Во власти чужих взглядов

— Я и говорю ему — да пошел ты, дорогой мой, нахуй с такими заявлениями! Чтобы я — граф, между прочим, Панкратц, да был бы причастен к воровству! Невозможная клевета! Геральт снисходительно фыркнул, бросив на Лютика косой взгляд. Тот вышагивал по тонкой перекладине забора, тянущегося вдоль дороги, чудом сохраняя равновесие, лишь пару раз взмахнув раскинутыми в стороны руками для устойчивости, легко и элегантно. Приятно захватывало дух, если смотреть на него со стороны. — Но ты же действительно воруешь, Лютик. — Только у богатых! — тотчас возмущённо отзывается менестрель, легко спрыгивая с одной перекладины на вторую. — Воровать у крестьян — низко и подло. Особенно во время нынешней политической ситуации, когда везде процветает тоталитарная монархия, коррупция и грубая сила, как главный двигатель экономики. Подумай только, Геральт! — Лютик наклоняется, продолжая стоять на заборе, и срывает венчик иван-чая, невероятным образом удерживая равновесие. — Наш экономический рынок процветает буквально на крови. Я уже молчу про эту мерзость — неприязнь к другим расам. Что может быть ужаснее, чем беспричинная ненависть?.. Лютик продолжает возмущённо вещать, получше всякого оратора на площади, а Геральт, уже тесно ознакомившийся с политическими взглядами Лютика, просто наблюдает за его воздушной походкой, лёгкими и уверенными движениями. Слишком уж легко он удерживал равновесие так долго. Так что Геральт без предупреждения резко делает выпад в сторону Лютика, хлопая в ладоши прямо перед его лицом. Менестрель отрывисто вскрикнул, отшатываясь, но с перекладины не упал, лишь сделал несколько быстрых шажков назад, напрягаясь всем стройным телом. — Ты ебанулся? — искренне интересуется Лютик, осуждающе смотря на Геральта. Тому не стыдно. — Как ты держишь равновесие? — вопросом на вопрос отвечает ведьмак, протягивая руку и помогая менестрелю слезть. Тот поправляет лютню за спиной и вдруг мрачнеет, невесело хмыкнув. — А ты что думал, Геральт, раз родился в высшем сословии, так и учиться ничему не нужно? Знай себе, помыкай слугами да отьедай брюхо? Хотя-я, конечно, и такое встречается, но точно не в моем случае. — Лютик, как и всегда при разговорах о своем прошлом, стал заметно серьезнее, и теперь он хотя бы выглядел на свой возраст. — Представь, у меня был отдельный учитель по этикету и манерам. Не смотри так на меня, тебе, бывающему в таких местах раз в год на правах невежи, это может показаться смешным и неуместным, но на самом деле верное обращение, направление взгляда, оттопыренный мизинчик и даже обычное прочищение горла имеют значение. Мы занимались этикой даже больше, чем математикой и астрономией вместе взятыми. Но, хочу уточнить, этикет — это тебе не только сложенные салфеточки и книксены. Это вообще понятие субординации и умение себя преподнести в лучшем свете и держаться достойно. Меня с шести лет заставляли ходить с книгой на голове по несколько часов, чтобы та не упала — держать осанку. Потом с графином воды. Можешь себе представить, что было, если я ронял их на пол. Геральт мрачно кивает, уже жалея, что поднял эту тему. Ещё в первый год их дружбы Геральт, во время одной из ссор, исключительно из-за того, что он мудак, ляпнул, что не Лютику жаловаться на жизнь, учитывая его идеальное детство. Это вызвало у поэта истеричный смешок и довольно долгий пересказ всего того ужаса, что творился за каменными стенами дворянского поместья. Из важного Геральт запомнил бесконечные телесные наказания — удары по рукам за