Во власти чужих взглядов

Для того, чтобы составить грамотный образ, нужно быть очень внимательным к самым незначительным деталям. Лютик прекрасно осознает это, когда флиртует с каждой встреченной девицей, когда позволяет судье местного уезда звать себя в постель, когда улыбается каждому встреченному и поет пошлые, шуточные песенки лишь в угоду толпе. Но так же Лютик отлично понимает, что единицам можно узнать правду, они все равно не смогут ее доказать. Поэтому не заходит дальше флирта, даже если барышня привела его домой, уходит из города в тот же день, что и пообещал городскому судье себя в качестве его шлюхи, злобно огрызается в ответ каким-то крестьянам, которые слишком много о себе возомнили. Лютик играет на публику достаточно долго, чтобы начать отделять себя — известного барда Лютика от Лютика, приглашаемого на лекции в Оксенфуртском университете или Лютика — компаньона Геральта. И если первые две роли были закреплены общими стереотипами о бардах и лекторах, то последняя позволяла Лютику становиться чуть больше самим собой. Чуть больше — потому что он сам с трудом понимал, где он настоящий. На самом деле, Лютик совершенно не страдал от этой смены масок. Каждая давала свою свободу, в каждой была частичка его самого. Он научился приспосабливаться к обстоятельствам таким образом, что оставлял себе личность, прогибаясь под стандарты и требования. Но потом появился Геральт. Лютик был аристократом по родословной и воспитанию и бродячим музыкантом по призванию. Как он любил повторять, натура у него была утонченная и нежная, и хотя с него сбили всю спесь первые же годы жизни вдали от дома, какое-то время его ещё ломало, когда Геральт выбирал одежду не по событию, а по удобству или когда ведьмак одинаково отстранено разговаривал и с кметом, и с владельцем ресторана. В общем, в любой ситуации, где Геральт действовал рационально, без диктовки этикета и выдуманных манер. Рядом с Геральтом Лютик чувствовал себя свободным от своих масок. Настоящим, каким был глубоко внутри и каким его не видел никто. Но несмотря на это первые месяцы их совместных странствий с Геральтом вышагивал громкоголосый, капризный, не понимающий тонкости многих вещей бард с улыбкой в любой ситуации. Как Геральт терпел его таким — загадка. Лютик склоняется к мысли, что ведьмаку просто было лень прогонять его, потому что бард прилип прочно и надолго, гарантируя громкие скандалы при случайной встрече после разрыва. А потом Лютик позволяет себе больше. Окружающие видели только одно: высокий, угрюмый ведьмак с мечами за спиной и горящим мрачным огнем взглядом, а рядом с ним хрупкий, тощий бард в цветастой одежде, что воробушком вьется вокруг него, рассылая каждому жизнерадостные улыбки, сладко распевая песни да перебирая струны лютни. Лютик почти сразу понял одну простую вещь — Геральт не пытался казаться устрашающим или хмурым больше, чем он есть. Он просто отказался от игр в переодевание, оставаясь самим собой в любой ситуации. Это часто играло против него, но этим же он неумолимо привлекал Лютика. Менестрель все кружил вокруг него, пытался разгадать, что кроется внутри головы Геральта. Конечно, грубость и саркастичность этого беловолосого ублюдка иногда отталкивали, причиняя больше боли, чем хотелось бы. Но Лютик всегда возвращался, ведомый неизъяснимой силой. И он готов поклясться, что Геральт был рад ему. Что-то неуловимо менялось в его глазах, когда он видел, как Лютик, показательно незаинтересованно, словно просто случайно, будто других свободных мест не осталось, подсаживался к Геральту на скамью за стол. Чтобы уж не слишком радовался, Лютик отнимал у него кружку эля, будь она хоть в руках ведьмака, и делал несколько больших глотков. Геральт наблюдал за ним с доброй насмешкой в глазах и придвигал поближе ломоть хлеба. И все обиды испарялись. И под этим едва ощутимым давлением, как цветок под согревающими лучами солнца, Лютик начинал медленно раскрываться, чуточку раздвигал рамки, проверяя почву. После какой фразы Геральт развернется и уйдет навсегда, хлопнув дверью? После какой передряги, из которой он Лютика вытащит, ведьмак скажет: «С меня хватит» и скроется в закате? Но когда Лютик узнает из письма о том, что его концерт, планируемый на столетие университета, отменили в связи с приездом короля Темерии, то он вполне по-человечески позволяет себе злиться. И вполне по-человечески крушит все в радиусе трёх метров вокруг себя. Геральт спокойно наблюдает за тем, как Лютик носится по комнате в таверне, громко матерясь, проклиная все на свете, и останавливает его только тогда, когда Лютик замахивается табуретом на зеркало. — Платить ты будешь? — спрашивает он, перехватывая запястья Лютика, заглядывая в его глаза, и упоминание денег мгновенно его остужает. Менестрель поджимает задрожавшие губы, и его светлые глаза блестят от свеч в комнате. — Я к этому блядскому концерту месяц готовился, — голос Лютика дрожит в вязком воздухе, и Геральт понимающе кивает, осторожно вынимая из ослабевших пальцев ножки табурета. — Целый месяц впустую, — продолжает Лютик хрипло, пока тремор от обиды и стыда за непрошенные слезы сотрясает все тело. Менестрель на секунду поднимает глаза на Геральта, несчастно всматриваясь в чужие вертикальные зрачки. Те вдруг запульсировали, увеличиваясь. — Блять, Геральт, мы даже маршрут проложили так, чтобы в Оксенфурт этот ебанный успеть! — Лютик взмахивает руками, словно извиняясь за это. — Вот же пиздоблядское уебище этот король угашенный, другого дня выбрать не мог? — бессильно проскулил Лютик и совсем по-человечески шмыгнул носом, отводя в сторону глаза, полные слез. Ведьмак многозначно молчал, но позволил Лютику ткнуться лбом в холщовую рубашку на своей груди, проливая горькие слезы над несправедливостью судьбы. А потом произошло невозможное. Руки Геральта неумело скользнули по узкой сгорбленной спине, задели пальцами светлые кудри, рассыпанные по плечам, и остановились на лопатках, несильно прижимая к себе. На утро они предпочли сделать вид, что