Во власти чужих взглядов

Ещё одно открытие ожидает Геральта зимой, когда Лютику приходит письмо от Оксенфуртской кафедры. Изначально ведьмак был уверен, что это письмо какая-то ошибка, потому что он попросту не верит, что его придурковатый балагур Лютик может получить письмо из самого известного и современного университета всего Севера. — Наверняка они просто только сейчас заметили непристойности, которые ты выцарапал на парте, — комментирует Геральт, швыряя барду конверт. Тот снисходительно смерил его загадочным взглядом, улыбаясь, и в первые в жизни не съязвил колкостью в ответ. Лютик молча углубляется в чтение с самым каменным лицом, на которое способен. Но Геральт мошенничает — намеренно вслушивается в чужое сердцебиение, зная, как легко Лютика вывести из баланса. Поэтому ведьмак прекрасно слышит, как стук сердца Лютика становится немного быстрее. Он взволнованно бледнеет, но на губах расцветает улыбка — почти застенчивая. Бард бережно убирает письмо обратно в конверт и под пристальным взглядом Геральта подходит к своему вещевому мешку, вытряхивая из него одежду. Геральт наблюдает, удерживая себя от расспросов, делая выводы на основании того, как Лютик аккуратно складывает костюмы, разглаживая их и перепроверяя на наличие грязи и степень изношенности. Потом бард вдруг подскакивает, закидывая мешок себе за плечи, и кидает рассчитывающий время взгляд светлых глаз на солнце, стоящее в зените. Лицо Лютика — как всегда бледное и плутоватое, сейчас выглядит вдохновленным и деловым. Геральт шевелится, привлекая к себе внимание барда. — Куда ты? — В университет, конечно, — как само собой разумеющееся, отвечает Лютик, бросая небрежный взгляд на свои ногти. — Избавляя тебя от необходимости спрашивать вторично, отвечаю: да, они заметили мои ругательства на партах. Их толкование буду зачитывать студентам в лекциях по два академических часа каждая. Геральт так благодарен своей натренированной выдержке, так как на его лице не дёргается ни один мускул. Кроме губ. Потому что первое, что хочется спросить: «Ты уходишь прямо сейчас?» Но Геральт не спрашивает. Как минимум, потому, что не хочет смотреть, как узкие плечи Лютика изящно, как и всегда, поднимаются и опускаются, а он легко щебечет: «Ага. Надо бы успеть добраться до города к закату». Лютик улыбается как-то грустно, окидывая Геральта тоскливым взглядом. Его губы поджимаются, когда он хочет сказать что-то, но в итоге Лютик просто продолжает улыбаться, прикладывая два пальца к виску. — Бывай, Геральт. Ведьмак сжимает зубы так, что слышит их хруст, и выдавливает через силу: — Когда ты закончишь? Лютик оглядывается с такой надеждой и радостью на лице, что Геральт жалеет, что спросил. Он никогда никого не хотел обнадеживать зря. Не хотел быть причиной радости на женственном и симпатичном лице не своего барда. — Две недели в качестве лектора, три-два дня в качестве беспробудного аморального пропойцы своих денег. На скептически выгнутую бровь Геральта Лютик развел руками, улыбаясь ещё искренне, видя, что ведьмак поднимается следом, беря свои пожитки. — Быть учителем — невыносимый и неблагодарный труд, Геральт. К тому же, каждое поколение, обычно, намного тупее предыдущего. Я искренне восхищаюсь постоянными педагогами и деканами, что ещё не спились. Будь я на их месте… — Тебя бы уволили в тот же день, — подсказал Геральт, за что получает слабый тычок под ребра. — Мудак. В отместку мудак натягивает Лютику на голову свой пустой вещевой мешок, превращаясь в сучьего сына. А всю дорогу до города Геральт молчит. То есть, он и в обычные дни больше молчит, чем говорит, но сегодня он вообще ни разу не раскрыл рта. Его совиные жёлтые глаза неотрывно следят за Лютиком, словно Геральт впервые его видит, и тот нарушает своим существованием череду взаимосвязанных вещей во вселенной. Геральт очень внимательно наблюдает, как Лютик срывает тонкими пальцами травинку, отправляя ее в рот, как пинает кучку жухлых осенних листьев на пути, как перепрыгивает лужи, смешно размахивая руками для равновесия. Геральт просто никак не может взять в толк, что Лютик, его Лютик, который засыпает на открытом воздухе прямо на соломе, прижимаясь щекой к его плечу, или черпает деревянной ложкой похлёбку из помятого котелка, может вести лекции. То есть, он степенно ходит по аудитории, говорит размеренно, как метроном, рассказывает без ужимок и этой хлещущей через край эмоциональности. Он говорит что-то действительно важное и стоящее, настолько значимое и настолько грамотно, что его дёргают из любой точки континента ради этих слов. И это все ещё тот Лютик, который угрожает Геральту гнутой трактирной вилкой, нагло таскает у него из тарелки тефтели и поет грязные песенки на потеху толпе усталых рабочих. Невероятно.       