Шов сердца твоего

      Казалось бы, скорлупа всё легитимизирует, выводит отношения на другой уровень, и можно больше так не прятаться и друг друга не избегать. Но Женька такого мнения не разделяет. На очередной репетиции он бурчит ты что, не на людях же, держи себя в руках и уворачивается от Петиных попыток его не то что лишний раз поцеловать — даже обнять, а потом и вовсе укатывает на другой конец катка, чтобы тренироваться. Петю это расстраивает лишь слегка. Он думает: ладно, убегай, я до тебя вечером доберусь, без людей — и продолжает тренироваться, да с таким воодушевлением, что к нему даже пару раз подъезжают девочки с вопросами, почему он так светится и не собрался ли он часом высадить макушкой потолок, потому что его прыжки сегодня якобы внушают опасения. Петя только отшучивается.       В целом, репетиция так и идёт, и можно даже назвать её размеренной. Потом, когда уже все откатали своё и пора уходить со льда, рядом с Петей снова возникает Женька, держится рядом, не отставая ни на шаг, и даже немного тревожит своей близостью.       — Я возле тебя покручусь, ничего? Или мешаю? — спрашивает он.       — Крутись на здоровье, — разрешает Петя. Если бы Женька бросался ему под ноги на льду, поперёк прыжков, — вот тогда да, мешал бы. А сейчас-то чему мешать? Сейчас Петя ему только рад. Не сразу он считывает тревожность на Женькином лице и начинает запоздало соображать: — Так, а ну стой! Что — тебя опять кто-то пытается?..       — Нет, — перебивает Женька. И тут же неуверенно дёргает углом рта: — Не знаю. Я не уверен. Может, мне кажется. Я просто рядом с тобой побуду, ладно? На всякий случай.       — Естественно, ты будешь рядом со мной. Думаешь, я теперь отпущу тебя куда-нибудь, после таких-то намёков? — ворчит Петя. Он хватает Женьку за руку, тащит в сторону раздевалки и на ходу пытается выяснить: — Кто там опять на тебя покушается? Давай, излагай проблему подробнее. — Женька мотает головой, и его упрямое молчание уже начинает злить, и Петя почти рявкает: — Жень, кончай уже! Хватит строить из себя партизана. Я оценил твоё благородство, всё, можешь его выключать. Или что, мне на каждого, кто к тебе сунется, бросаться, как бешеной собаке? На всякий случай, превентивно? Я-то могу, вопросов нет. Но разве этим стоит заниматься?       Женька упрямо сопит. Петя предпринимает ещё несколько попыток вытрясти из него конкретное имя, но добивается только молчания. С одной стороны, Женька последователен: он когда-то точно так же и самого Петю покрывал, не выдавая до последнего. С другой же стороны, как будто сейчас не та ситуация, всё-таки требующая откровенности, потому что без неё будет хуже. Петя очень старается не беситься. У него оставались какие-то логические выкладки с финала гран-при, позволявшие не волноваться так сильно, но сейчас они начинают теряться за паранойей. И идея отмахивать руку по локоть всем, кто сунется к Женьке, просто чтобы чего не вышло, начинает опасно казаться не такой уж плохой.       В раздевалке Женька долго возится со своими вещами, так, что все остальные уже успевают уйти. И только тогда, наедине с Петей, он наконец размыкает челюсти и коротко говорит: — Аделя.       Это звучит после такой долгой паузы и настолько оторвано от предыдущего диалога, что в первые мгновения имя падает как в бездонный колодец, и не говорит ни о чём. Соображать Петя начинает с лёгким запозданием и только тогда понимает, что это ответ на вопрос, который повис в воздухе ещё с десять минут назад.       — Аделя? Эта кнопка? — поражается он. Но быстро спохватывается: ах да, это выглядит она на двенадцать, а по факту-то на несколько лет старше, уже по взрослым ведь выступает. Значит, логично всё. И даже ещё логичнее становится, если вспомнить, как лихо Аделя выступила на финале гран-при. Отпрыгала как заводная — конечно, почему бы и нет, после того-то, как она всласть заправилась цветом, выпила донора как оголодавший вампир. Да, всё как будто состыковывается во вполне чёткую цепочку. Петя задумчиво кивает и подытоживает: — Ладно, понял. Пообщаюсь с ней, — и мысленно заканчивает: на тему того, что чужое брать нельзя. Это глупая, собственническая ремарка, не имеющая к делу отношения, и хорошо, что она не успевает прыгнуть на язык. Пете просто немного приятно об этом подумать, но дело-то, конечно, в основе своей не в этом. Даже если бы Женька до сих пор был ничей — всё равно, было бы неправильно вот так напрыгивать и без предупреждения пытаться выпить его, как пакетик сока. С одной стороны, конечно, у Пети у самого точно такое же тёмное пятно в анамнезе, и как будто бы не ему подобные нравоучения читать. Но с другой стороны, он-то встал на путь исправления! И даже вроде успешно по нему следует, и Женька в последний раз даже ни на что не жаловался, и от боли больше не складывался.       — Только я тебя умоляю: не перегибай, — говорит тем временем Женька и хмурит светлые брови. — Не навороти лишнего, ладно?       — Эй, не делай из меня мировое зло! — шутливо возмущается Петя. — А то возьму и решу из принципа соответствовать. Не провоцируй!       — Не буду, — мягко соглашается Женя. И ещё мягче добавляет: — Спасибо. — Его тихая благодарность вдруг звучит как-то по-особенному, почти интимно, и глаза смотрят ласково. Петю окатывает теплом, таким, что шея покрывается мурашками.       — Да пока не за что, — неловко поводит он плечами в попытке стряхнуть тёплое наваждение — а оно совсем не стряхивается, продолжает смутно бродить по коже, тревожить и будоражить. И Женя глядит всё с той же тёплой ласковостью, и в совокупности это толкает Петю на вопрос: — А ты сегодня после репетиции сильно занят?       — Ну, умеренно. У меня ещё парочка хвостов по учёбе болтаются. Они, конечно, в рамках дозволенного и согласованного, но всё равно, надо их закрывать, пока в меня ими не начали тыкать, — отзывается Женька. И тут же добавляет: — Но если тебя интересует, найдутся ли у меня сегодня часа полтора, свободных от учёбы, — ответ положительный. Как-нибудь наскребу.       — А большего мне для счастья и не надо, — заверяет Петя. У него как раз примерно те же перспективы: тоже начинает назревать парочка хвостов в универе, с которыми надо срочно решать вопросы, пока дело не усугубилось, и так же часа полтора он как-нибудь осилит оторвать от ежедневной рутины, чтобы посвятить их Женьке. Звучит как отличный план.       И в итоге с катка они отправляются к Пете домой. Петя лезет целоваться сразу же с порога, не желая терять ни единой минуты из отпущенных ему. Женя же в этот раз уже не столь категоричен и на ласку отвечает охотно, с лёгкостью.       — Какой же ты торопыга, — только и бормочет он, роняя куртку на пол.       — Ты же сам сказал: у меня всего полтора часа, и то не точно. Надо поспешить, — возражает Петя. Он осыпает Женины щёку и шею быстрыми, смазанными поцелуями и уже пытается зайти дальше, путается пальцами в застёжках на одежде, добирается до приятно-горячей кожи. Женя содрогается, весь напрягается под откровенными прикосновениями, и Петя тут же успокаивает его: — Да помню я, помню. В коридоре тебе не нравится. Ну мы и не будем. Иди сюда. — Он тянет Женьку в комнату, доталкивает его до кровати, жадно льнёт к нему, не умея сдержаться. Ему нравится ощущать, как торопливо бьётся у его груди Женино позолоченное сердце, такое уязвимое и драгоценное, оказывающееся почти что в руках.       Оказавшись в комнате, Женька быстро смягчается, перестаёт так страшно напрягаться, отзывается на ласку и сам ласкает в ответ всё несдержаннее. Петя стремительно теряется в нём, позволяет себе ненадолго забыться в жаре близкого, желанного тела. Жаль, что только ненадолго; потом он лежит, тесно сплетясь с Женькой в объятиях, поглаживает горячие бока, смакуя каждое прикосновение, и думает.       