неправильное обращение со столовыми приборами, по спине за забытые манеры (протянуть даме руку, поклониться старшим), по ногам за ошибки во многочисленных, обязательных танцах и так далее. Лютик даже задрал рубашку, показав пару старых рубцов между лопаток, оставшихся от его отца — за незнание всех титулов знати. — …А в девять лет, я помню, я должен был пройти с хрустальной, любимой матушкиной вазой на голове по тонкой доске без какой-либо страховки, — Лютик неуютно ежится, но тут же расцветает в наигранной самодовольной улыбке. — Между прочим, вазу я не разбил. Ну, оно и видно, потому что разъеби я её, от меня мокрого места не осталось бы. Так что… — Лютик снова лёгким прыжком взлетает на перекладину и добавляет с некой досадой: — Единственная реально полезная вещь от моего воспитания — умение держать равновесие. Но еще как минимум одна полезная вещь от сурового воспитания у Лютика была. Его прекрасная игра в притворство. В некоторых ситуациях, конечно, это было скорее минусом, когда, например, в одной комнате собирались люди, одни из которых знали Лютика, как улыбчивого барда-божьего-одуванчика, а вторые, как дикого и мстительного придурка. Оставалось благодарить богов, что он стал лютнистом, а не кем-нибудь, в чьей профессии необходим нож. Но оставить нужное впечатление Лютик умел превосходно. Вечером, спустя целый день на ногах, они с Геральтом добрались, наконец, до первого населенного пункта за трое суток. Последние часов шесть моросил неприятный, ледяной дождь, а на дороге им повстречались солдаты из пограничной охраны, которые сначала пытались обшарить их карманы, а потом, получив вполне ожидаемый отказ, устроили целую сцену. Их командир раскричался, лопаясь от гнева, боясь, видимо, потерять уважение среди молодых прыщавых солдафонов. Лютика они почти не трогали, ну, то есть, они попытались — один из стриженных мудаков схватил таки менестреля за ворот курточки (потому что Геральт отвлекся на командира, который вытащил меч из ножен). Но всего один ледяной, кровожадный взгляд ведьмака мгновенно заставил солдата разжать пальцы, выпустив Лютика, уже собравшегося подло пинать между ног. В конечном итоге Геральта знатно облили грязью (спасибо, что не в буквальном смысле), притянув сюда, что ведьмаков нанимали убийцами, что они известные воры, не щадящие самых бедных и несчастных людей, и… Геральт опустил руку на рукоять кинжала за поясом и отряд быстро скрылся за поворотом. Лютик, выслушивая этот бесконечный зловонный поток дерьма, оставался с закрытым ртом только потому, что рука Геральта крепко сжала его плечо. Им действительно не нужны были проблемы с правительством. Поэтому сейчас, насквозь промокшие, уставшие и голодные они стояли в дверях таверны, мечтая только о горячем ужине и постели. Лютик согласен даже только на последнее. Но вот перед ними как из-под земли вырос налысо бритый кмет, выскочивший из-за стола, с таким выражением лица, словно ему плюнули в душу. — Ведьмак! Да ты совсем берега попутал что ли, убивец?! А ну-ка проваливай отсюда, да поживее, — рычит кмет, встав перед Геральтом, уперев руки в боки. Лютик сжимает зубы, чувствуя, как сразу зачесались кулаки избить гладкое загорелое хлебало напротив. — Или мне мужиков созвать? Не надо нам тут такого несчастья, как мутант-убийца. Одни проблемы нам принесешь. Геральт вздыхает, замученными совиными глазами окидывая таверну вокруг, но вовремя успевает положить ладонь Лютику на грудь, который уже хотел броситься на кмета с целью выцарапать глаза. — Мы только на одну ночь, — тихо