А потом, спустя месяц или около, у Лютика наступает запоздавшее мартовское кошачье обострение, либо женская овуляция, потому что никак по-другому не объяснишь новоприобретенные им привычки поведения. Хотя ответ плавал на поверхности. Лютику наскучило ждать, когда кто-нибудь из них достанет язык из задницы и скажет уже, что именно творится между ними двумя. А творилось что-то дикое и будоражущее, но недостаточно сильное, чтобы разогнать это подвешенное чувство ожидания развязки. Лютик с Геральтом путешествует уже больше двух лет, так что его не проведешь этим бесконечно равнодушным взглядом, безразлично брошенным «ведьмаки не испытывают никаких эмоций, Лютик» и трагичным уходом в закат. За второй кружкой пива. Нет, Лютик обладает достаточно хорошей памятью, чтобы отлично помнить каждую улыбку, что трогала губы Геральта, стоило Лютику сказать что-то действительно смешное. А еще у Лютика есть глаза, и он видит во взгляде Геральта, в едва заметной мимике его лица, столько эмоций, что ему до дрожи интересно и страшно попробовать их. Узнать их вкус, прорвать плотину его сдержанных чувств, заставить его выплеснуть на себя хоть немного из того, что Геральт так усердно скрывает и подавляет внутри. И ради этого Лютик готов пойти на очень, очень многое. Но начинать надо маленькими шажками. Так что Лютик дожидается, когда на улице потеплеет, и он перестанет выглядеть, как несчастный бездомный ребенок, что зарабатывает на хлеб большими грустными глазками. Потому что Лютик должен вызывать не жалость и сострадание, а непреодолимое желание выебать. Но он чувствует, что и так хорошо справляется с этой ролью. Начинает Лютик с малого — практически полностью обновляет свой гардероб. Для него это было несложной задачей, тем более, этим он не должен был насторожить Геральта раньше времени — тот уже смирился с тягой поэта никогда не отставать от моды. А красота требовала жертв из кошелька. Поэтому Лютик выделяет себе целые сутки на то, чтобы прошерстить все магазины Третогора. Он подбирает каждый лоскут ткани с бережностью и кропотливостью, чтобы сохранить тонкую грань между сладким флиртом и адски горячим приглашением в постель. И его старания окупаются сполна. Словами не передать, какое блаженство испытал Лютик, когда впервые предстал перед Геральтом в новой одежке. Птицы в душе запели, когда совиные глаза ведьмака, как всегда скептические к своему существованию, вдруг напрочь теряют свое равнодушие. На Лютике была свежая холщовая рубашка, такая тонкая и изящная, что захватывало дух от струящейся ткани. На ключицах была шнуровка с оборками, а рукава были широкими, оканчивающиеся кружевом. Но, разумеется, потрясло Геральта не это. А черный шнурованный корсет, что обхватывал талию Лютика, придавая каждому наклону его тела изысканную провокацию. Коварно усмехаясь, Лютик прошествовал к ведьмаку, садясь напротив него с самым естественным выражением лица. Геральт едва заметно сглотнул, отводя глаза от Лютика. И он хотел спросить, для чего Лютику этот наряд, но смог шевелить языком только спустя несколько часов их пути. — Ты так и планируешь ходить в этом? — уточняет Геральт, кидая на Лютика непродолжительный взгляд золотых глаз. Бард греется и нежится в его облизывающем и жадном взоре, невинно хлопая длинными светлыми ресницами. — Ну да, — губы ведьмака дергаются в беззвучной мольбе о помощи у высших сил. Лютик скалится. — Мода, Геральт. Я не могу ходить в старье! Ведьмак мычит что-то в ответ, нехотя отворачиваясь. Лютик не может перестать победоносно улыбаться, протягивая руки к лютне, играя несколько томных аккордов. И он даже в какой-то степени боится, что отпугнул Геральта слишком резким переодеванием, что-то надломив в их молчаливом зарождении чего-то серьезного, но вопрос разрешается сам собой. Пока они идут мимо поля маков, Лютик сразу же ныряет в него, так как прекрасное тянет к прекрасному. И так как тайное увлечение Лютика, единственное искреннее из образа любвеобильного ловеласа, это собирать букеты. А еще он отдаленно представляет, какую роль сыграют ярко алые цветы, если он водрузит венок из них на свои золотистые кудри. Лютику доставляет такое невыносимое удовольствие видеть, как Геральт действительно любуется им. Восхищается в какой-то своей ведьмачьей манере — одним изгибом губ и выражением глаз. Но стоит Лютику попробовать тронуть сумку Геральта на крупе Плотвы, как звонкий подзатыльник тотчас прилетает и по волнистым кудрям, и по душистому венку на них. Ничего не поменялось. Геральт остался Геральтом, так что Лютик безбоязненно мог переходить к следующему пункту. Как только он сполна насладится этим пришибленным, но горящим взглядом Геральта, коим тот раз за разом окидывал его обтягивающие упругую задницу брюки с высокой шнуровкой, в которые была заправлена широкая рубашка. Лютику в какой-то степени даже приятно осознавать, что именно он стал ответственным за продвижение их отношений. Это не было тяжелой ношей, которая бы затрудняла его жизнь. Напротив, теперь в глазах Геральта постоянно читался интерес, вопрос, что еще сможет выкинуть его бард, и Лютик собирался полностью оправдать и даже превзойти его ожидания. Как минимум, потому, что, поняв не самые тонкие намеки, Геральт и себе позволил некоторую вольность. Его ладонь все чаще опускалась на талию или плечи Лютика без прямой необходимости, а просьб заткнуться и потеряться где-нибудь становилось все меньше. Хотя, судя по ощущениям, у Геральта все же определенно был какой-то свой фетиш на медлительность. И это создавало прямой диссонанс с его молниеносными движениями в драке или отрывистой речью. Они останавливаются у какого-то низушка, которому Геральт пообещал помочь с риггером, что завелся на его корпорации. Лютик пялится на низушка с уважением и некой завистью, потому что к своим двадцати трем годам Лютик обзавелся лишь врагами — обиженными на него мужчинами, эльфийской лютней, ну, и горячим, саркастичным ублюдком-ведьмаком. А