Ладно. Допустим, с Женей они наконец успокоились и перестали метаться друг от друга. Но ведь остались ещё важные вопросы, о которых нельзя забывать. Вот, Аделя представляет собой один из таких вопросов. И про Римму тоже нужно помнить, нельзя оставлять её в подвешенном состоянии, а тем более, таить от неё, что всё резко переменилось.       Получается, что к первому же, питерскому шоу над Петей нависают сразу две нерешённые проблемы, с которыми нужно разбираться в кратчайшие сроки, пока чего не вышло. За первую проблему он берётся решительно и легко, на ближайшей же репетиции, когда подлавливает Аделю возле бортика и отводит в сторону, вызывая на разговор.       — Не трогай Женьку, — просит он тихо и настойчиво. — Ты его ранишь.       Он ждёт удивления, смущения, неловкости — словом, чего-то в таком духе. Но не дожидается. Аделя вопросительно вздёргивает брови.       — Какое твоё дело? — прохладно спрашивает она. — Найди себе своего донора и делай с ним, что хочешь. А от меня отстань. — Она, кажется, полагает, что она полностью в своём праве, даже тени сомнения в этом не допускает, и её убеждённость очень быстро начинает Петю злить. Кипучий пурпур у него в груди раскаляется с бешеной скоростью. Ему очень понятна концепция того, что надо «выгрызать» — вот конкретно сейчас, выгрызать своего донора у другого хищного сердца.       — Я и нашёл. Вот и говорю тебе: не трогай его, — парирует Петя. Если такие аргументы Аделя понимает и принимает лучше — ладно, такие у него тоже есть. — Женька мой. Я его выбрал, и он с этим согласился. Третий лишний нам не нужен.       По взгляду Адели видно, что она не верит ни единому слову.       — Ты втираешь мне какую-то дичь, — мотает она головой. — Как он мог стать твоим донором, если у вас даже ни единого цвета общего нет? Это какой-то плохой розыгрыш? Не смешно. Отстань, мне репетировать надо. Трио. С Женькой, — добавляет она убийственно. Петя хватает её за руку и не позволяет умчаться.       — Ну так давай позовём Женьку и спросим у него, — предлагает он, крепко сжимая её тоненький локоть. И нашаривает взглядом на катке Женьку: — Да вот как раз и он. Выясним, что думает он сам? Как считаешь, согласится он быть твоим донором? Мне вот кажется, что нет. Потому что ты его не спрашивала, просто взяла, что хочется. Потому что ты его бросила.       — Что значит «бросила»? — возмущается Аделя. — Он же донор, он для того и нужен, чтобы давать цвет! Ничего ему не сделается, всё он восстановит.       — Если хочешь просто сосуд с цветом, с которым можно обращаться как угодно и которому плевать, — купи себе бочку с концентратом, — огрызается Петя. Он уже не понимает, как можно говорить «ничего ему не сделается» после того, как своими глазами видел, как больно раненому Женьке, как пугающе меняется его лицо, выцветая добела. Неужели и правда — Аделя всего этого просто не заметила? Да как это так?       — Отпусти меня! Мне больно! Ты мне руку сломаешь! — вскрикивает Аделя. У Пети внутри всё яростнее закипает пурпур, клокочет: и сломаю, если по-другому понимать ты не хочешь. Он стискивает зубы, чтобы удержать внутри эту некрасивую злость, старается подобрать другие слова — но не успевает, потому что Аделя начинает визжать. Она делает это совершенно спокойно, глядя ему в глаза с вызовом, это явно не паника, а взвешенный, осознанный ход. И действенный, чего уж там: окружающие немедленно дёргаются на её визг, расцепляют их, успокаивают Аделю и ругают Петю.       Плохо, блин, получилось. И Аделя, кажется, осталась совершенно в прежней уверенности, что она всё делает правильно, и Петя мнение окружающих о себе, похоже, испортил, и Женькина установка «не перегибать» — провалена с треском. По инерции Петя ещё пытается стоять на своём, что-то доказывать, оправдывать себя, но лучше от этого совсем не становится. Женя выталкивает его сперва за бортик, а потом и вовсе в раздевалку, и всё уговаривает не ругаться и остыть.       — Да и я не ругаюсь. Я за тебя борюсь, — ворчит Петя. В раздевалке, когда довоёвывать уже не с кем, он позволяет себе упасть на скамейку и вынужденно признаёт: — Паршиво получилось, да?       — Результат сомнительный, — мягко соглашается Женька. Но тут же добавляет: — Но саму попытку и твой запал я очень даже оценил, — и касается ладонью Петиной щеки, и склоняется для поцелуя. В первые мгновения Петя колеблется было — эй, поцелуй разве не для победителей? теперь и тем, кто просто попытался, тоже выдают? — но потом тёплые губы его переубеждают. Петя хватает Женьку за затылок, крепче прижимает к себе, целует настойчивее. Ему слегка кружит голову, и он до сих пор не уверен, что понимает, когда и почему Женька вдруг так смягчился — а это ведь не сегодня началось, это где-то ещё раньше он пропустил эту трансформацию, — зато понимает, что уж этот результат точно не сомнительный и очень ему нравится.       — Глупо как вышло, — бормочет он и цепляется за Женьку, всё тянет его к себе, заставляет сесть рядом на скамейку, чтобы сподручнее было обнять. — Я бы за тебя сдохнуть согласился, а сам с пятнадцатилетней девчонкой справиться не могу. Идиотизм.       — Подыхать не надо, — строго возражает Женька. Ему идёт, когда он вот так серьёзно смотрит ясными глазами. Петя немедленно и покорно соглашается, что подыхать он не будет, — что ещё можно ответить, когда ему вот так велят. Женя тем временем продолжает: — И с Аделей мы как-нибудь разберёмся. Начало положено, дальше будет проще, я уверен. — Петя соглашается снова. Ему очень легко это делать, когда Женька вот так со спокойной уверенностью рассказывает, как всё будет, и в его словах проскальзывает твёрдое «мы», объединяющее и согревающее.       — Только дальше этой операцией по обезвреживанию юного хищника рулишь ты, — предупреждает он. — Сам видишь, у меня выходит так себе. Я быстро начинаю кипеть, и бурлить, и теряю терпение, и дело кончается плохо. Если я буду за главного, к успеху мы не придём.       Женька дотрагивается ладонью до Петиной груди, там, где за рёбрами клокочет варево из беспокойных цветов. И кивает: — Хорошо. Договорились. Буду следить за тем, как ты кипишь, контролировать температуру. Но ты тогда обещаешь меня слушаться.       — Беспрекословно, — заверяет Петя. Он накрывает рукой Женькину руку, крепче прижимает к своей груди и разрешает себе блаженно упиваться этим мгновением. Ему нравится, как его сердце бьётся Женьке в ладонь, постепенно успокаиваясь. Конечно, если кто-нибудь сейчас зайдёт и увидит их в такой позе, объясняться будет неловко. Но Петя уже достигает того состояния почти-дзена, когда он только лениво думает: ничего, уж как-нибудь объяснятся. Выкрутятся.       — Ты говорил, что нашёл себе другого донора, — замечает вдруг Женька, и это внезапное переключение темы заставляет вздрогнуть и немедленно выпасть и из дзена, и из блаженства, и из всего, во что Петя только-только успел погрузиться. — Я имею в виду, тогда, перед финалом гран-при. Просто хотел спросить… а она-то в курсе? Ну, про то, что её помощь тебе больше не нужна? Нет такого, что она сейчас ничего не знает и строит себе какие-то планы, замки воздушные?       Это как раз вторая нерешённая проблема, которая нависает над Петей. Со вздохом он признаётся: — Да строит, наверное. Я, знаешь… был как-то так увлечён тобой, что совсем забыл с ней поговорить как следует. Позор мне. Ну, я её пригласил на питерское шоу, отдал ей контрамарку, которую мне выделили. После шоу подарю ей большой букет, всё объясню и извинюсь.       — Рискуешь получить по роже за такие выкрутасы.       — Ну, значит, за дело получу. Действительно же некрасиво.       Женя едва заметно кивает.       — Хочешь, помогу извиняться? — вдруг предлагает он. — Я ведь тоже виноват. Это всё бы так не запуталось, если бы я не начал морозиться.       