ничего не было. И Лютик принимает эту молчаливую эстафету. Все вокруг кажется бесконечной аферой, щекотливым для нервов и души элем, который медом течет по венам. А потом что-то случается. Либо в лесу какая-то тварь сдохла, либо природа достаточно очистилась, Лютик не в курсе, но что-то изменилось в мире, так как внутри него поселилось очень странное чувство. Геральт был рядом постоянно. Не всегда в физическом смысле, они довольно часто расходились в разные стороны на недели, а то и месяцы, но его незримое присутствие все равно помогало Лютику не сдаваться в ситуациях, когда выхода, казалось, не было. Но Геральт всегда приходил на помощь, пусть часто в самый последний момент, когда Лютик уже был уверен, что его волосы стали седыми. Однажды Лютик спасался бегством из спальни одной юной барышни, и приходилось прыгать с третьего этажа, если в планах ещё было остаться с пальцами на руках. И под окнами тотчас очутился Геральт, и Лютик, не раздумывая, сиганул вниз, зная, что разбиться ему не дадут. В другой раз Геральт явился под бесповоротный, казалось бы, конец. Над шеей Лютика уже занесли меч, откинув с нее золотистые кудри и расстегнув воротничок рубашки, заставив скорчиться на коленях. Спустя мгновение послышался чей-то захлебывающийся хрип, резкий свист лезвия, и в замешательстве поднятое бледное лицо Лютика вместе с плечами и грудью окропило брызгами чужой темной крови. Лютик медленно запрокинул голову, стуча зубами от страха, обхватив себя руками, что до побеления вцепились в плечи. Над ним стоял ведьмак, с его меча капала вязкая кровь. Глаза Геральта светились в темноте ярко-золотым. Он зыркнул на поэта и протянул ему руку. — Ты как? Идти можешь? Лютик кивнул, поднимаясь на дрожащие ноги, но пошатнулся от вида чужой крови, судорожно хватаясь за протянутую руку, впиваясь в локоть Геральта пальцами. Тяжело сглотнул, не в силах отвести взгляд от раскроенных взмахом меча тел. — Спасибо, — выдыхает Лютик, и Геральт ворчит что-то невразумительное, а когда они выходят из амбара, то первым делом ведьмак макает Лютика головой в ближайшую бочку воды. Несколько раз, основательно и жестоко. Теперь Лютик дрожал ещё и от ледяной воды, что каплями повисла на мокрых волосах и одежде. — Кто же знал, что не всем нравится, когда им указывают на их недостатки, — отплевываясь, оправдывается Лютик, стараясь стряхнуть крепкую руку Геральта со своей шеи. — Ты долбоеб, честное слово, — искренне сообщает Геральт, и когда Лютик открывает рот, чтобы возразить, его для вразумления макают ещё раз. На самом деле, Лютик согласен, это каким надо быть долбоебом, чтобы позволить украсть себя прямо с выступления. Больше таких оплошностей Лютик не допускал. И это вечное присутствие Геральта рядом с ним очень скоро стало настолько привычным, что Лютик физически плохо себя чувствовал, когда слишком долго не было никаких вестей от ведьмака. И он хорошо запомнил это чувство чудовищного облегчения, спокойствия и уверенности, которые поглощали его наглую тушку в сладкие объятия, как ребенка, гладя по голове, стоило хотя бы заметить высокий силуэт Геральта в пределах видимости. А если прижаться к его крепкой спине на привале, запевая песню, уплывающую в бесконечное черное небо, казалось, что Лютик защищен от любой опасности, включая даже комаров, что никогда не летели к отравленной мутагенами крови ведьмака. И что уж говорить о том восторге, которым Лютик захлебывался, когда ему удавалось вывести Геральта из себя. На самом деле, это было довольно сложной задачей, потому что Геральту удалось снискать какой-то определенный дзен, или, Лютик не знает, в его эликсирах была не только обычная трава. Он держал себя в руках в самых невозможных ситуациях, и куда до них какому-то светловолосому барду, что пытался раздразнить его всего лишь бескостным языком. Но иногда, иногда, Лютик все же добивался того, что чужие кошачьи глаза звереют, зрачки сужаются до едва видных щелочек, а голос Геральта становится ниже — хриплым и вкрадчивым. В каждом его движении чувствуется сдерживаемое желание как следует приложить Лютика о любую поверхность головой, чтобы содрать с его лица эту наглую и язвительную гримасу. И Лютик правда достаточно хорошо разбирается в людях, и, как оказалось, ведьмаках, чтобы однажды почувствовать, как стремление Геральта прибить его ближайшим стулом перетекло в желание хорошенько его выебать. Лютик надеется, что не стулом. Взгляды Геральта, которые тот бросает в его сторону, особенно, когда злится, становятся долгими и пристальными. И бард каждый раз затаивал дыхание, когда обычно узкие зрачки Геральта увеличивались, расползаясь по всей золотой радужке. К тому времени Лютик достаточно обнаглел, чтобы действовать уверенно и без оглядки. Поддаваясь скорее инстинкту, чем осознанно, он облизывал разом пересохшие губы, кидая томные взгляды Геральту в ответ. Это было в равной степени стыдно и смешно, поэтому Лютик еще ни разу не остановился. А Геральт никогда не отворачивался. Что-то в нем неуловимо менялось, он начинал напоминать Лютику кошку, притаившуюся в засаде, наблюдающую за аппетитной птичкой, что принялась чистить свои перья прямо на земле. Под плавящим тело взглядом Лютик, стараясь выглядеть естественно, словно ненароком проводит длинными пальцами по своей шее, поднимая их к подбородку, и эта легкая щекотка недвусмысленным возбуждением оседает сладким порошком на языке и внизу живота. — Лютик, — сипло выдыхает Геральт, щурясь, сверкая глазами, и его голос больше напоминает тихий рык. Менестрель бесстыже улыбается. По его спине пробегает толпа мурашек от этого низкого тона. — Что такое, Геральт? — Лютик старается говорить негромко, на выдохе, медленно, растягивая слова. Придает своему голосу сладость и текучесть, чтобы тот лился душистым медом, обволакивал, завлекал. — Тебе что-то не нравится? — Лютик подносит к губам кружку, делая глоток, и внутри него все ликует и визжит, когда Геральт провожает глазами его дернувшийся кадык. Лютик медленно облизывает губы от