низушек, по его рассказам, сам сумел построить целую корпорацию по переработке какого-то там сырья, и теперь зарабатывал столько, сколько Лютику и не снилось. По словам Геральта, ему нужно время, чтобы выследить риггера, и низушек щедро предоставляет им комнату в своем роскошном особняке. Он сразу, не спрашивая, выделяет им одну комнату на двоих — с большой двухспальной кроватью. И Лютику в какой-то степени смешно от того, что уже все знают, что происходит у него с Геральтом, кроме него и Геральта. На второй день Геральт возвращается с ног до головы покрытый липкой синей кровью чудовища. Он злобно огрызается, что риггер оказался почти втрое больше, чем предполагалось, и ему не удалось убить его — чудовище в последний момент нырнуло в подземную канализацию. Низушек сокрушенно качает лохматой головой, заламывая пухлые ручки. Геральт, драматично топая сапогами, уходит наверх, в ванную, оставляя Лютика с низушком вдвоем. Бард переводит взгляд на хозяина, даже не отрываясь от яблока в карамели, увлеченно облизывая его, болтая ногами под столом. Думает, как бы естественным образом улизнуть, чтобы под предлогом помощи заявиться в ванну к Геральту. Не в первый раз, что уж там. Низушек какое-то время ещё сокрушается, кружа по богатой кухне, потом вдруг всплеснул руками, ударяя себя по лбу. Лютик вздёрнул брови, наблюдая за ним. — Кровь риггера хер же отмоешь! — низушек бросается к ящикам, вытаскивая оттуда оранжевый пузырек. Поворачивается к Лютику, с интересом следящим за ним. — Бальзам от местного чародея, — поясняет низушек. — Избавляет от любой грязи! Лютик понимающе запрокидывает голову, коварно щурясь. — Отнесете ему? — с надеждой спрашивает низушек, и Лютик корчит гримасу, но хозяин неправильно ее понимает, спеша оправдаться. — Не поймите неправильно, господин Лютик! Просто мне показалось, что вы очень близки с господином Геральтом. То, как вы смотрите друг на друга и… — взгляд низушка задержался на коричневом корсете с двумя завязками. Лютик купил их несколько, чтобы не вылезать как можно дольше. — Я вам и комнату одну выдал по этому случаю… Я ошибся? Лютик принимает бальзам из ухоженных ручек и машет собственными, мотая головой: — Что вы, что вы! Вы все верно поняли, благодарю вас. Сейчас же отдам Геральту бальзам, он уже заждался меня. — Лютик поднимается по лестнице, бормоча себе под нос: — Правда, он пока не знает этого. Он заявляется в ванную без стука и испытывает некое разочарование, когда видит Геральта полностью в воде купальни, откинувшим голову на ее край, дремавшим. Но, ничего с этим не сделаешь, приходится работать в любых условиях. Лютик подкрадывается к ведьмаку, который даже глаз не раскрыл на его появление, стягивает с ног обувь и спустя пару минут усаживается на край купальни, спуская ноги по бокам от чужой головы. Тщедушно вытягивает шею, надеясь разглядеть хоть что-нибудь, но Геральт словно подготовился к его приходу — на поверхности воды лежала душистая пена. Лютик черпает ковшиком воду и застывает с ним в руках, раздумывая: стоит ли предупреждать о нем Геральта? Приходит к заключению, что он ведьмак, и так по звукам или колебаниям воздуха догадался, конечно, и переворачивает на его голову целый ковш воды. — Лютик, блять! — Геральт откашливается от нее, и бард не может скрыть смех. — Тебе руки оторвать? — Дай мне сначала вымыть этими руками твою голову, — возражает менестрель, на всякий случай опуская ступни на чужие плечи, придавливая, чтобы Геральт не вырывался. Выливает на руку бальзам и втирает его в молочные волосы. Синяя кровь риггера липнет к ладоням, стекает к локтям, капая на бортик и в воду. Ведьмак смиряется, откидываясь затылком назад, прикрывая глаза. Лютик чувствует, как напряжение уходит из чужого тела, и гордится этим. Но все равно не может удержать себя от того, чтобы перед тем, как вылить новый ковш, дёрнуть Геральта за нос двумя пальцами. Лютик успевает перевернуть ковшик, но в то же мгновение Геральт резко разворачивается, хватает его за колени и дёргает вниз, утягивая в воду. — Сука! — Лютик успевает лишь вдохнуть, как с головой оказывается под пеной. Быстро выныривает, громко вбирая воздух, и не глядя ударяет ладонью по воздуху. — У меня закончились чистые рубашки, Геральт! — Корсеты же нет, — язвительно ввернул ведьмак, и Лютик сощурился, откидывая с лица мокрые пряди, складывая руки под водой на груди. — Если ты хотел увидеть меня в одном корсете, тебе было достаточно попросить, дорогуша. — Не обольщайся, — фыркнул Геральт, запрокидывая голову, чтобы смыть пену и кровь с волос. И вдруг его огромные руки под водой обхватывают талию Лютика. Он задыхается, застыв на месте, боясь даже моргать. Меньше всего он ждал инициативы от Геральта сейчас. Между тем, пальцы Ведьмака легко расшнуровали его корсет, стаскивая его и швыряя куда-то за борт купальни. Его теплые большие ладони обняли тонкую талию. — Что ты делаешь? — нервно и одновременно восхищённо выдыхает менестрель, подаваясь навстречу, и Геральт как-то совсем уж подло скалится. Наверняка слышит его сердцебиение. — Проверяю — не растолстел ли ты настолько, что решил таскать на себе женские корсеты. — Ах ты сука! — карма не заставляет себя ждать, Лютик, уже разомлевший в чужих руках, мгновенно подбирается, поднимает из воды кулак и обрушивает его на спину ведьмака. Совсем не широкую, но такую