отвечает Геральт, смотря прямо в глаза кмета сверху вниз. — На улице холодно, давно идёт дождь, а мой спутник с утра ничего не ел, — Геральт бросает на Лютика извиняющийся взгляд, потому что помнил, как тому не нравилось, когда Геральт пытался надавить на жалость других, приводя в пример «слабого, уставшего и несчастного» барда с этими его огромными, васильковыми глазами и мордочкой голодного щенка. «Это унизительно!» — возмущался потом Лютик, но не мог не признать, что иногда только этот способ помогал выбить им место в трактире. Кмет свёл вместе бесцветные брови, нахмурив гладкий лоб, но потом цыкнул, выставив квадратный подбородок. — А это что, моя проблема? Нехер, значит, таскаться по тракту, раз он такой немощный. Не сахар уж, от дождя не растает. А ты, ведьмак, проваливай, я по-хорошему тебе говорю. Нам наши дети живыми нужны, слышишь? Я сейчас наших позову, мало не покажется. Менестрель шумно выдыхает, облизывая губы, чувствуя, как ногти больно впиваются в ладони. Разбить бы эту круглую, как яйцо, голову об угол стола… — Я здесь только для того, чтобы избавить вас от чудовищ и заработать на этом. Я не преследую никаких других целей, которые могут причинить вам ущерб, — терпеливо повторяет Геральт, стискивая челюсть. Кмет только часто моргает, злобно щурясь, явно придумывая оскорбления пообидней. — Нет у нас никаких чудовищ! Люди всегда в лесах пропадают, потому что нечего валандаться где непопадя. И тебе здесь делать нечего. Последний раз говорю: проваливай к тысяче чертей и своей шлюхе ма… Лютик реагирует быстрее Геральта. Менестрель, просто стоявший рядом, олицетворяя собой самую безобидность, в одну секунду превратился в разъяренного дикого зверя. В его руке появился тонкий кинжал, и его острие мгновенно впилось в кожу на шее кмета, в момент, когда Лютик схватил его за грудки, несмотря на то, что был на голову ниже. — Если хочешь захлебнуться своей грязной кровью, то попробуй закончить это предложение, — шипит Лютик, ласково улыбаясь, потянув ниже за воротник, заставляя кмета согнуться. Тот застыл с посеревшим лицом, чувствуя холод металлического лезвия. Все внутри Лютика горело от желания воткнуть кинжал по самую рукоять и провернуть — он видел, как так делал Геральт. Но он держал себя в руках. — Слушай сюда, урод ебаный, — слова слетают с языка Лютика остро и тихо, пронизывая воздух. — Если ты ещё хоть раз попробуешь раскрыть свою зловонную пасть в сторону Геральта или любого другого ведьмака, то я лично найду тебя, вытащу хоть из-под блядской земли и паяльником выжгу на твоей лысой пустой тыкве ебаную пентаграмму. А потом переломаю тебе каждый палец в трех местах на обеих руках и заставлю сыграть мою балладу. И не дай Мелитэле ты сфальшивишь. Так что прямо сейчас проваливай нахуй отсюда, и не попадайся мне на глаза, если не хочешь лишиться пальцев, а затем своей никчёмной жизни. Разжав руки, Лютик следит, как кмет укатывается восвояси, прихватив свою шапку. Сердце в груди бьётся сильнее, дышится тяжело, надрывно. Иногда отвращение к тупым и откровенно просто злобным людям перерастало в открытую, выворачивающую органы наизнанку ненависть. И Лютик действительно был рад, что не умеет убивать людей бесшумно или в честном бою. Геральт, явно впечатленный и даже смущённый, тихо буркнул над его плечом: — Ты явно перегнул. Лютик закатил глаза, качнув золотой, мокрой челкой. — Меня просто неимоверно задрали эти самоуверенные кретины, убежденные, что раз они выкатились из пизды именно в этом болоте, то теперь они обладают