эля, ненавязчиво опуская руку на воротничок рубашки, расстегивая верхние пуговицы. Геральт заметно напрягается, неотрывно следя за его действиями. Менестрель невольно сглатывает, но не останавливается, поглаживая пальцами свои бледные ключицы. Сердце забилось значительно быстрее. И именно это, судя по всему, и вернуло Геральта в реальность. Он мигом нахмурился, переводя глаза на лицо Лютика, но его зрачки оставались огромными, когда он попытался взглянуть на барда со всей присущей ему строгостью и серьезностью. — Не используй на мне свои способности бордельной шлюхи, — Геральт слышит — конечно, слышит — как сердце Лютика начинает колотиться с дикой скоростью, поэтому язвительно усмехается: — Денег тебе я все равно не дам. — А я тебе не дам, — тихо шипит Лютик, понимая, что Геральт наверняка его слышит. И эта беловолосая падла скалится. Со вздохом бард утирает губы рукавом, совершенно не соблазнительно, и с наигранной обидой бросает на Геральта осуждающий взгляд. — Не ценишь ты меня, Геральт. Такой актерский талант пропадает. Вот ведь доведешь — уйду от тебя когда-нибудь. Ведьмак лишь усмехается, смерив его скептическим взглядом, и жестом просит хозяина корчмы налить еще пива. Геральт знает, что Лютик не уйдет. Лютик тоже. И они просто оставляют всё, как есть, никогда не обсуждая такие моменты, продолжая путешествовать вместе, как ни в чем не бывало. И азарт этой молчаливой игры и провокации затягивает Лютика, захлестывает с головой, продолжая раздвигать рамки дозволенного. В конце концов, последний год он совершенно не против того, чтобы Геральт его выебал. Он очень даже за. Но это была лишь одна из стадий злости Геральта, которая перетекала в яростное возбуждение, если угодно. А ещё случались ссоры — громкие, яркие, совсем не под стать тихому и угрюмому ведьмаку или нежному улыбчивому менестрелю. Подобного рода столкновения были настоящей катастрофой для всех в радиусе пятиста метров. Их с Геральтом ссоры напоминали цунами. Они сносили все на своем пути — стулья, тумбочки, бадьи с водой и срывали гардины. А если шторм происходил на улице или в лесу — в разные стороны разлетались ближайшие булыжники и невысокие деревья. Лютик не был барышней, которых Геральт не бил из принципа, поэтому Лютику могла прилететь такая затрещина, что поднимался звон в ушах. Но Лютик отличался смелостью, граничащей с безумством, так как он никогда не оставался в долгу. Хватал попавшуюся под руку книгу или вещевой мешок для обороны, но всегда щит превращался в меч или снаряд, который швыряли со всей силой. Геральт ловит подушку, которую в него запустили, и, прикладывая ведьмачьи силы, швыряет обратно в Лютика. Того чуть не сносит с ног от удара, но он не сдается. Пошатнувшись, он хватает с тумбочки кубок вина. — Если ты, Геральт, считаешь, что можно безнаказанно избивать поэта, то есть служителя искусства, возвышенного душой творца, мокрой тряпкой… — драматично начинает Лютик, держа бокал так, чтобы Геральт не мог швырнуть в него ещё чем-нибудь. Взгляд Геральта прилип к кубку, опасно балансирующему в чужой руке, он напрягся, округлив плечи. Но Лютик готов поклясться, что в глазах ведьмака скакали веселые дьяволята. — Лютик, ты час донимал меня во время медитации, когда я попросил тебя оставить меня в покое, — пытается воззвать к его совести Геральт, но он ещё не догадывается, что ее у Лютика нет. Он узнает. — Звучит, как оправдание, — пафосно парирует Лютик, медленно наклоняя кубок. Алая капля упала на ковер. Геральт вздрогнул, словно ему было физически больно. Это было практически так, потому что вино нынче было дорогим, а это, ко всему прочему, было подарком от какой-то там Трисс. Лютик искренне терпеть ее не мог, хотя никогда не встречал. Геральт так же не знал, что Лютик сегодня заработал денег на шестнадцать таких бутылок вина. — Лютик, нет. Бард коварно скалится и бессовестно опрокидывает кубок дном вверх. Прежде, чем Геральт успевает отойти от горя, Лютик бросается наперерез через всю комнату к двери. Он слышит, как позади скрипнула половица, но успевает выскочить в коридор таверны. Врезается плечом в стену, взвизгивает от смеха и ужаса, когда Геральт с низким рычанием бросается следом, и опрометью бежит вниз по лестнице, только чудом не разбившись на ступенях. — Стой, а то хуже будет, — слышит хрип за своей спиной, но даже не реагирует. Вылетает в шумный бар на первом этаже, с разбегу перепрыгивает стол, умудрившись не уничтожить стоящие на нем блюда. Геральт тенью скользит следом, огибая столы и посетителей, потому что ему такая оплошность скажется тем, что его мгновенно выгонят из деревни. Лютика, может, тоже отправят пинком под зад, но он-то уже выжал из местных жителей все, что мог, поэтому безбоязненно ныряет за тело какого-то тучного кмета. Геральт шипит, как раздраженная кошка, и старается ухватить Лютика за воротник костюма, но тот уворачивается, заливаясь смехом, и козликом скачет на улицу. Но Геральт оказывается быстрее. В два прыжка он догоняет барда, хватает поперек живота и с грохотом валит прямо на землю. Лютик с воем сталкивается с деревянным полом, но вскакивает в ту же секунду, стараясь возобновить дистанцию. Но слишком поздно. Геральт срывает висящее для украшения полотенце со стены и им ловит Лютика, обхватывая его за шею. Менестрель сдавленно пищит, запрокидывает голову назад, приседая, и умудряется выскочить из ловушки, пулей вылетая на улицу. Ведьмак несётся следом, не выпуская из виду золотистую макушку кудрей и нежно-голубой костюм. Лютик огибает таверну, переворачивает пустую бочку, словно это может задержать Геральта, и забегает за колодец. Ведьмак через мгновение ударяет ладонями по его деревянной крышке, оказываясь по ту сторону. — Попался. Лютик смеётся, откидывая с лица пряди, и показывает Геральту язык. Тот опасно щурится и бросается по кругу за Лютиком. Они наворачивают в этой эстафете кругов восемь, прежде чем менестрель совершает последнюю роковую ошибку — решает бежать дальше, вниз по склону холма. Геральт настигает за