крепкую, что морщится от боли. Менестрель выворачивается из чужой хватки, вылезает из воды — мокрый и рассерженный, как кот, которого раздразнили куском колбасы перед носом, а потом показательно выкинули лакомство в окно. Геральт не торопится выходить, снова откидываясь на бортик, положив локти на угол, наблюдая за бардом из-под опущенных ресниц, на которых висели капли воды. И усмехается еще, манда ушастая. Лютик чувствует, как промокшая насквозь рубашка прилипает к его телу лучше всякого корсета. И думает только о том, что впервые был так близко к полностью обнажённому Геральту Утром, часа так в три после полудня, когда Лютик просыпается, то половина кровати Геральта пуста. Бард вздыхает, чуть ли не ревнуя к риггеру, к которому Геральт так беспардонно сбежал из теплой постели. Но следующим, что омрачает барду существование, становится тотальное отсутствие сухих рубашек. Все из них, последняя — по вине одного ведьмака — были в прачечной этого непозволительно богатого дома, а надевать кафтан на голое тело с корсетом было как-то, мягко выражаясь, не комильфо. Лютик садится на кровати, сокрушенно опустив плечи, наматывая на палец прядь волос. Сидеть в безмолвном доме, полном раболепной прислуги, не хотелось, но и на улицу не выбраться, пока одежды нет. Несчастный взгляд Лютика падает на шкаф, куда он собственноручно перевесил вещи Геральта, и в голову приходит гениальный план. Воровато оглядываясь, словно ведьмак может появиться из ниоткуда с громогласным: «Лютик, блять!», менестрель вытаскивает из шкафа его черную рубашку. Обыкновенно, Геральт всегда закатывал рукава, чтобы они не стесняли его движений, поэтому, когда Лютик, дрожа от какого-то странного охватившего его волнения, надевает ее, кисти тонких рук пропадают в черных рукавах напрочь. Но Лютик даже не замечает этого. Голову закружило от запаха Геральта, который полностью окутал его, обхватил со всех сторон, от него даже болезненно засосало под ложечкой. Стойкий аромат хвои, полевых трав и — совсем немного — металла вызвал слабость в коленях. Лютик, еще раз оглянувшись, не выдержал, скомкал рубашку на груди, прижимая ее к лицу. С силой втянул запах, закрывая глаза. Это было божественное чувство. И Лютик теперь проклинает себя, потому что в его планы входил жесткий и грубый секс, оставляющий на теле синяки еще на несколько недель, а никак не трепетные объятия и поцелуи, которыми теперь, почему-то, захотелось окружить Геральта с ног до головы. Притиснуться к нему вплотную, прижаться щекой к его груди, снова вдохнуть этот запах, но в этот раз вкупе с теплом живого тела.       Когда Геральт возвращается, Лютик как раз готовится к выходу в город — добросердечный низушек уже успел зарекомендовать его в качестве лучшего барда Севера, и, если повезёт, сегодня Лютику сулило получить такую кругленькую сумму, что он смог бы обеспечить им с Геральтом жизнь на полгода вперёд. Впрочем, обычно такие кругленькие суммы, коих Лютик повидал не раз, не задерживались у него дольше месяца, пропадая совершенно необъяснимым образом. Геральт застывает в дверном проёме, пялясь на Лютика с нечитаемым выражением. Бард замечает его в отражении огромного в пол зеркала, и посылает коварную усмешку, затягивая на себе корсет до хруста ткани. — Ты виновен в том, что у меня не осталось одежды, так что- — начинает Лютик словно в оправдание, а сам медленно пятится, описывая полукруг, не выпуская Геральта из виду. Он, сощурившись, крадётся к нему, и его взгляд раз за разом обжигает фигуру Лютика. — Так что обратно ты ее вряд ли получишь в ближайшие часы. Хотелось, конечно, забрать себе эту рубашку навсегда, но что уж там. Геральт все равно умудряется зажать Лютика в ловушке, не давая вырваться. Его дыхание учащается, когда он чувствует запах, исходящий от Лютика, свой запах. Бард вцепляется руками в рубашку, без боя отдавать ее не собираясь. Рука Геральта крепко сжимает воротник, подтягивая Лютика к своему лицу за грудки, от чего барду приходится встать на цыпочки. Дыхание Геральта опалило его губы и щеки, и Лютика разрывало на части от мысли, что ему нужно лишь вытянуть шею, чтобы коснуться чужих губ. — Оставь себе, — тихо прорычал Геральт, и Лютику показалось, что он ослышался. Он вцепился в руку Геральта пальцами, унизанными подаренными низушком кольцами, неверяще заглядывая в его глаза. Зрачки ведьмака увеличились до размера радужки. — Оставить? Себе? Кто ты и что сделал с Геральтом? Ведьмак не отвечает, резко разжимая кулак, быстрым шагом выходя из комнаты, довольно драматично, не хватает лишь взмаха мантией за спиной, и Лютик остаётся один — с дико колотящимся сердцем и приятно-болезненным возбуждением.       