правом решать, кому сюда приходить и зачем, — раздражённо и мрачно отвечает Лютик, отряхивая руки и пряча лезвие в кармашек в рукаве, где оно всегда лежала для… форс-мажоров вроде этого. Мимо проходит молодая дочка трактирщика, которая сегодня разливает пиво, и Лютик тотчас, как на рефлексах, посылает ей нежную, заигрывающую улыбку. Судя по ее застенчивому взгляду, бесплатную выпивку он себе только что обеспечил. Геральт усмехается, пряча губы за костяшками пальцев, следом за бардом проскальзывая в сторону бара. Лютику общение с ним явно пошло не на пользу. Впрочем, лысый кмет просто попался Лютику под руку, когда тот был в плохом расположении духа. Бывали и столкновения иного рода. Когда они добрались до города, то кошель Лютика стал заметно увеличиваться в размерах, а вот Геральтов прямо пропорционально уменьшаться. В городе люди и нелюди давно выжили всех чудовищ из округи, но зато с бо́льшим удовольствием готовы были послушать баллады Лютика о Геральте и его приключениях или просто разбавить свою скуку звонким голосом барда. После прибыльного концерта в очередной таверне, Лютик, слегка шатаясь от усталости и оваций, подходит к Геральту, сидящему за переполненным столом — здесь же они пересеклись с краснолюдами Ярпена Зигрина, и теперь вся орава с ведьмаком и ещё несколькими горожанами активно сливала свое имущество в гвинт. Убедившись, что свободного местечка на лавке не отыскать, Лютик просто забирается к Геральту на колени, с таким лицом, словно это для него самое обыденное дело. Геральт, не отвлекаясь от игры, лишь придвигает Лютику кружку эля для пересохшего горла. Один из горожан, явно пьяный и, судя по тому, какую сумму только что что он проиграл, явно ищущий повода для драки, стреляет в их сторону недобрым взглядом. Но молчит. Лютик между тем сладко потягивается, кошкой изгибаясь, и Геральт машинально для страховки опускает ладонь ему на талию. И уже не убирает ее, продолжая игру одной рукой. Краснолюды воспринимают это совершенно нормально — то ли потому, что слишком много выпили, то ли потому, что их с Геральтом отношения были для них очевидны ещё раньше. Горожанин, проиграв ещё флоренов семьдесят, упирает взгляд прямо в Лютика, отстранённо перебирающегося зудящими от струн пальцами пуговицы на рубашке Геральта. До этого Лютик уже несколько раз осадил этого городского шпица, пытающегося оспорить выигрыш Геральта, но потом бард отвлекся от наблюдения за игрой, явно о чем-то задумавшись. Но это не помешало ему за секунду сориентироваться, когда горожанин снова захотел поставить под сомнение победу Геральта, и колко заткнуть его под одобряющий гогот краснолюдов. Дерзко и отчаянно отхлебнув пива, горожанин со стуком ставит кружку на стол, неожиданно, просто, чтобы не оставлять за наглым менестрелем последнее слово, с вызовом спрашивая: — А что ты вечно этого ведьмака защищаешь? Просто скажи, ты его шлюха, да? Стол резко замолкает, а Ярпен присвистнул, потирая ладоши. Кто-кто, а вот он уже при первой встрече почуял в Лютике притворство в игре божьего одуванчика. Менестрель почувствовал, как столь долго расслабленное тело Геральта снова сковало напряжением, и портить ему редкий вечер, когда он может ощущать себя не отщепенцем, совершенно не хотелось. Поэтому Лютик оскалился, вальяжно откидываясь на грудь Геральта. — Ха! Да будь я его шлюхой, он разорился бы. Компания за столом взрывается смехом и одобрительным свистом, и раздосадованный горожанин незаметно исчезает. Геральт, инстинктивно сжавший его талию пальцами, медленно