Петя смотрит на него чуть ошалело. И не очень понимает, зачем Женьке-то в этот клубок влезать — он, по ощущениям, намного менее виноват, чем сам Петя, у него как будто были все причины не хотеть впрягаться в сомнительные со всех сторон отношения.       — Тоже хочешь рискнуть рожей? — спрашивает он с недоумением. — Да брось. Оно тебе не надо. Я сам отлично выхвачу за двоих, если понадобится.       Женя мягко хмыкает.       — Ну, успеем ещё обсудить до шоу и решить, как лучше, — примирительно говорит он. Встаёт и тянет Петю за руку: — Ты как, остыл? Тогда пойдём. Мне там ещё номер на троих репетировать, а ты, кажется, рвался следить за тем, чтобы меня никто не украл и не съел. Вот, как раз этим и займёшься.       — Сова мимо не пролетит, — неуклюже шутит Петя, вспоминая контуры Аделиного сердца и прикидывая, на какой тип похожа его форма. Женька отзывчиво хихикает.       — Ну, тогда я спокоен, — говорит он. И снова манит за собой: — Пойдём.       Петя следует за ним обратно на лёд. И там от бортика следит за тем, как Женька репетирует с девочками их марионеточный номер. На него ещё какое-то время косо посматривают, с подозрением, как на психического. Но это не так важно, это всё быстро теряет значение, когда Женька подлетает к нему во время передышки, с сияющими глазами, и выглядит искренне влюблённым. Это сказка какая-то. Обниматься прилюдно будет неприлично, да и Женя наверняка не согласится на такое. Но Петя может обозначить объятия; это он и делает, когда словно невзначай кладёт руку на бортик и заводит её Женьке за спину, так, что почти касается лопаток, что достаточно одного движения запястьем, чтобы дотронуться до тёплых рёбер. Он уже чувствует тяжесть этого почти-прикосновения, но так и не позволяет его себе. Только думает: успеем ещё. Это не последний раз, когда они видят друг друга, у них ещё будет возможность остаться наедине и разрешить себе какие угодно касания. Тем более, теперь, когда они сперва выяснили, а потом дополнительно проверили и закрепили: Женька не против, он даже ко всяким фривольностям уже относится благосклонно.       Вечером того же дня после всех прогонов Петя в коридоре наблюдает за тем, как Женька общается с Аделей. Не подслушивает — в этом нет нужды, Женьке он доверяет и даже полагает, что Женя найдёт слова лучше и правильнее него самого. Он просто торчит неподалёку, как готовая прийти на помощь кавалерия, на тот маловероятный случай, если вдруг что-то пойдёт категорически не так и вместо диалога Аделя потребует цвета. Естественно, на этом карауле Петя стоит так, чтобы его было видно. Чтобы было понятно, что он в любой момент может стать третьим участником сцены, ему для этого достаточно просто с места спринтануть как следует. Аделя время от времени косится на него с подозрением, Женька, наоборот, оглядывается почти с нежностью, и это только усиливает ощущение: хоть Петя и не слышит ни слова, он всё равно как будто полноценно участвует в диалоге.       Разговор тянется долго, но Петино в него вмешательство в итоге так и не требуется. По лицу Адели видно, что она разобижена в край, да и по жестам это тоже отчётливо читается, она даже пальцем у виска крутит. Но отступает, не продолжает настаивать на своём.       — Извращенцы! — обиженно выпаливает она Женьке в лицо, так громко и чётко, что даже Петя это слышит, хотя весь остальной диалог для него шёл совершенно без звука, оставаясь только движениями губ. А теперь Аделя, разозлившись, почти что выкрикивает обвинение. Более того, на этом она не останавливается. Прикрикнув на Женьку, она отворачивается от него и бегом мчится по коридору. Поравнявшись с Петей, она подпрыгивает от возмущения, громко, вызывающе припечатывает ещё раз: — Извращенцы! — и уносится в сторону женских раздевалок, продолжая чуть подпрыгивать на бегу, чем-то похожая на трясогузку. Петя провожает её взглядом, а потом подходит к Жене.       — Что, тоже плохо прошло? — уточняет он.       Лицо Жени потемневшее, виноватое, но головой он качает уверенно.       — Нет, почему сразу «плохо». Просто не очень красиво. Я надеялся, она отреагирует как-то мягче, — объясняет он. И вздыхает: — Ладно уж. Получилось как получилось. Главное, что, как я понял, отказа у неё нет, она может пользоваться концентратом и дальше, проблем из-за того, что я сбегаю, у неё не будет. А остальное… ну, может, как-нибудь потом помиримся.       — Эй, только не расстраивайся, — уговаривает Петя и бережно касается Женькиного плеча. — Всё правильно. Ты не пакетик сока, чтобы тебя имел право высосать первый, кто найдёт. У тебя есть возможность выбирать, и если ты хочешь, чтобы рядом была не Аделя — это твой выбор, ты можешь его сделать. И шли лесом всех, кто говорит, что это неправильно. — Секунду он колеблется, взвешивая, надо ли говорить что-то ещё, а потом всё-таки добавляет: — Если бы ты продолжал говорить, что хочешь, чтобы я ушёл, я бы рано или поздно отпустил. Я старался, правда. У меня бы понемногу получилось, просто… потом ты в какой-то момент сказал «да», и я вообще про всё на свете позабыл.       Женя смотрит на него с теплотой и очень серьёзно сообщает: — Это мило.       — Прекрати, — бурчит Петя, чувствуя, что у него от такого внимания вот-вот вспыхнут и покраснеют уши. — Я ведь правду говорю, а ты смеёшься.       — Ну что ты. Какие тут могут быть шутки. Я не смеюсь. И очень тебя ценю, — возражает Женя. И чуть виновато пожимает плечами: — Ужасно, конечно, что у нас поначалу всё так сумбурно шло, что мы цапались, ссорились, и из-за этого всё едва не получилось чёрт знает как… но ведь теперь всё успокоилось? У нас больше нет проблем?       — Почти ни одной, — заверяет его Петя. — Вернее, если ты полагаешь, что с Аделей всё более-менее разрешилось и больше неприятностей не будет — тогда проблема всего одна, последняя. Вот на ближайшем шоу её решу, и всё. Ну или — может быть, мы решим. Возможно, мне придётся просить тебя впрячься и туда. Ты дипломатичнее меня, может быть, с тобой это дело как-то проще пройдёт.       — Я готов, — немедленно откликается Женя. — Помогу чем смогу, это же… будет в конечном итоге для нас обоих, верно? Так что можешь на меня рассчитывать, я сделаю всё, что смогу.       Заряженный этим обещанием, Петя начинает планировать встречу с Риммой, раздумывать, как бы провернуть всё так, чтобы получилось помягче. Конечно, основной план обозначен всё теми же мазками, что и раньше, но всегда можно поразмыслить над тем, какими деталями его наполнить, чтобы получилось получше. Петю очень сильно ободряет то, что проблема с Аделей и правда как будто отступает. Он, конечно, продолжает на всякий случай держаться рядом с Женькой каждый раз, когда видит Аделю на горизонте, чисто превентивно — но всё обходится. Аделя только кидает на них обиженные взгляды, но дальше этого так и не заходит. Уже неплохо. Значит, можно считать, что Женькино сердце в безопасности.       К питерскому шоу Петя долго выбирает букет, старается подобрать какой-нибудь такой, чтобы его цветовая гамма перекликалась с цветами Риммы, а ещё чтобы в нём не было каких-то совсем уж откровенных аллергенов. Что-то похожее на желаемое он под конец более-менее находит, покупает ко дню выступления и поначалу прячет в гримёрке, а сразу после поклонов торопливо мчится за ними и обратно на лёд. Римма встречает его у бортика, вклинившись в толпу ожидающих автографов болельщиков. У девушки возбуждённо блестят глаза, и щёки раскрасневшиеся, яркие явно не от косметики.       — Надо же, какое всё красивое! Интересное такое! — восторженно щебечет Римма. — Подумать только, а я ведь раньше совсем-совсем ничего подобного не смотрела! Это удивительно. Даже поэтично, когда в самом сердце стылого льда вдруг рождается такая горячая красота. А сложно? А ты чувствуешь холод, когда катаешься, или только жар? Ты же почти раздетый!       — Чувствую всего понемногу, — честно отвечает Петя. Он протягивает Римме будет и замечает: — Хорошо, если тебе понравилось. Я переживал, что будет скучно. Надеюсь, аллергии на цветы у тебя нет?       — О, только на гипсофилы, — отмахивается Римма. И, зардевшись, обеими руками принимает огромный букет, кратко утыкается в него носом: — Спасибо большое! Это очень красиво. А вот аллергия — совсем нет, верно? Ужасная штука, и верят ещё в неё не всегда… — Она ещё раз окунается в пышные цветы лицом, вдыхая аромат, а потом поднимает голову и легонько улыбается. Скорее с намёком в голосе, чем с вопросом, она говорит: — Ты давно не приходил ко мне за цветом. Неужели так медленно тратишь? Я ведь не очень много отдала тебе в прошлый раз.       Петя манит её к себе и сам чуть склоняется к ней.– Как раз об этом я хотел с тобой поговорить, — говорит он, понижая голос настолько, насколько это вообще возможно, чтобы только Римма продолжала слышать его в шуме катка. Всё-таки личное ведь, незачем об этом орать во всеуслышание. — Ничего такого не подумай, ты замечательная, но… я встретил другого донора.       Римма смотрит на него жалобно округлившими глазами.       — О. Это потому, что я слишком мало даю? — тоненько спрашивает она. — Меня тебе недостаточно?       Блин. Ну ведь только что же попросил ничего подобного не думать.       — Да совсем не поэтому! — мотает головой Петя. И горячо убеждает: — Я уверен, что не разочаровался бы в тебе, ты наверняка была бы прекрасным донором. Дело совсем не в этом. — Он смотрит на то, как колеблется Римма, и раздумывает, не стоит ли крикнуть Женьке, позвать в разговор и его. Женя разрешил делать это без малейших сомнений. Я сделаю всё, чтобы помочь, пообещал он. Но Петя ещё надеется его не впутывать, как-нибудь справиться самостоятельно. Римма смотрит на него сперва встревоженно, потом задумчиво, и наконец в её глазах начинает проступать любопытство.       — Извини, я не уверена, правильно ли тебя поняла, — говорит она наконец. — Верно ли, что речь идёт о любви?       Петя не уверен, что вываливать это ей в лицо вот так будет правильным. Но, когда он уже пойман за шиворот, вилять и отпираться поздно. Поэтому Петя вынужденно признаётся: — Да. Речь именно о ней.       Римма утыкается взглядом в цветы. Пару страшных секунд она молчит, потом осторожно уточняет: — Получается, ты совсем меня прогоняешь? Мне сгинуть и больше тебя не тревожить?       — Ну что ты. Зачем так радикально? — старается переубедить её Петя. — Мы вполне можем встречаться по-дружески, если это тебя устроит. Буду на свои выступления приглашать тебя, как друга. Хочешь? — Звучит мерзковато, как будто он подкупает девушку. Но Римма не оскорбляется на такое предложение — она сперва задумывается, а потом и вовсе кивает.       — И в кафе ещё иногда ходить по-дружески, — дополняет она. Петя соглашается, уступая ей без особых возражений, думая, что такие «иногда» он в своё расписание как-нибудь уж впихнёт. И Римма окончательно успокаивается. Напоследок она говорит: — Я пару дней пострадаю в инсте о том, как меня ужасно бросили и напрочь разбили мне сердце, но ты не принимай на свой счёт, если на такие посты наткнёшься, ладно? Это для подписчиков. Драма хорошо заходит, главное, с ней не пережать.       Впервые Петя думает, что Римма не такая уж ванильно-беззащитная, какой она в основном рисовалась ему ранее. В ней впервые кратким бликом проглядывает зубастая расчётливость — возможно, тянущаяся от лазури, которая никогда ведь не означала бесцельных страданий ради страданий. Ну и хорошо. Значит, девушка не пропадёт.       