Дом низушка они покидают донельзя довольные, сытые, богатые и счастливые. И умудряются сохранить этот настрой на два дня вперёд. А потом происходит то, чего Лютик интуитивно ожидал. Но всей душой надеялся, что это минует его. Мелитэле просто не на его стороне сегодня. Они ночуют в лесу, довольно далеко от города, в древней дубраве на берегу озера. Раскидистые кроны деревьев роняют на землю теплую тень, а гладкая, как зеркало, поверхность воды не тревожится дуновением ветерка. Все ещё сытый, а от этого расслабленный, Лютик лениво снимает с себя корсет, сладко потягиваясь. Хруст его костей заставляет Геральта иронично поднять взгляд от разжигаемого огня. Повисла пауза, во время которой уголки губ Геральта неумолимо поползли в разные стороны. Глаза Лютика сощурились. — Не смей. Геральт злорадно усмехнулся, коварно строя такое довольное ебало, что ударить по нему казалось благим делом. — Геральт, блять. Только попробуй — уебу, сука, — предупреждает Лютик, для устрашения беря в руки лежащую рядом ветку. Ведьмак скалится, как последняя мразь, и выговаривает: — Стареешь, дорогой . Вечернюю негу нарушает свист ветки, что со всей силой приземляется на чужие плечи и голову. Лютик разъяренно рычит проклятия на Старшей Речи, размахивая веткой, но Геральт так смеётся, что злиться на него просто невозможно, хотя Лютик даже не знает, что ещё мог бы наговорить на свою голову этот беловолосый ублюдок. Но когда Лютик опускается на свою лежанку, сердце чувствуется совсем не на месте, и бард прекрасно понимает, с чем это связано. Посещение блистательно богатого дома низушка, наблюдение за его послушной безмолвной прислугой невольно заставляли воспоминания из похороненного за другими впечатлениями детства всплывать в голове. И от них нельзя было отделаться. Фантомная боль вспыхивала по всему телу, душила, не позволяла выдохнуть свободно. Лютик засыпает с тяжёлым комком тревоги в груди, свернувшись в клубочек, прижав к груди вещевой мешок. Он не слышит, как Геральт осторожно поправляет на нем одеяло и ложится следом. А потом ему снится кошмар. В два часа ночи Лютик резко вскакивает, мгновенно принимая сидячее положение. Сердце колотится в его груди, как бешеное, по спине струится пот, а горло дерет от задушенного крика. Лютик пялится в кромешную темноту перед собой, тяжело и быстро дыша, сжимая в руках рубашку на груди. Чувствует, как по щеке скользнула соленая капля. Лютик стискивает челюсти ещё крепче, до хруста, и поднимается на ноги. Старается двигаться бесшумно, но его всего потряхивает. Бросает взгляд туда, где предположительно спит Геральт, и только молится, чтобы тот не проснулся. Лютик отходит к озеру, садясь на сухую у корней дуба траву, спуская ноги к воде, не касаясь её. Вслушивается в окружающие его звуки — шелест листвы, свист ветра, мягкий плеск волн о берег, сверчков в высокой траве. Он старается раствориться в этих звуках, цепляется за них мертвой хваткой, чтобы отогнать наваждение, избавиться от ярких, холодящих затылок картин, что до сих пор стояли перед глазами. Губы начинают дрожать — Лютик врёт себе, что от холода, но комок в горле и начавшие щипать глаза говорят об обратном. Лютик слышит шаги позади, и успевает провести ладонью по лицу как раз в тот момент, когда на его плечи опускают одеяло. Геральт молча садится рядом, даже не посмотрев на Лютика, и он благодарен ему за это, потому что его бледное, как холст, лицо и слезы в глазах делают из него довольно жалкое и несчастное зрелище. Лютик хочет оставаться в глазах ведьмака сильным и бесстрашным, но никак не трясущимся от ночных кошмаров мальчишкой. — Расскажешь? — голос Геральта звучит мягко, и его интонация говорит гораздо больше: «Это не просто знак вежливости. Меня правда волнует, что происходит с тобой. Но если ты не хочешь говорить — это нормально, я пойму и не буду давить». Ветер шуршит прибрежной травой, Лютик громко сглатывает и опускает взгляд на свои дрожащие руки, сжимая их в кулаки. — Я в порядке. Геральт неудовлетворённо хмыкает и едва чувствуемо пихает Лютика в бок. Тот слабо улыбается, но тотчас ершисто шипит, скрывая слабость: — Ну что мне тебе рассказать, а? У меня всё лучше всех, между прочим. Что, стихи тебе зачитать? А колыбельную тебе не спеть? — Спой, — возвращает Геральт, но что-то в его сарказме звучит неестественно. Лютик прыскает в кулак, куда более натуральнее, и поднимается на слабые ноги. Отдавать одеяло он не собирается. Но когда Геральт ложится обратно, Лютик, все ещё слабый и бледный после кошмара, подползает к нему поближе и тихо-тихо начинает петь. Он знает всего четыре колыбельных и выбирает самую незамысловатую. И несмотря на дрожащий голос, чем дольше Лютик поет, тем увереннее он звучит, и тем спокойнее становится на душе. Под конец Лютик полностью стабилизирует себя и свое сердце и делает ещё одну нежную подлость. Забирается под руку Геральта, кладя голову ему на плечо, закрывая уставшие глаза. И Лютик готов поклясться перед самой Мелитэле, что ладонь Геральта опустилась на его загривок и несколько раз провела вдоль лопаток ниже, как будто ведьмак гладил его. На утро они оба сделали вид, что ничего не было.

***

Лютик со сладким несчастным вздохом растекается по спине Плотвы, что улеглась рядом с ним на душистой траве. В вечернее небо взвивается подмигивающий рыжим пепел от костра. Тот потрескивает сухими веточками, обгладывая их. Геральт сосредоточено точит меч, иногда проверяя его остроту коротким взмахом срезая отсохшие ветви растущего рядом орешника. С новым полным скуки и печали вздохом Лютик бросает на Геральта украдкой взгляд, прижимая запястье ко лбу, словно у него поднялась температура. — Чудовищно, это чудовищно, Геральт. Ведьмак не отвечает, и Лютик продолжает свою жалобную песнь. — Мне так плохо. Я… Мне кажется, я умираю, Геральт. Жизнь потеряла для меня всякий смысл. — Купишь ты себе новые струны, — отзывается Геральт спустя внушительную паузу. — Мы в каких-нибудь пятнадцати милях от деревни. Лютик бросил в его сторону недовольный взгляд, надув