расслабляет их, и Лютик вскоре слышит его усмехающийся хриплый голос над ухом: — Какого ты высокого мнения о своих способностях. — Ну тебе ли не знать о них, дорогой, — ехидно мурлычет Лютик в ответ, чувствуя, как от низкого рычащего голоса Геральта в низу живота растекается горячее тепло. Как приятно помнить, что у них есть целая двуспальная кровать на втором этаже. Ладно, в конце концов, это была штатная, рабочая ситуация, с учётом того, что Лютик приобрел вредную привычку шлёпать Геральта по заднице, проходя мимо. Хотя у Лютика было привычки куда хуже. Например, абсолютное и категоричное нежелание признавать, что ему нужна помощь, когда он заболевает, или вообще предпринимать какие-либо шаги к выздоровлению. Возможно, это стоит оправдать отвратительными ассоциациями с прошлой жизнью, где болеть Лютику было запрещено — пропустил встречу, бал, вечер чтения — наказание. Он и с температурой под сорок тащился на все эти мероприятия, стоя у стеночки и боясь лишний раз двинуться, чтобы не упасть в обморок. За эти годы ничего не изменилось. Будь то простуда, ранение или просто тошнота после пьянки, Лютик решительно отрицал любые признаки недомогания. И как бы Геральт не пытался его образумить, менестрель проявлял невероятное упрямство, в котором с ним мог соревноваться только сам Геральт. Неприятности как бусины нанизывались на нитку с того самого момента, как Геральту поручили убийство этого чудовища. Во-первых, Геральт никогда раньше не встречал аюстала вживую. Во-вторых, местные утверждали, что он вылезал со дна озера, а в такую промозглую погоду меньше всего хотелось соваться в воду. Ну и в-третьих Лютик так воодушевился и загорелся желанием увидеть аюстала, что теперь его и вилами было не отогнать. Геральт серьезно предупредил его, что Лютик сам будет виноват, если его сожрут, но менестрель лишь закивал беззаботно, отмахиваясь. Понеслась пизда по кочкам ровно в тот момент, когда Лютик, выжидая, пока Геральт вынюхает аюстала, вдруг хрипло пискнул и дёрнулся за его спиной. Геральт оборачивается в ту же сотую секунды, и видит, как из камыша выскальзывает узкое длинное тело. Блестящая от воды гладкая кожа обтягивала торчащие острые кости, вытянутая морда злобно сверкнула узкими зрачками и вдруг противно раскрылась — так широко, что казалось, что пасть вывернуло наизнанку. Острые мелкие зубы вцепились в колено Лютика, и тот оглушительно вскрикнул. Это заставило Геральта отмереть, а аюстал, дернувшись от движения ведьмака сбоку, с силой рванул Лютика за одежду и плоть. Менестрель завопил. Геральт молнией бросается к ним, но аюстал, поразительно сильный для своего костлявого тела, дёргает Лютика снова и утаскивает его в ледяную воду по колено. В этот же момент Геральт вонзает меч прямо в голову ящера, и его тело ломает страшной судорогой, лапы беспорядочно бюьт по зелёной воде, поднимая в воздух брызги. Зубы конвульсивно сжимаются сильнее, и бард затыкает себе рот руками, запрокидывая голову назад, завыв в ладони. Геральт наклоняется, разрывая пасть аюстала на две части, узкий фиолетовый язык вываливается в воду, оставляя черные разводы среди ряски. Лютик, перепуганный до смерти, сидит в воде, опираясь позади себя на дрожащие руки, тяжело дыша, и медленно поднимает широко распахнутые голубые глаза на Геральта, смотря снизу вверх. — Спа...