пару секунд, кошкой набрасывается сзади, валит Лютика в душистую траву, и они клубком катятся вниз по склону. Лютик вцепляется пальцами в чужие плечи, стараясь очень подло пнуть в колено, за что получает сильный щелбан по лбу. Через секунду, уличив возможность, когда Геральт хочет ухватить его за шею, Лютик изгибается, умудряясь укусить его за большой палец. Геральт зашипел, стряхивая чужие острые зубы, и грубо боднул Лютика лбом, потому что он мог. Настала очередь барда обиженно и болезненно выть, начиная царапаться там, где не было куртки и рубашки, запуская ловкие пальцы под одежду ведьмака, не стесняясь скользя ими по обильному количеству шрамов. И все это не переставая катиться по траве, смеясь и обзывая друг друга совершенно невыносимым словами. Когда Лютик снова кусается, Геральт отрывисто выругался, почти удивлённо сдавленно простонав, морщась от боли: — Охуеть, ты кто? — Музыкант, блять, — шипит в ответ Лютик, сверкнув острыми, практически эльфийскими зубами. А спустя мгновение ему в рот пихнули пучок сочной травы, заставляя подавиться и возмущено закашляться, царапаясь. И Геральт смеётся, отчего внутри Лютика все переворачивается, ухая вниз, в пятки и в землю, прокатываясь с громоподобным эхом. Их драки были достаточно жестокими и дикими, особенно, так они выглядели со стороны, потому что ни Лютик, ни Геральт ещё не позиционировали себя, как утонченные девицы, что сломаются от одного прикосновения. И менестреля это вполне устраивало. Потому что как бы Геральт не бушевал порой, вкладывая в удары всю свою человеческую силу, словно по-настоящему собирался Лютика придушить, в конце концов он брал себя в руки. Правда, пару раз Лютику все же довелось повисеть в воздухе, беспомощно дрыгая ногами, пока горло сдавливали чужие пальцы. Бард цеплялся за руку Геральта, царапался, старался отодрать сильную лапу, чтобы вдохнуть, шаркая носками ботинок по земле. А Геральт смотрел ему прямо в глаза, вытянув руку вперёд, и что-то в его жёлтом взгляде менялось. Причем, в совершенно не ту сторону, какую хотелось бы. Впрочем, иногда, когда Геральт сам осознавал, что немного перегнул, швыряя Лютика в кусты, то он обязательно в этом каялся. Каким-то своим богам, запершись в комнате ночью, потому что Лютик ни разу ещё не услышал от него извинений. Хотя, от барда их тоже хуй дождешься, поэтому они были квиты. Вместо того, чтобы просить прощения словами через рот, Геральт пользовался другим способом, не сказать, что менее действенным. — Иди сюда. Геральт садится на край развороченной кровати, которую они с Лютиком чуть не перевернули, когда локация их смертельных догонялок переместилась с улицы обратно в дом. Бард вздрогнул, зыркнув на ведьмака из угла гостиничного номера, и глубже забился в шкаф. — Не-е. — Почему это? — Геральт нахмурился, откидываясь на выставленные позади руки. Лютик заправил золотистую кудряшку за ухо. — Ты меня ударишь. Губы Геральта дрогнули. — Не буду. Обещаю. — Пиздишь, — Лютик сощурился, смотря из-под длинных ресниц ярко-васильковыми глазами. — Ты бард, а не гадалка — не узнаешь, пока не подойдёшь, — резонно заметил Геральт и выжидающе склонил голову к плечу, отчего молочные волосы, с которых Лютик сорвал шнурок, рассыпались по его спине. Вздохнув, соглашаясь с его правотой, Лютик вылезает из шкафа и бочком подбирается к Геральту, морщась и прихрамывая на левую ногу. Ведьмак смотрит сочувствующе и почти что с искренним сожалением. — Ты чудовище, — сообщает Лютик, на что Геральт согласно мычит, роясь в своей походной сумке. — Покажи, — Геральт трогает за колено, и Лютик закидывает ногу ему в руки, ложась на спину. Чувствует, как прохладные пальцы ведьмака пробегаются от лодыжки по голени, разгоняя мурашки по коже. Геральт задирает штанину выше, обхватывает ладонью гладкую кожу и будущий синяк, втирая какую-то резко пахнущую мазь. Лютик лежит смирно, не рыпается, позволяя Геральту таким образом загладить вину за то, что его силы в несколько раз превышали простых смертных. Хотя Лютик сам давал понять, чтобы Геральт не пытался сдерживаться рядом с ним. Он был уверен, что ведьмаку хватило притворства в отношениях с ведьмами и другими девушками. Но даже так Геральт все равно оставался Геральтом. Заботился и оберегал Лютика даже во время их драк — по лицу не бил, потому что прекрасно знал, как Лютику важна внешняя привлекательность. И никогда не трогал руки — не ударял, не толкал на них, не хватал лишний раз и не выкручивал — понимал, что единственным ключом к выживанию для Лютика являются его пальцы. И Лютик хорошо запомнил тот случай, когда во время их возни он все же умудрился каким-то невероятным образом разодрать свой рабочий инструмент. — Я не знал, что ты был с клиентом! — вопит Лютик, отступая от Геральта, что надвигался на него с веником из таверны в руках на манер весла для оглушения. Ведьмак сощурился, мягко крадучись вперёд, вкрадчиво замечая: — Так надо хуи в ушах хотя бы иногда отодвигать, Лютик. Я тебе говорил. Бард сглатывает, нервно улыбаясь, и оглядывается назад, проверяя, сможет ли убежать. В эту же секунду Геральт делает рывок вперёд, замахиваясь веником. Лютик на рефлексах дернулся, отскакивая в сторону, но неудачно подвернул ногу, отрывисто вскрикнул и кубарем покатился по мощеной дороге, тормозя выставленными для защиты руками. Лютик даже не успел по-настоящему испугаться. Уставился на покореженные кисти рук, которые выглядели так, словно по ним с силой провели тёркой. За считанные секунды содранная кожа побелела, залилась алым, засученные рукава пропитались кровью, что сочилась между ниток. Глаза Лютика широко распахнулись, губы поджались, а все тело застыло, как замороженное. — Лютик? — Геральт очутился рядом быстрее, чем бард почувствовал жгущую боль. — Блять… — Блять? — истерично переспросил Лютик, не зная, как реагировать. Его руки крупно тряслись от усиливающейся боли, а от количества хлещущей крови начинало подташнивать. — Это не блять, Геральт, это целый ебанный в рот пиздец нахуй блять! На глаза от