щеки. Помолчал пару минут, перебирая тонкими пальцами гриву Плотвы, заплетая косы. Ночная мгла медленно подкрадывалась к их костру, густой черной массой натекала на кусты валежника, просачивалась сквозь высокие сосновые стволы. — Мне очень скучно, — жалобно тянет Лютик, поджимая губы. Ведьмак не отвечает, подкладывая в костер пару срубленных им веток. — Ге-еральт. Геральт, скажи мне, вот ты готов нести мой хладный труп до этой твоей деревни в пятнадцати милях отсюда? — Когда ведьмак не реагирует даже на это громкое заявление, Лютик подбирает с земли шишку, кидая её в ведьмака. Геральт уставился на него с мрачным вопросом во взгляде. — Ну, я просто скончаюсь здесь сейчас от скуки, понимаешь ли, — поясняет Лютик. Совсем уж оправдываясь, добавляет: — Мне скучно, Геральт! С тяжёлым вздохом Геральт поднимается на ноги, проходя мимо Лютика, чья голова, как флюгер, повернулась за ним. Как только ведьмак наклоняется, ему в спину прилетает ещё две шишки. Лютик просто бессмертный или суицидник, это сейчас выяснится. Подняв с земли свой спальный мешок, Геральт разворачивается к Лютику, и тот нагло улыбается, поигрывая ещё несколькими шишками. Взгляд Геральта пророчит ему, что эти шишки очень скоро окажутся совершенно не там, где им место. — Мое существование стало бессмысленным, — напоминает Лютик со вселенской печалью во взгляде, кидая ещё одну шишку. Геральт ловит ее в сантиметре от своего лица. — Хочешь пизды тебе дам? Лютик настороженно поднимает на него васильковые глаза, на всякий случай сразу же поджимая под себя ноги. Губы Геральта трогает не предвещающий ничего хорошего оскал. — Сразу будет не до скуки, я тебе гарантирую, — прищуривается Геральт, мягко ступая по траве, приближаясь к Лютику. Тот тянется за вещевым мешком, чтобы прижать его к себе — как единственную защиту, что возникнет между ним и Геральтом. Но в момент, когда ведьмак тянет к нему свою загребущую лапу, Лютик в мгновение ока вскакивает на ноги, с тихим испуганным писком вихрем отскакивая от Плотвы и Геральта на добрый метр. — Мне не нравится такой метод избавления от скуки, — предупреждает Лютик, пятясь спиной, не выпуская Геральта с его плутовским игривым взглядом из виду. — Да? А мне-то как нравится, — щерится ведьмак, ногой аккуратно отпихивая в сторону брошенный Лютиком мешок, оставляя больше места для маневров. — Ты с восьми утра не затыкаешься, Лютик. Ни минуты покоя с восьми ебанных утра. А сколько раз я просил тебя помолчать хотя бы четверть часа? Геральт щурит совиные глаза, и длинные пальцы его рук сжимаются и разжимаются, как если бы он был кошкой, что выпускает когти перед игрой. Лютик косится на эти пальцы и нервно улыбается, продолжая отступление. — Так что я с удовольствием помогу тебе, — мурлычет Геральт, и Лютик благодаря чудодейственным нескольким секундам успевает отпрыгнуть в сторону с придушенным воплем прежде, чем там оказывается ведьмак. Геральт просто ловит свой кайф, когда запугивает Лютика скорой расправой. Но Лютик не может не признать, что его самого это заводит не меньше. — Ты не посмеешь трогать виконта де- Лютик заговаривается, оступается, пропуская момент, когда подобравшийся ведьмак выскакивает вперёд. Сильные руки сгребают его в охапку, и они валятся в высокую траву. Плотва косится в их сторону, недовольно дёргая головой. — Дикарь! — обвинительно вопит Лютик, тщетно борясь со смехом. Геральт весит целую тонну, но Лютик все равно сопротивляется, задыхаясь под ним. — Ох, я прошу прощения, виконт де Леттенхоф, — Геральт седлает его бедра, склоняясь в уважительном поклоне. — Извинения не приняты, — Лютику удалось вырвать одну из рук, которые Геральт коленями прижимал к его туловищу, и бард швырнул ведьмаку в лицо сорванную траву. — Вот как. Узловатые пальцы Геральта вдруг очутились на рёбрах Лютика. Легко пробежали по его бокам, забрались под задравшуюся рубашку. И к вечернему небу поднимается надрывный смех, смешанный с мольбами остановиться, когда Геральт прилагает все свои ведьмачьи силы, чтобы сделать щекотку по-настоящему невыносимой пыткой. И даже несмотря на синяки, что ещё долго не сходили с ребер, Лютик до визга обожает эти моменты, когда жизнь упрощается до нескольких минут, во время которых не получается даже дышать, как человек, — настолько смех и восторг душат, выворачивая наизнанку.       В другой раз они с Геральтом уподобились пятилетним спиногрызам сразу после заказа Лютиком новых струн. Его драгоценная лютня осталась в местной мастерской, а менестрель увязался за ведьмаком на убийство веспертыля. Как бы его не отгоняли подзатыльниками и зловещими зырканиями, на Лютика этот метод давно не действовал, и он только из жалости к Геральту, который до сих пор верил, что имеет какой-то авторитет или власть над Лютиком, послушно отбегал, делая впечатленный вид. Они добрались до заброшенных земельных шахт ещё до вечера. Воздух был душным и вязким, от чего кружилась голова. Но Лютик безбоязненно прыгал и скакал по песчаному обрыву, восторженно и испуганно ахая, каждый раз, когда камни и засохшая глина рушились под ногами, осыпаясь на изрытое дно. Геральт шел чуть поодаль, по едва видной тропе, оставленной шахтерами, краем зрения следя за Лютиком, внимательно осматривая деревья вокруг. — Придется спускаться. — Что? — Лютик обернулся, сразу же делая два шага назад от кромки карьера, куда заглядывал