спасибо… — глухо произносит Лютик дрожащим голосом, и его лицо совсем белое. Геральт молча протягивает ему руку, помогая встать. Когда менестрель опирается на укушенную ногу, его лицо сразу же корчит от гримасы. Но он проглатывает боль, хотя его трясущиеся пальцы с силой сжимают ладонь Геральта. Взгляд ведьмака из-под белых ресниц тяжёлый, непроницаемый и угрожающий. — Я тебя предупреждал? — тихо спрашивает он ледяным голосом. Лютик выжимал курточку, но тотчас застыл, втягивая голову в плечи. Пальцы Геральта впились в них, сжимая локти в железных кулаках. — Лютик, я спрашиваю, я тебя, блять, предупреждал? Менестрель шмыгает носом, поджимая розовые губы. — А я и не отрицаю! — наконец, взъерошился он, возвращаясь в норму. — Это моя вина, хорошо. Так успокоишься? Геральт удерживает себя от желания отвесить хороший такой подзатыльник. Только из-за того, что это далеко не самый здоровый способ показать, что он переживает и дорожит Лютиком. Поэтому Геральт лишь фыркает и указывает на разодранные на коленке штаны. — Покажи. Лютик закатывает штанину до бедра и потом цепляется ручонками за спину ведьмака, балансируя на одной ноге, пока Геральт склоняется, изучая овальный след от чужих острых челюстей. Крови почти не было, что было довольно странно, но кожа вокруг заметно потемнела. — Идти сможешь? — хмуро спрашивает Геральт, разгибаясь, и менестрель фыркает. — Глупый вопрос. Да я здоров, как огурчик! Как кабачок с грядки. Как лоза винограда в саду… — Геральт не слушает, молча укутывая дрожащего Лютика в свою куртку, и за руку уводит его подальше от воды и дергающегося в конвульсиях аюстала. Лютик, все ещё ярко переживая последствия своей почти смерти, болтает без умолку, постоянно запинаясь и сбиваясь, стуча от холода зубами и немного шатаясь. Ладно. Сам виноват. Оклемается. Но Лютик оклемываться не собирался. Вернувшись через час с деньгами в их комнату, Геральт видит вместо менестреля дрожащий комок одеяла на кровати. Спустя пять минут слушания того, как у Лютика стучат зубы, Геральт кидает ему свою рубашку. Тот послушно натягивает ее поверх своей, но продолжает трястись от холода. Спустя ещё два часа, пока Геральт ходил за едой и распрягал Плотву, он окончательно делает вывод, что придется идти к лекарю. Ни он, ни Лютик не были от знахарей в восторге — знаете ли, мало у кого в тринадцатом веке достаточно доверия к незнакомому человеку и желания, чтобы тот раздел тебя и осмотрел, пользуясь всякими железными предметами. А потом ещё и деньги взял! Но Геральт не помнил, чтобы аюсталы были ядовитыми, а озноб Лютика явно был не просто из-за пары секунд в холодной воде. Оставалось самое сложное — уговорить Лютика. — Я отлично себя чувствую! — Лютик. — Хуютик. Хватит смотреть на меня так, у тебя лицо перекосит, — Лютик цокает языком и кутается глубже в одеяло. — Выпью чаю, посплю ночь и завтра буду здоровее здорового. С кем не бывает — простудился! За ночь все пройдет. — Это не обычная простуда, — терпеливо возражает Геральт, постукивая пальцами по локтю. — Ты же сам видишь, что с ногой у тебя что-то не ладно. Лютик поджал бледные губы, одергивая задравшуюся штанину пониже. От колена по всей икре и бедру сеткой расползлись черные ниточки, как вены, как ядовитая паутина, и вряд ли это было самое приятное из ощущений. Крови из раны так и не было, но и коросты не появлялись, укус выглядел все хуже и тревожнее. — Нам надо сводить тебя к лекарю. Да, я знаю, что ты их не любишь, я тоже стараюсь по большей части вылечивать себя сам, но сейчас самолечение может быть скорее опасно, чем просто нежелательно. — Ты точно ведьмак, а не дипломат? — шипит Лютик, перекатываясь на другую сторону кровати, так как — вот же пизда наблюдательная — заметил, что