боли навернулись невольные слезы, размывая обзор, и когда Лютик дрожащими руками попытался вытереть глаза, то умудрился полностью измазать лицо в крови. Геральт в то же мгновение напрочь забыл, за что собирался отмудохать его веником, вместо чего бережно поднял с земли, отряхнул и повел за собой обратно к корчме, из которой они выскочили. Лютик, спотыкаясь, плелся за ним, оставляя за собой кровавый след, не до конца понимая, что Геральт так печется об этом. Когда ведьмак попросил принести бинт и целебный бальзам, Лютик вообще перестал понимать его мотивы. Вылечит, чтобы добить? — Геральт, правда, не надо, — Лютик трогает его за плечо, пачкая в своей крови. Бард, может, и любит поныть о своей тяжёлой судьбе, но на самом деле далеко не привередлив к жизни, и такую неудачу, как разодранные руки, переживет спокойно и без бинтов. Ведьмак не отвечает, сразу ставший хмурым и тревожным, бросая на Лютика краткий мрачный взгляд. — Я и не через такое проходил, Геральт, — продолжает гнуть Лютик, болтая ногами под столом. — Не надо мне никаких бинтов с бальзамами. Слышишь? — Не слышу, — отрезал ведьмак. — Так что закрой рот. Лютик хотел было ущипнуть его, но вовремя вспомнил, что это не лучшая идея, поэтому изловчился, пиная его под столом. Геральт скорчился, укоризненно смотря на Лютика, но в ответ пинать не стал. И таким образом Лютик открыл новые горизонты выгоды, что появляются, когда ты смертельно ранен. Теперь все внимание Геральта целиком и полностью принадлежало ему. Это, блять, то, о чем Лютик даже мечтать боялся. Белый чистый бинт на тонких руках выглядел куда приятнее и комфортнее, чем разодранная кожа и розоватые мышцы под ней. Но он же сковывал движения, сделав руки Лютика неповоротливыми и неловкими. Тогда-то Лютик и познал всю глубину привязанности к нему Геральта, правда, не сумел сделать из этого верные выводы. Теперь Геральт не отпускал Лютика от себя ни на шаг, следя за тем, чтобы вечно спотыкающийся и врезающийся во все подряд бард не налетел на что-то еще, окончательно травмируя руки. К концу дня рука Геральта просто не исчезала со шкирки Лютика, в любой, сочтенный им за опасный, момент оттаскивая его себе за спину. Лютик так часто повисал в воздухе, болтая ногами над землей, что даже перестал удивляться. Поэтому, когда его оттащили от торговца яблоками в меду, Лютик на его вопросительно-заебанный-от-жизни-и-конкретно-вот-тебя-с-твоим-личным-мнительным-ведьмаком взгляд лишь развел забинтованными руками, мол, ну вот а что я могу сделать? В итоге, липкие от сладкого меда яблоки были куплены, и Лютик шагал рядом с Геральтом с самым блаженным выражением лица, с трудом держа палочку с яблоком. Вытягивать из Геральта деньги было значительно легче, когда ты временно изувечен по его вине. Им пришлось задержаться в Кераке, остановившись в таверне. Но даже там Геральт продолжал опекать Лютика, как курица-наседка. Когда ручонки барда потянулись к закупоренной бутылке вина, то Геральт замахнулся, собираясь по привычке ударить по ним, но вовремя осекся, и мягко забрал бутыль из рук Лютика. Тот любезно улыбнулся ему, Геральт вернул не менее язвительную усмешку в ответ, щурясь от оскала, но открыл бутылку сам и, сверх прочего, ещё и налил Лютику в бокал. А перед сном Геральт помог (читать: сделал вместо него) Лютику раздеться до одной тонкой рубашки, что служила ему сорочкой. — Не так я представлял себе момент, где ты меня лапаешь, — ехидно шипит Лютик, чтобы скрыть охватившее его странное волнение. И он только молится всем богам, чтобы охуенно продвинутые чувства Геральта не уловили его лёгкое возбуждение, изменившийся ритм сердца, дыхания, что угодно, что может сдать Лютика с потрохами. Геральт сверкнул золотыми глазами в полумраке комнаты. — Ты представлял? — его голос звучит насмехательски, но вся проблема в том, что у Лютика на генетическом уровне отсутствует чувство стыда. — Разумеется, Геральт, — серьезно отвечает он, морщась от боли, когда Геральт стягивает с его рук кафтан. — Мы спим в одной кровати, рано или поздно это должно случиться. — Не льсти себе, — фыркнул ведьмак, растёгивая верхние пуговицы рубашки Лютика. Он хотел добавить ещё что-то, но передумал, молча стаскивая с его ног сапоги. Лютик не удержался от соблазна, пихая ступней чужую шею. Рука Геральта мгновенно взлетела наверх, железной хваткой сжимая его щиколотку, прижимая к своему плечу. Лютик застыл, хлопая светлыми ресницами, уставившись на Геральта сверху вниз ошеломленными глазами. Ведьмак поднялся, удерживая ногу Лютика у себя на плече, отчего бард опрокинулся назад на кровать. Попытался выставить позади себя руки, но локти пронзила боль, и Лютик с приглушённым писком рухнул на спину, оказываясь под Геральтом. Его змеиный силуэт на фоне сумерек за окном вызвал в груди ворочающуюся бурю восторга и страха неизвестности. — Твои представления были такими? — тихо проговаривает Геральт, и в его тоне недостаточно вопросительной интонации. Лютик сглатывает, чувствуя, как под дернувшимся кадыком бьётся сердце. — Не-ет, не совсем, — Лютик ёрзает, почесывая за чужим ухом пальцами ступни. — В моих влажных фантазиях у меня были обе руки рабочими… — Лютик выдерживает паузу и добавляет: — А на твоём месте был Радовид. Геральт шевелится, морщится, выпускает ногу Лютика и отстраняется, брезгливо протянув: — Фу, блять, Лютик, — Геральт передёргивает плечами, ежась. В его глазах скачут неудовлетворённые, но раздразненные бесята. — Ты извращенец, конечно, но не до такой же степени. Лютик хмыкает, подтягивает под себя ноги, сворачиваясь в клубочек поудобнее, и наблюдает за Геральтом из-под полуприкрытых век. Помнит, что Геральт видит в темноте так же хорошо, как и при свете дня. — У него деньги и власть. — Лютик думает пару секунд, прикидывая, стоит ли говорить. Конечно же, говорит. — И ещё он заигрывал со мной на последнем банкете. Силуэт Геральта, что спокойно бродил по комнате, подбирая раскиданные вещи и что-то передвигая на столе, застыл. Повисла зловещая тишина. Лютик даже