петя не очень представлял себе, как сейчас себя вести — раньше у него была подсказка о том, что вымотавшегося донора надо держать, но теперь Женька не давался в руки. Значит, это правило больше не работало. Нового же так и не появилось, и теперь, похоже, предстояло найти его самостоятельно. Петя усомнился в том, что у него это получится с первого раза; засомневался ещё сильнее, когда увидел обозначившиеся у Женьки под глазами тёмные круги. Нет, для экспериментов это было плохое время.       — Так, ну а теперь рассказывай, — решительно сказал Петя. И всё-таки взял Женьку за руку, сжал его ладонь в своей. — Что теперь мне сделать для тебя? Как обращаться с донором после кровопускания — вернее, цветопускания? Обниматься, я так понимаю, ты сейчас не хочешь. Может, тебе чаю заварить? Бутербродов настрогать? Дай мне какие-нибудь инструкции к тебе, пожалуйста.       — Мы с тобой забираемся туда, где никаких инструкций ещё не придумано, — пробормотал Женька. Но ладони не отнял и бегло улыбнулся: — Чай сейчас был бы кстати. Спасибо.       Петя всё равно подорвался и бутерброды тоже делать. Того, как всё это восстановление цвета устроено у донора, он, конечно, не понимал, но действовал исходя из общих соображений: чтобы восстанавливать силы, нужно нормально есть и нормально спать, вот и вся несложная хитрость. Может, и здесь так же могло сработать. Но попытка накормить Женьку провалилась: к бутербродам он не притронулся, только мелкими глотками пил чай и грел ладони о чашку. Пете всё хотелось его обнять — он помнил, как хорошо было перед произвольными на финале гран-при, невзирая на тяжелейшие обстоятельства, и немного мечтал повторить этот тёплый кокон. Но пока шансов у него как будто не было.       — Тебя пригласили в шоу Этери? Поедешь в тур? — спросил он, чтобы не сидеть в неуютном молчании. И сразу же сам подумал: да наверняка ведь пригласили, разве можно провести «шоу чемпионов» без действующего чемпиона.       Женька тяжело сдвинул брови и вздохнул.       — Пригласили. Но… не знаю. Наверное, всё-таки не поеду, — заявил он вдруг.       Петя взглянул на него в недоумении. Он сперва даже не понял, откуда могло взяться это «не поеду», и даже открыл было рот для того, чтобы спросить, неужели это мешают долги по учёбе. Но быстро до него дошло: ах, точно. Девочки из «Хрустального». Женькино сердце рядом с ними будет в опасности, из него опять могут выдрать весь цвет почти под ноль. Наверняка причина в этом.       — Жень, меня тоже пригласили. Поехали в тур вместе, — предлагает Петя. И горячо обещает: — Я никому не позволю снова ранить тебя, слышишь? Буду охранять твоё сердце. Тебе только и надо, что согласиться, — хотя Женька мог и заупрямиться, и решить, что отказаться от шоу ему проще. Ни черта с ним было не угадать.       Хотя конкретно в этом случае угадать оказалось всё-таки можно. Женька предсказуемо замотал головой: — Что ты! Не могу я так на шее у тебя повиснуть. У тебя наверняка свои дела есть. Нельзя, чтобы ты круглосуточно за мной бегал.       — Следить за тем, чтобы у тебя всё было хорошо и тебя никто не сожрал — тоже моё большое и важное дело, — заверил Петя. — Всё тебе можно. Ты ведь примчался, как только я написал, что мне нужна помощь? Так почему я не могу точно так же бегать за тобой? Уж как минимум, это будет честно.       — Уж как минимум, это будет неловко, — возразил Женя. Прокрутил чайную чашку на блюдце и отодвинул от себя: — Думаю, мне пора. Спасибо за чай.       Петя потащился за ним в коридор, чтобы проводить. Он всерьёз подумывал о том, чтобы снова изобразить нехватку цвета и тем самым задержать Женьку — но вовремя от этого отказался. Вот прибегать к вранью уж совершенно точно было лишним. Ладно, получается, в туре у Этери они не увидятся, в этом направлении можно было не мечтать. Что тогда оставалось? Вот такие короткие встречи строго по очень важным поводам? Выглядело как безрадостная перспектива. Глядя одевающемуся Женьке в затылок, Петя уточнил: — Надеюсь, тебе со мной не неприятно? Потому что если вдруг да, то мы в любой момент можем это прекратить. Ты не обязан быть моим донором только потому, что я на тебя запал.       — Всё в порядке. Мне не неприятно, я же сам согласился, — сдержанно ответил Женя, влезая в куртку. Намотал шарф почему-то на предплечье, шагнул к порогу, коснулся дверной ручки. Его действия и движения ощущались очень медленными, почти невыносимо растянутыми, словно он то ли дразнил, то ли чего-то ждал. Но прежде, чем Петя успел додумать эту мысль до конца, Женька сказал приглушённо и уязвимо: — Я думал, ты не дашь мне вот так уйти. Думал, ты меня удержишь.       Петя тут же принял это за разрешение. Он сдёрнул с Женьки куртку и притянул его к себе.       Дальше были заполошные, горячие поцелуи и много-много беспорядочных прикосновений. Очень быстро Петя поверил во вседозволенность, полез ладонью в Женькины джинсы — Женя вздрогнул, но не отстранился и не упрекнул в распускании рук.       — Только не в коридоре. Я так не могу, — сдавленно выдохнул он. Петя охотно потянул его снова в комнату. И Женькина толстовка с дурацкими иероглифами полетела в сторону ещё по дороге, и на кровать Женька рухнул уже полураздетый, раскрасневшийся, с разгоревшимся взглядом. Он сам рванул Петю на себя — Петя был только рад прильнуть к нему и ненадолго обо всём, кроме Женьки, позабыть, раствориться в торопливой ласке.       Они и правда оба очень торопились, словно воровали эти мгновения, и одежду друг с друга дёргали так, что швы хрустели. Петя и впрямь как будто крал эту близость, всё не мог до конца поверить, что Женька вдруг разом отбросил всю свою неприступность, вот так запросто уступил. Что двигало Женькой — чёрт его знает, но он со своей стороны тоже будто пытался выжать Петю как можно скорее, ласкал быстро и рвано. И как только Петю накрыло жаркой судорогой, как только ему самому в руку плеснуло чужим горячим освобождением, он вцепился в Женьку так, что пальцы онемели. Так, чтобы намертво, чтобы не отпускать. И шептал что-то сентиментальное и глупое — кажется, признавался в любви. Вместо своих слов он запомнил Женькино горячее сбитое дыхание, оседавшее на плече влажным жаром, мягкие волосы, щекотавшие щёку, и тёплое соприкосновение тел, ощущавшееся до ужаса хрупким и мимолётным. Как будто оно могло в любой момент пройти, исчезнуть без следа — и ведь, строго говоря, так и было. Женька мог в любую секунду встать и уйти, и у Пети не было бы никакого права удерживать его силой.       — Ты мне синяков наставишь, — проворчал Женька. Петя даже не попытался ослабить хватку, всё ещё опасаясь, что на этом всё и закончится. Женька вздохнул и сказал уже мягче: — Как же это всё неправильно. Ужас.       Петю всего передёрнуло от этого короткого «ужас». С замиранием сердца он уточнил: — Тебе не понравилось? — Было бы отвратительно, если бы вдруг сейчас выяснилось, что Женя всё это время терпел, глотая отвращение. С осторожностью Петя всё-таки разжал пальцы. Женька немедленно перекатился на спину и закрыл рукой глаза.       — Мне понравилось, — сказал он, сглотнув. — Это, блин, и есть самое ужасное. Умом я понимаю, что мы делаем всё как не надо, всё как нельзя — но вместе с тем это так хорошо, что просто кошмар какой-то.       Петя поцеловал его в раскрасневшуюся щёку и возразил: — Ничего ужасного мы не делаем. От этого ведь никому не становится хуже: ни тебе, ни мне, ни тем более окружающим. Главное, чтобы нам с тобой нравилось, да и всё. Разве не так?       Женька посмотрел на него сквозь щёлку в пальцах. И вдруг улыбнулся, весь словно засветившись от этой улыбки, и согласился: — Так. Пожалуй, ты прав.       Дальше они ещё какое-то время увлечённо и бестолково целовались, и всё-таки решили, что ехать в шоу-тур вместе — не такая уж и плохая идея. Потом до начала репетиций они не виделись, только переписывались. И вот, на первую же репетицию Женька заявился со словами о том, что он что-то там выяснил.       Петя смотрит на него и пока ничего не понимает ни про какую скорлупу, но он убеждён, что это не так важно.       — Расскажи подробнее, — просит он скорее из вежливости, чем потому, что ему действительно это интересно. Женька кивает.       — На самом деле, я не то чтобы понял прямо в деталях, — начинает он неторопливо и издалека. У Пети полное ощущение, что Женька специально растягивает короткий по факту рассказ, чтобы болтать подольше. Что ж, это… по-своему приятно, это повод ещё немного побыть рядом, не разбегаясь по разным углам катка. — Я скорее уловил суть, а суть такая, что… скорлупа — это нечто вроде ауры. Или даже нечто вроде кокона… что-то среднее, в общем. Это такое состояние, когда донору проще восстановиться благодаря поддержке извне. Помнишь, я тебе заливал про то, что мне становится легче, когда ты держишь мои рёбра? Вот. Это она так и проявляется. Скорлупа. Она возникает, когда ты рядом со мной и помогаешь мне.       — И ты столько времени это выяснял? — спрашивает Петя. — Что, неужели настолько редкая штука?       — Да, вообще-то, — невозмутимо говорит Женька. — С кем попало не получается.       Петя осмысливает это внезапное заявление. И недоверчиво уточняет: — То есть, получается… на самом деле, у нас с тобой всё вовсе не неправильно? А очень даже наоборот, правильнее, чем у некоторых?       — Ну, так я бы не сказал, — качает головой Женька. И осторожно улыбается: — Но это определённо правильнее, чем я думал раньше. Как там говорится? — есть в этом нечто подлинное.       Это отличная новость, и Петя на радостях пытается сгрести Женьку в объятия немедленно. Деталь со скорлупой как будто кажется небольшой — но она оказывается очень значимой, переворачивает всё с ног на голову, совсем в другом свете выставляет. И отношения их, выстраиваемые едва ли не вопреки, вдруг разом становятся почти что не легитимными, обретают важность и вес.       Это однозначно повод порадоваться.