Геральт, разговоривая, осторожными шажками приближался к нему. — Так ты пойдешь? — это прозвучало довольно враждебно, как угроза. Лютик хмыкнул. — Хера с два! — Блять, Лютик, у тебя заражение от укуса какой-то неизвестной твари! У тебя нога черная, Лютик! А если отпиливать придется? Ты хоть иногда пробуй думать, — заводясь, рычит Геральт, продолжая наступать. Менестрель, неожиданно ловко для человека с заражённой ногой, вскочил с постели, пятясь. — Да все у меня отлично, Геральт! — Лютик озирается, пытаясь найти что-то, чем сможет отгородиться от ведьмака. Хватается за стул, выставляя его впереди себя. — Поболит и перестанет. Я же сказал тебе, у меня просто простуда. Мне нужен сон и что-нибудь горячее выпить, а не твои уебищные лекари с этими их настойками и клизмами, за которые придется отдать больше, чем я за неделю зарабатываю. — Зато они жизнь тебе спасают, — Геральт щурит золотые глаза, впиваясь пальцами в ножку стула, вырывая его из мелко подрагивающих рук менестреля. — Пошли, Лютик. Позволь мне помочь тебе. — Да не надо мне помогать! Себе лучше помоги, честное… — Лютик не договоривает, как Геральт резко хватает его поперек талии, отрывает от земли и прижимает к себе. Испуганно вскринув, Лютик тотчас начинает вырываться, сопротивляясь, царапаясь и пинаясь, извиваясь в его руках не хуже ужа. Геральт, ногой захлопнув дверь их комнаты, спускается с бешеным лесным котом в руках на первый этаж таверны. Лютик злобно и отчаянно шипит, больно кусается, старается вывернуться из сильных пальцев, лягается. Удивлённые посетители расступаются, освобождая Геральту дорогу. — Блядь! Ты, мразь, пусти меня, слышишь? Нет, я серьезно! Пусти, сука, а не то я тебя- — Геральт, уже изрядно побитый и исцарапанный, мрачно вздыхает и резко разжимает пальцы. Лютик шмякается на пол, приземляется на больную ногу и корчится от боли, взвыв. — Мудила! Вот так бы сразу, и поаккуратнее в следующий раз! Менестрель хочет сказать ещё что-то, но в этот Геральт без замаха ударяет ребром ладони по тонкой шее барда, пережимая блуждающий нерв. Лютик сразу обмякает, затихнув, его светлые глаза закатываются назад, и ведьмак спокойно ловит лёгкое, расслабившееся тело. Поудобнее перехватывает его руками и шагает вместе с Лютиком к лекарю. — Сволочь, — искренне сообщает Лютик, и это первое, что он говорит, когда приходит в себя. Знахарь, колдующий над его коленом, поднимает глаза, скептически вскинув рыжие брови. — Для твоего же блага, — мудро напоминает Геральт, стоящий рядом, и Лютик морщится, садясь на узкой кушетке. Хватается за голову, тихо заскулив, но больше не огрызается, из-под ладони наблюдая за ловкими пальцами лекаря, который что-то втирал в его кожу, медленно избавляясь от черной сети паутины. — А я ходить-то смогу? — встрепенулся Лютик, когда рыжий лекарь притащил чистые бинты и какие-то примочки. Знахарь неоднозначно пожал плечами. — В принципе — сможешь. В ближайшие дни — вряд ли. Лютик заметно напрягся, стискивая зубы, его взгляд остекленел, уставившись в пустоту перед собой. Геральт поджал губы, с сочувствием наблюдая за переживанием Лютиком этого горя. Впрочем, менестрель быстро взял себя в руки. — Расплачиваться будет вот этот гремлин, — тыкает пальцем в Геральта все ещё обиженный менестрель, и, морщась, спускает с лавки ногу. Знахарь хмыкнул, развязывая собранные в хвост рыжие волосы. — Гремлин мне уже заплатил больше положенного, маэстро Лютик, не переживайте так. Вам противопоказано нервничать, пока нога не зажила. И потом тоже. Лютик сощурился, чувствуя