голову вжал в плечи, зашевелившись, нарушая пронзительное молчание. Потом голова Геральта, словно отдельно от тела, медленно повернулась в сторону Лютика. Он отчётливо видел блеск чужих глаз, и прямо сейчас это выглядело исключительно пугающе. Просто ужас наводило. Геральт мягкой походкой приближается к Лютику, не отрывая от него сверкающих жаждой убийства глаз, и бард неловко отползает по кровати назад, пока не упирается в ледяную деревянную спинку. Сдувает упавшую на нос волнистую прядь золотистых волос, прижимая травмированные руки к груди. — Геральт? — невольно пищит он, теряя все напускное безразличие и высокомерие. И его голос словно пробуждает ведьмака. Он вздрагивает, мотает головой и отходит обратно к столу. Его движения стали резкими, а голос звучал отрывисто и… мертво. — Ты бы не отказался от него? Лютик вскидывает светлые брови, задыхаясь от напускного возмущения. Этого требует образ — возмущаться, когда тебя спрашивают о личной жизни, потому что Лютик натура загадочная и скрытная, никому не должно быть известно, кто и кому приставляет с участием Лютика. Но потом он вспоминает, что это Геральт, а не девушка из бара или студентка Оксенфурта, поэтому отвечает искренне, чувствуя себя от этого одновременно неуютно, но правильно. — Блять, мерзость, Геральт, ты серьезно сейчас? — Лютик кривится и видит, как от его слов напряжённые плечи ведьмака опускаются. — Даже конюх этой таверны привлекательнее будет, пусть он хромает и не знает больше двенадцати слов. Геральт расслабляется окончательно, и в этот раз Лютик все же прикусывает кончик языка, удержавшись от замечания, каким образом это вообще касается Геральта. Он пока не озвучивал причины в голове, но прекрасно понимал их на подсознательном уровне. Следующие два дня Лютик проводит окружённый страстной заботой ведьмака, что не желал даже отходить от него. Лютик сутки напролет пинал хуи, не испытывая по этому поводу вины, валяясь в кровати, как умирающий правитель империи. Лишь раз было потревожено его степенное нихуя-не-делание, когда Геральт попытался накормить его с ложки. Такого издевательства — а это именно оно и было — Лютик стерпеть не смог, громко и продолжительно возмущаясь. Геральт же в какой-то момент просто всунул в его распахнувшийся рот ложку, не собираясь продолжать слушать его раздраженные крики. — Заткнись и ешь. — Сам заткнись и проваливай, — распоряжается Лютик, и Геральт впивается пальцами в волосы на его затылке, явно борясь с сильным желанием макнуть Лютика лицом в тарелку супа. — Ты и так тощий, как ветка, того и гляди ветром унесет, — бурчит Геральт вместо насилия, хмурясь, и Лютик, набив полные щеки, отзывается: — А ты на меня не дыши, и не унесет. Решение всегда на поверхности, Геральт. Только глаза из задницы вытащить осталось. И Лютику не прилетает за это по затылку только потому, что Геральт ещё не успел вытащить пальцы из его кудрей — поэтому в отместку их ему ерошат, путая.       А вечером третьего дня Лютик сбегает. Он проделывал это уже неоднократно — все никак не мог перестать мстить Геральту за те первые три раза, когда он, уверенный в своей правоте и правильности выбора, бросал его. Сбегал ночью, как крыса, прихватив вещи и оставив мешочек денег. Еще и письма первые два раза подкладывал. В первом он ныл о том, что ему жаль, но его путь тягостен и не предназначен для певчей птахи, поэтому он уходит сейчас, чтобы не было хуже потом. Лютик даже не дочитал, скомкав письмо, сунув себе в карман, и отправился следом. Нашел Лютик Геральта на следующий вечер. Ведьмак сидел у реки, будучи воплощением печали и одиночества. Лютик подкрался сзади, пользуясь шумом воды, и со всей силы хлопнул в ладоши над чужим ухом. Геральт вздрогнул, вскакивая и обнажая меч. Его острие уперлось Лютику прямо в глотку, но того это ни капли не смутило. Двумя пальцами, чтобы не пораниться об острые, как бритва, края лезвия, бард отвел меч от себя, и прежде, чем Геральт пришел в себя, швырнул ему в лицо скомканное письмо. — Вот так?! Вот так, Геральт? Таким вот образом ты пытаешься избавиться от меня? Думаешь, что это вот твое нытье, это жалобное письмо, которое заставит всяких там девок горестно вздыхать, смахивая слезинки, на меня подействует?! Серьезно, Геральт? — Лютик наступает на ведьмака, размахивая руками, пока не загоняет его по щиколотки в воду. Тот моргал, не в состоянии подобрать слов. — О-о, нет, дорогой мой, от меня так просто не отделаться. Ты не откупишься своими… — Лютик вытащил мешочек денег, тоже кидая его Геральту. Тот на рефлексах поймал, растерянно сжимая в руках. — Своими десятью оренами! — Их одиннадцать, — тихо возразил Геральт, и он выглядел по-настоящему пристыженно, как наказанный хозяином щенок. Лютик попытался успокоиться, вдыхая и выдыхая через нос, начиная кружить по полянке, но так, наверное, лишь начал напоминать разъяренного быка. Ростом не достигающего Геральту и до плеча. — Блять, да я просто поверить не могу, что ты реально бросил меня! — Лютик останавливается, закатывая глаза к темнеющему небу. — Таким невероятно тупым и некрасивым способом, Геральт! Кто, кто в здравом уме, — Лютик осекся. — ну кроме твоих баб, конечно, — Геральт нахмурился, не отвечая. — поверит в этот смазливый бред? Ты боишься, что я не перенесу путешествий с тобой? Это не мешало тебе устраивать переходы через горы меньше, чем за сутки! Тебя волнует, что потом может стать хуже? Геральт, мы и так на дне, куда хуевее?! И, и, нет, стой, подожди, правда? Ты, вот ты правда думал, что я поверю, что тебе жаль? Не смеши моей лютни, дорогой. Тебе жаль только о том, что ты все еще жив, но не более! Геральт нашел, что ответить, только на следующий день. Во второй раз, когда Лютик, проснувшись, обнаружил вместо ведьмака одно письмо, оно было кратким и намного более искренним: «окстись». В тот раз Лютик исполнил просьбу Геральта более грамотно — у него было несколько концертов в городе, которые он не мог пропустить, поэтому отыскал ведьмака только спустя месяц. Они просто случайно