вниз, в шахты. — Прямо туда? Зачем? — менестрель хмурится — ему гораздо больше нравилось беззаботно скакать по лесу, заглядывая в эти выбоины и ямы в земле, чем самолично залезать в них. Геральт посмотрел на него с очень трудно истолковываемым выражением, но Лютик окрестил бы его, как «тебе действительно нужно объяснять настолько примитивные вещи? Как ты дожил до своих лет с такой раздражающей тупостью?» Но, как и всегда последние месяцы, ещё какая-то частичка этого ведьмачьего взгляда усердно и яростно твердила «я просто хочу выебать тебя». Но тихо. Не говоря ни слова, Геральт подошёл к трещине в стене карьера и змеёй заскользнул вниз. Лютик вытянул шею, прислушиваясь, и вскоре увидел Геральта далеко внизу — он поднялся с песка, отряхивая с рубашки и штанов молочную пыль. Менестрель нырнул за ним, скатился по песчаной горке вниз и задрал голову — теперь край обрыва казался куда более опасным и хрупким, чем когда Лютик прыгал по нему. Геральт недовольно покосился в его сторону, но все же протянул руку, чтобы помочь встать. Лютик демонстративно поднялся сам, фыркнув, и потопал вперёд — ко входам в шахты, зиявшим в песке, как ласточкины гнезда. От каждого шага в воздух поднимались облачка пыли. Веспертыля нашел Геральт. Уловил чутким слухом его сопение, по запаху определил место, где тот дневал и пировал. Следом за ведьмаком вглубь шахты Лютик не сунулся — остался ждать в начале туннеля, прислушиваясь к редко вылетающим из-под ног Геральта камешкам и хрусту песка. Из пещерки донёсся сиплый хохочущий хрип, хлопанье кожаных крыльев, несколько смачных ударов и под ноги осел осыпающийся песок. Сочно захрустели кости, (Лютика передёрнуло), снова засвистел смешок веспертыля, и повисла тишина. Спустя пару минут к заламывающему руки Лютику вышел Геральт — без единой царапинки. Он сунул пару жёлтых кривых клыков себе в карман, они были размером с указательный палец Лютика. Тот бегло осмотрел Геральта, открыл рот, намереваясь что-то сказать, и в эту же секунду загрохотал гром. Крупно вздрогнув, Лютик дернулся в сторону Геральта, намереваясь схватиться за его локоть — все же, напряжение от страха за него ещё не прошло. Но насмешливый взгляд ведьмака резко заставил Лютика передумать. Он выпрямил плечи, твердой походкой шагая к выходу из шахты. Но когда он занёс ногу для последнего шага, песок под ним неожиданно зашевелился, оседая, и Лютик рухнул вниз с отрывистым «блять». Лютик не успел даже испугаться; рядом с ним, сидящим на земле, почти сразу очутился Геральт. Его ведьмачью наглую физиономию всю так и перекосило от попыток сделать усмешку не такой широкой. Ведьмак снова протянул барду руку помощи, и именно в этот момент за его спиной сверкнула молния, и на их плечи обрушилась стена дождя. Лицо Геральта в этот момент надо было срисовывать и в рамочку вешать. Поэтому, когда их взгляды, полные усталой обиды и скептического восхищения своей судьбой, пересеклись, Лютик не смог сдержать смешок. — Великолепно, — комментирует Геральт, стараясь сохранить образ мрачной покорности, но его уголки губ подрагивают, чем портят всю картину. В этот раз Лютик все же хватается за его руку, поднимается и цокает языком, смотря на то, как быстро промокает окружающий их песок. — На перегонки до деревни? — предлагает вдруг Лютик, слизнув с губ дождевую каплю, видя, нет, чувствуя, как Геральт хочет предложить то же самое, но сдерживается, словно стесняясь своих мутагенных способностей. — Здесь миля, не меньше, — напоминает Геральт, перекрикивая шум поднявшегося ветра. Одежда уже была мокрой насквозь, прилипая к телу. — Сдаешься, даже не начав? — смеётся Лютик и спрыгивает с песчаной насыпи, устремляясь к пологому подъему — единственному, по которому можно было выкарабкаться наверх — стуча пятками по сырому песку. Они добираются до склона одновременно, но к тому моменту он уже представлял собой ручей, что резво бежал вниз, затапливая карьер. Лютик вязнет в глине, но в последний момент хватается за рубашку Геральта, не давая ему вырваться вперёд. Ведьмак вдруг поскользнулся, нелепо взмахнул руками и — о, ужас — повалился на Лютика. Через секунду они оказались прямо в русле ручейка. — Ну ты и черт, конечно, — выдавливает сквозь смех бард, вскакивает на ноги, перед этим сдернув с плеча Геральта сумку, чтобы тот замешкался, и, поскальзываясь на каждом шагу, бежит вверх. Как только Геральт догоняет его, то сразу же толкает в плечо, заставляя потерять равновесие. Но Лютик не растерялся, уцепившись за чужой мокрый рукав, второй раз роняя их в ручей. Геральт сипло хмыкнул. Ливень хлестал во всю, волосы прилипли к голове, вода лилась с их плеч на землю, присоединяясь к дружному потоку. Лютик запрокидывает голову, подставляя лицо под крупные капли и не может сдержать тихий, искренний смех. Он слышит, как рядом с ним (на нем) Геральт тоже смеётся — хрипло с непривычки. И внутри становится так горячо-горячо и приятно от мысли, что эти счастливые, чистые эмоции берут вверх даже над угрюмым ведьмаком, вырываются из клетки его равнодушия, рассыпаются пыльным смехом. Все перемазавшиеся в грязи, чумазые, как дети, которых оставили без присмотра около огромной лужи, они во весь дух неслись по пригнувшейся от дождя траве. Лютик со всего маху прыгает в лужу на просёлочной дороге, и тысячи брызг веером разлетаются в разные стороны. Все равно одежда и