В итоге с Риммой он расстаётся как будто бы неплохо, без трагедий, скандалов и истерик. И спешит порадовать этим Женьку — мол, ура, у них наконец-то всё складывается без проблем, дальше никаких препятствий, одно только безмятежное счастье. Но Женя этого мнения как будто не разделяет. Когда Петя уже в гримёрке взахлёб рассказывает ему новости, Женя хмурится и покачивает головой.       — Это рано или поздно плохо кончится, — замечает он. — Я почитал ещё, поузнавал побольше. Думаю: не может же всё быть так просто, иначе никто бы так не пластался в поиске именно своих цветов, позволяли бы себе гораздо больше вольностей. И всё действительно не так просто. Ты сам не гуглил? У тебя просто начнутся проблемы с сердцем, если ты не будешь получать свои цвета, вот и всё, чем мы закончим. И я, получается, буду тебя понемножку травить. Размывать.       — Разберёмся, — отмахивается Петя. Он не верит, что всё будет так страшно — честно говоря, и совсем не хочет верить. Не может быть такого, чтобы Женька тоже для него был ядом, только замедленного действия, и никаких иных вариантов не было. — Погуглим ещё, постараемся сами подробнее разобрать вопрос, умных людей поспрашиваем. Не может быть, чтобы всё было так плохо и безнадёжно.       — А если окажется оно именно так? — возражает Женька и вздыхает. — Весь вечер сегодня об этом думаю. Знаешь, я себя никогда ещё таким грязным не чувствовал. Меня всё напополам рвёт, я одновременно и надеюсь, что ты одумаешься, найдёшь себе подходящего донора и к нему уйдёшь, и очень хочу тебя удержать, хоть и понимаю, что тебе от этого будет только хуже.       — Ты рано драматизируешь. Ещё ничего наверняка не ясно, — возражает Петя и бесцеремонно тянет Женьку к себе. — Зато мне вот точно ясно, что без тебя мне будет хуже. Ты ведь согласился остаться со мной, быть моим донором, позволил мне окончательно привязаться к тебе. Влюбиться в тебя. Так не включай теперь заднюю, пожалуйста.       Женя неуверенно дёргает углом рта.       — О, да я бы никуда от тебя всё равно не сбежал, не переживай. Это я так только, болтаю красиво, чтобы выглядеть получше. Никуда бы я не делся, — стыдливо бормочет он. — Я ведь тоже к тебе привязался. С тобой очень хорошо. Я, конечно, понимаю, что оно всё ужасно неправильно, что не должно так быть — но с тобой очень хорошо, мне ничего с этим не поделать.       Петя обнимает его как можно крепче, старается своим жаром вытравить сомнения и уверяет: — Да не «ужасно» это, и не «неправильно». Хватит так говорить! Ты же сам сказал — скорлупа получается. Каких доказательств тебе ещё надо? Всё у нас нормально. Не слушай гугл, он соврёт и не моргнёт, хуже бумаги. Себя слушай. Если тебе хорошо, то это главное. А всё остальное — пока только домыслы. Ещё не ясно ничего.       — Да, выяснять надо будет много, — вздыхает Женя. И устраивает подбородок у Пети на плече — это ощущается доверчиво и тепло на грани жара, захлёстывает уютом до кончиков пальцев, и Петя жадно тянется погладить открытую шею, зачерпнуть ладонью приятно-горячую кожу. — Но ты, конечно, кругом прав и всё правильно считаешь. Невозможный человек. У тебя что, восьмиядерный процессор вместо мозга?       — Главное, что не вместо сердца, — неловко шутит Петя. Женька мягко фыркает ему на ухо.       — Ага. Там у тебя геенна огненная, — соглашается он.       — Вот поэтому ты мне и нужен. Иначе без тебя я сам себя замучаю, выжгу дотла и пожру, — уговаривает его Петя. — Так что… дальше по-прежнему вместе?       Женя с нежностью трётся виском о его щёку.       — Да, — отвечает он просто.       Назавтра он снова начнёт волноваться и то и дело шерстить разнообразные источники в попытке всё-таки выяснить, чего и насколько им с Петей опасаться. Но, во-первых, будет делать это уже не с такой тревогой, а гораздо спокойнее, и во-вторых, перестанет перемежать это словами «ужасно», «неправильно» и «мы не должны» — а значит, Петя перестаёт волноваться. Даже если это всё-таки ошибка — они с Женькой, по меньшей мере, делают её вместе и по обоюдному согласию. И это сейчас, пожалуй, главное.