столкнулись в таверне подле Керака. Лютик, заметив угрюмую фигуру, сидящую в углу, даже не взглянул на него больше, но когда проходил мимо, то взмахом руки перевернул кружку с элем. Геральт поднял на него тяжелый взгляд, но Лютик лишь вздернул нос. А когда шел обратно, то от души заехал ему лютней по затылку. Геральт вскочил, собираясь, как минимум, вколотить Лютика в землю, но тот лишь осклабился, погладив Геральта по груди. — Окстись, дорогой. И Лютик смылся под покровительство толпы, пока Геральт не решил действительно закопать его. Так что теперь, когда ведьмак все-таки смирился с тем, что обрел себе попутчика, настала очередь Лютика иногда загадочно исчезать. Он не оставлял писем, максимум — неоплаченные счета, и каждый раз, когда Геральт нагонял его, ведьмак смотрел с укором, но молча, потому что аргументов защиты у него не было. В этот раз Лютик поступил точно так же. Пока Геральт выполнял чьё-то поручение, по его словам, убивал кокатриса, Лютик собрал манатки и ушел, никому ничему не сказав. Честно — ему просто надоело, что Геральт не давал ему выступать. Три дня для каких-то там царапин — слишком большой срок. За три дня Лютик мог заработать себе на новую блузу, если бы постарался. А ещё каждый раз, когда Лютик сбегал, он проверял, пойдет ли Геральт за ним. Внутри все так болезненно скручивалось, как от предвкушения, и Лютику требовалась большая сила воли, чтобы не оборачиваться. Но раз за разом недовольное и угрюмое лицо Геральта появлялось в поле видимости, заставляя расслаблено выдохнуть, и словно какая-то железная рука разжимала пальцы на горле, позволяя вдохнуть. Насвистывая мелодию, Лютик шагал по просёлочной дороге, разъезженной телегами настолько, что высокая трава росла только за ее пределами. Бард уже практически пересёк границу деревни, как вдруг из-за стогов сена появилась клювастая голова кокатриса. Лютик даже не успел испугаться по-настоящему, как голова зашевелилась, неуклюже перевалилась на другой бок, и из-за скирды показался Геральт, что тащил огромную башку монстра на плече. Он был весь перемазан его кровью, шагал тяжело, а на рубашке виднелись дыры от длинных когтей. Лютик хотел было сигануть в траву на обочине, но было уже поздно — глаза Геральта уставились на него со смесью удивления и тревоги. Лютик принял решение мгновенно. Они с Геральтом глянули на перекресток одновременно, и бросились в его сторону тоже в одно мгновение. За годы странствий Лютик получил много полезных навыков, такие, как мгновенно по тону собеседника понимать, в какой момент ему будут бить лицо, или умение спать на голой земле или сделать из вилки средство самообороны или, вот, например, делать верный выбор за несколько секунд, но самым практичным Лютик по праву считал умение бегать быстрее, чем соперник. Поэтому, чуть не подвернув ногу, Лютик в несколько скачков добирается до поворота, опережая Геральта буквально на пару сантиметров. — Лютик, — угрожающе прорычал он, вытягивая испачканную в крови чудовища руку, чтобы схватить барда за локоть. Лютик ловко отскочил в сторону, не выпуская Геральта из поля зрения. — Но-но-но, Геральт! Новый костюм! Не трожь, — Лютик начал пятиться назад, отступая. Ведьмак сжал зубы и снова попытался схватить барда, на этот раз, за ухо. Лютик кратко вскрикнул, отскакивая на добрых полметра. Он хочет придать своему лицу язвительное выражение, но глаза так и мечутся тревожно по разорванной в лоскуты рубахе. Геральт проследил за его взглядом и кратко сообщил: — Я в норме. Чего не скажешь о тебе. Лютик, услышав заветные слова, расслабляется, и сразу ехидно усмехается, делая ещё пару шагов назад. Он уже сбежал. — Я тоже в норме, Геральт. И меня ждёт преданная публика. — Лютик, блять, — шипит Геральт, но принимает поражение, понимая, что и голову кокатриса, и Лютика, который, сверх прочего, будет оказывать сопротивление, он не утащит. — Когда я догоню тебя, одними руками ты не отделаешься. Лютик сверкает улыбкой, выставляет вперёд упомянутые руки, показывая Геральту два средних пальца, и вальяжной походкой пятится назад. Ветер ласковой волной проходит по венчикам трав, нежно потрепав золотые кудри Лютика и рванув за белоснежные волосы Геральта, заглушив разъяренный и бессильный скрип его зубов.       — Дамы и господа! Исключительно для вас и только сегодня! — Лютик кружит по шумной таверне, привлекая к себе внимание. Поднимает лютню повыше, чтобы все видели бинты на его запястьях. — Выступление барда, что на собственной шкуре прочувствовал весь ужас ведьмачьей жизни! Не упустите возможности узнать о Белом Волке неожиданные и будоражащие воображение подробности! — Лютик зубоскалит, скармливая доверчивым жителям сладкую ложь. Не скажешь же им, в самом деле, что Лютик просто-напросто наебнулся, спасаясь бегством от веника в руках ведьмака, а из будоражащих воображение подробностей Лютик лично выделяет то, что когда Геральт зевает, у него слезятся глаза, а в левом кармане куртки он носит запасной моток струн для лютни. Лютик узнал об этом случайно и вспоминает особенно холодными вечерами, чтобы согреться. По расчетам Лютика, до прихода Геральта оставалось не больше двадцати минут. Он окидывает глазами собравшихся слушателей и ударяет по струнам, не вслушиваясь в отдаленную боль пальцев, затягивая первую балладу. Карабкается на табурет, чтобы его было видно издалека, и, как итог, чуть не наворачивается с него, когда в дверях появляется Геральт — злой, как черт, и мокрый до нитки. Видимо, тучи на горизонте не были дорисованы богатым воображением. Лютик, не прекращая пения, легко соскакивает с табурета, неотрывно следя глазами за Геральтом. Но, видимо, в нем все же осталась хоть капля солидарности, так как он не идёт сразу же к Лютику, но занимает столик в отдаленном углу, наблюдая оттуда за бардом, возвращая кровожадный взгляд. Лютик ударяет по струнам, демонстративно поворачиваясь к Геральту спиной, взмахнув светлыми кудрями, и одаривает обворожительной улыбкой девушек, что тотчас смущённо улыбаются, пряча лица