обувь уже полностью испачканы, терять им больше нечего. Остаётся только благодарить Мелитэле, что Лютик решил на этот раз оставить корсет в доме добросердечных сельчан, у которых они с Геральтом остановились. Демонстрируя чудеса растяжки, Лютик пригибается к земле, выставив вперёд левую ногу, несколько метров проскользив с холма вниз, неизвестно как сохраняя равновесие. Геральт волчьей тенью скользит следом, но стоит барду снова прыгнуть в лужу, обрызгивая Геральта с ног до головы, то ведьмак не заставляет себя ждать — мгновенно перемещается в соседний овражек, ударяя по воде сразу двумя ногами. Лютик с пронзительным вздохом втягивает воздух, окаченный водой по самую макушку. Это был не овражек, это был целый овражище. — Ах ты! — Лютик откидывает со лба мокрую челку и пинает воду в ответ, стараясь брызгами достать до белых волос. Геральт легко отскакивает в сторону, со спины снова плеснув в Лютика водой из другой лужи. Менестрель вздрагивает, грязно матерится и кружится на месте, не успевая за смазанной фигурой ведьмака, которую было ещё труднее разглядеть во время проливной грозы. Наблюдая за тем, как злится Лютик — гримасничает и вертится вокруг своей оси, пытаясь поймать ведьмака за рукав, Геральт снова смеётся, зажмуриваясь. И это его главная ошибка. Как только Геральт перестает мельтешить перед глазами мутным от скорости бега пятном, Лютик кидается в его сторону, вцепляется в рубашку на груди и со всей силы толкает, подставляя заднюю подножку. Ох, ладно, к чему тут врать, Геральт поддается, после чего он рухнул спиной в поле кукурузы. По звуку, на них выливается ещё больше воды с каждого стебля, но они даже не чувствуют этого. Их общий смех впервые такой громкий, но даже так его практически не слышно из-за рокочущего в высоком небе грома и шумного ливня. Природа захлёбывается восторгом, беснуется и рокочет, разгулявшись грозой по плодоносным, зелёным полям, по кудрявому лесу и по домам ближнего села. Лютик упирается руками по бокам от головы Геральта, нависая над ним. Золотые мокрые кудри соскользнули с плеча, ограждая их от веселья шторма. Под ладонями скользкие стебли, прямо перед глазами как всегда белое лицо Геральта, сейчас переполненное столь редкими эмоциями. Лютик затаивает дыхание, чувствуя, как где-то в желудке бьётся сердце в такт зигзагам молний вокруг. Сейчас он мог бы поцеловать Геральта. Взгляд Лютика задерживается на его тонких губах, изломленных в счастливой улыбке. И менестрелю не хочется портить этой красоты и спокойствия. Поэтому вместо поцелуя Лютик рывком поднимается на ноги, дожидается, когда Геральт сядет среди свороченных ими кукурузных початков, и бросается на его шею, крепко обнимая. Чувствовать под своими ледяными руками чужое крепкое и уже любимое тело было невыносимо приятно. Но это не мешает Лютику замаскировать свой резкий прилив нежности тем, что он надавливает на плечи Геральта, роняет его обратно в кукурузу, а сам вылезает из поля, смеясь и запинаясь, улепетывая в сторону едва видных за завесой дождя домов. Бард пробегает метров десять, как вдруг его хватают за шкирку, дёргают за воротник, и Лютик зазря месит ногами грязь, оставаясь на месте. Геральт возникает перед ним, опасный, с горящими желтыми глазами и довольным оскалом. Лютик изображает страх на лице, но продолжает ухмыляться, как сожравший сметану кот. — Ты совершил роковую ошибку, — замогильным голосом сообщает Геральт. — толкнув меня в кукурузные початки. — Пощади! — восклицает Лютик, уже давясь от смеха. Геральт качает головой, весь такой бледный и белый, напоминающий полуденницу в поле, и нестерпимо прекрасный. Лютик прикусывает язык, чтобы не назвать его красивым раньше времени. А спустя мгновение Геральт бросается на барда с хищным рычанием, сгребает его в охапку, роняя их обоих в придорожную траву. Сквозь свист ветра и хлещущий дождь был слышен самый искренний из возможных смех.       Дверь дома распахивается, впуская в уютную горницу влажные порывы ветра. На порог вскарабкались двое, мокрые с головы до ног, посмеиваясь и толкая друг друга. Лютик, повиснув на плече Геральта, опускает голову к коленям, мотая кудрями, уставший и вымотанный, но такой довольный, что слов нет. С их одежды ручьем льется вода, впитываясь в доски старого пола. Пожилая хозяйка избы недовольно косится на них, поджимая губы. — Чего вы все перемазанные, как дети малые! — довольно добродушно возмущается старушка, стараясь придать себе грозности, на что Лютик лишь изможденно смеётся, стряхивая с щек грязь и незаметно пихая ведьмака острым локтем в ребра. Геральт с ойканьем выпрямляется, отвесив Лютику подзатыльник, и старается придать своему лицу умное выражение. — Заказ я выполнил. Нельзя ли нам… — А нельзя! — отзывается хозяйка, уходя вглубь дома за чистыми полотенцами. Лютик хихикнул, снова пихнув Геральта локтем. — Сначала переоденьтесь, голубки вы мои одичавшие… Да не бей ты его, дурья твоя башка! Кто здесь ведьмак, а кто виршеплет!.. А ты не смейся, певун горластый, не от него, так от меня сейчас схлопочешь! Ну это ж чем надо было думать, чтобы в такой ливень в кукурузе валяться?.. Не делай такие глаза, волчище. Я пущай и не обладаю твоим нюхом, а шелуху кукурузью чай узнаю… Да не смейся ты, слышишь? Как посмотришь на своего волка, так сразу хихикать начинаешь!.. Вот сейчас ведь точно кто-то по лбу получит у меня…