в ладонях. Боль в пальцах все нарастает, а только-только затянувшаяся на запястьях и ладонях кожа рвется, лопаясь, как кожица винограда. Но Лютик не обращает на это ровным счётом никакого внимания. Во-первых, ему не привыкать, во-вторых, он в процессе заработка, в-третьих — стоит гримасе боли проскочить на его лице, как Геральт будет припоминать ему его безответственность и глупость всю оставшуюся жизнь. Когда его богатый репертуар приближается к концу, карманы и оставленный на столе мешочек тяжелеют от количества монет. Лютик, оканчивая последнюю балладу, вдруг понимает, что потерял Геральта из виду. Начинает пятиться в сторону лестницы, окидывая толпу внимательным взглядом, выискивая белоснежные волосы. Допевает последние аккорды, ударяет по струнам, едва слышно вскрикнув от резкой боли, продравшей пальцы, и разворачивается, собираясь бежать. И, конечно же, влетает носом ровно в грудь поджидающего его Геральта. Руки ведьмака мгновенно хватают его за запястья, сжимают, заставляя болезненно зашипеть. — За мной, — кратко приказывает Геральт, потянув за тонкую руку, и Лютик, чтобы не усугублять свое положение, послушно плетется следом, понимая, что вырываться будет неоправданно больно. Геральт подводит его к столику, заставляя сесть в углу у стены, откуда не сбежать. Ведьмак так и не разжимает пальцы на его запястьях, и Лютик смиряется, смотря на него с наигранным недовольством. — Ты не дал мне пообщаться с благодарной публикой! — Переживешь, — фыркнул Геральт, нажимая большим пальцем на ладонь Лютика, заставляя того раскрыть пальцы. — Ну да, конечно, — бурчит Лютик, поджимая губы. — От тебя-то похвалы никогда не услышишь. Геральт не отвечает, с мрачной миной разглядывая руки Лютика. Уже засохшие ниточки крови оплетали разодранные пальцы, а порвавшиеся коросты съехали от выступившей сукровицы. Лютик снова потянул руку на себя, за что получил предостерегающий сердитый взгляд. — Да будет тебе, Геральт, ну в самом деле, — ворчит бард, смотря, как одной рукой Геральт достает из своей сумки бинты. — Все у меня в порядке. Перестань. — ведьмак делает вид, словно он глух с рождения, и Лютик совсем тихо шипит: — Вот если бы я сам наебнулся, ты бы так не возился. В ответ Геральт не глядя сунул ему ломоть хлеба в рот, заставляя временно заткнуться. И это событие происходит как раз по прошествии года их дружбы. За это время они с Геральтом уже вышли на тот уровень доверия и комфорта, когда они чувствовали себя защищено рядом друг с другом, пока воздух рядом с ними буквально звенел и искрился от напряжения. Потому что они оба понимали, что происходит между ними. И оба не хотели признавать этого, оставляя первый шаг за другим. Геральт успел привыкнуть к Лютику и его ролям, что он умело играл. В конце концов, рядом с ведьмаком он был настоящим. Даже больше, чем сам этого хотел. На второй месяц их странствий Геральт абсолютно случайным образом выяснил ещё одну особенность своего барда. Дело в том, что Лютику очень важен образ улыбчивого, милого, немного по-своему придурковатого менестреля. И бард прикладывает действительно немало сил, чтобы сохранить его для общественности. Поэтому в людных местах матерится и ненавидит он всех исключительно на Старшей Речи Первый раз, когда Лютик свистящим шепотом посылает нахуй хозяина корчмы на древнем языке, Геральт чуть не давится своим пивом. Он поднимает на барда неверящий взгляд, но Лютик уже улыбается, щурясь от солнечных зайчиков на своей лисьей мордочке. Ведьмак недоверчиво косится на него, но решает промолчать. А через два дня Лютик быстрым шагом пересекает конюшню, громко рыча себе под нос проклятия на чистой Древней Речи. Геральт, моющий Плотву, застывает на месте, прислушиваясь. — Ебанный капитализм и ебанная коррупция! В рот ведь я ебал и то, и другое! Отдавать им блядских четыре процента от моего заработка. А задницу им не лизнуть?! Ну а что, какая нахуй разница, звучит и выглядит это одинаково унизительно и возмутительно. Я бард или подстилка их, в конце блять концов? Вот расскажу о них Геральту, он- Лютик, злобно бурча, исчезает за пределами слышимости, не заметив ведьмака. Он прижимает к груди лютню, а его светлые кудряшки раздраженно скачут по плечам в такт шагам. Геральт провожает его задумчивым взглядом. Он явно недооценивал своего беззаботного барда все это время. Хвалиться тем, что ты закончил Оксенфурт и знать Древнюю Речь в совершенстве и с правильным произношением проклинать на ней жителей — далеко не одни и те же вещи. А когда Лютик на Древней Речи начинает грязно фантазировать, что именно он сделает со стражником, что ночью не выпускал их из города, Геральт не может сдержать смешок. Потому что действительно смешно звучит «Я выковыряю тебе глаза вилкой и намотаю на неё твои кишки, как лапшу» из уст женоподобного, низкого и хрупкого менестреля с тонкими руками и музыкальным голосом. Лютик косится в его сторону, хмурится и неуверенно спрашивает на древнем языке: — Ты понимаешь Старшую Речь? — Я знаю её. Всю, кроме слова «пиздопроебанный», — отзывается Геральт язвительно, и Лютик возвращает ему эту гаденькую улыбочку, уже не боясь, что Геральт узнает его настоящим. Стражники переглядываются, и один из них нервно тянется к связке ключей. — Проходите. Геральт, удивленный сменой решения, тотчас берет Плотву под уздцы, ведя ее за стену, боясь злоупотреблять чужим великодушием. Лютик же наоборот, застывает на месте, уперев руки в бока изумрудного кафтана. — С чего бы ты так? — бард вспоминает чужие слова и цинично цитирует: — «После одиннадцати никого выпускать не положено. И впускать тоже, токмо послов». Нет? Стражник переминается с ноги на ногу, поправляет огромную секиру на плече, нехотя поясняя, не смотря Лютику в лицо: — Да вы там балакаете на своем на колдовском. Проклянете чумой какой ещё того гляди. Вот ентот вообще ведьмак, черт знает, что от него ожидать. Идите, идите с глаз долой. Когда их взгляды пересекаются, Геральт видит в нежно-васильковых глазах Лютика донельзя довольных дьяволят.