издевку в чужом голосе, но Геральт уже подхватил менестреля подмышки, поднимая его, после чего для удобства перехватил, как девицу, и зашагал к выходу. Менестрель все же вывернулся, хватаясь свободной рукой за крепкую шею Геральта, показывая спине лекаря неприличный жест. Плохое настроение Лютика сохранилось до конца дня, но его можно понять — сначала человек, которому ты доверяешь, вырубает тебя и тащит к лекарю, потом какой-то рыжий язвит тебе, ослабленному и раненому, а затем ещё и выясняется, что ты не сможешь ходить ближайшие дни, и теперь ты напрямую зависишь от этого подорвавшего твое доверие предателя, что даже не скрывает, как ему нравится эта твоя беспомощность. — Зато теперь ты постоянно у меня на виду, — довольно замечает Геральт, усаживая Лютика за стол после его выступления в одной из здешних таверен. Менестрель обжигает его неприязненным взглядом васильковых глаз. Было непривычно и неловко петь сидя, не кружа по бару и не отстукивая ногами ритм. — Ни на кого лицом не упадешь. Лютик обиженно вспыхнул, зашипел, хмурясь, и пальцами, не отрывая запястья от стола, ловко швырнул вилку Геральту в глаз. Тот, естественно, поймал ее, и укоризненно посмотрел на менестреля. Он уложил подбородок на ладонь, отворачиваясь от ведьмака, и сейчас невыносимо был похож на кота, только хвоста, раздражённо дергающегося туда-сюда, не хватало для полной картины. Наконец, им принесли ужин, но у Лютика пропал всякий аппетит от горя, и он с несчастным видом мучал вилкой один кусок мяса. — О Боже! Это же бард Лютик! — какая-то девушка, проходящая мимо, схватила своего ухажера за руку, указывая на сгорбившегося за столом менестреля. — Я слышала его песни… Я так рада видеть вас! — она подскакивает к Лютику, и тот кивает, нехотя поднимая глаза на девицу. Ее хахаль стоял рядом с очень мрачным выражением физиономии, и его тяжёлый взгляд не прятала даже наигранная вымученная любезность на плоском лице. — У вас прекрасные баллады! — продолжает щебетать девушка, словно не замечая сидящего рядом Геральта. Обычно его присутствие спасало Лютика от таких фанатских встреч. — Я очень польщён, спасибо, — бурчит Лютик совершенно не польщенно. Девушка кивает и словно бы незаметно пихает парня локтем, прошипев: «скажи ему что-нибудь, Грем». Грем мучительно поморщился, словно его смертельно ранили, но все же вежливо улыбнулся Лютику, протянув совершено ублюдским тоном: — Так вы, получается, рифмоплет? Лицо Лютика второй раз за сегодня вспыхнуло обидой и злостью. Он сощурился, смотря из-под светлых ресниц, сгорбился, и язвительно по-змеиному прошипел: — Нет, блять, хуеверт. Брови хахаля ползут по его плоскому лицу вверх, в гармошку собирая морщины на лбу. Геральт шевелится, привлекая к себе внимание, и сжатые в кулаки руки хахаля медленно расслабились. Девушка поникла и потащила своего паренька дальше, но тот ещё несколько раз свирепо оглядывался из-за плеча и каждый раз натыкался на злой немигающий взгляд Лютика. Он сам стиснул в кулаке вилку, и только чудовищное самообладание спасало его от человекоубийства. Геральт кашляет в ладонь, пряча смешки. Ладно, Лютика можно понять. Но чего Геральт понять не может, так как это необузданное стремление Лютика покончить с собой. Ну или как ещё назвать эту его суицидальную тягу к приключениям и адреналину? Не проходит и двух недель с нападения аюстала, как Лютик снова рвется за Геральтом в самое пекло, игнорируя любые зовы рассудка. И Геральта. — Выверт примерно в пятнадцати минутах ходьбы отсюда. Останься с Плотвой. Если повезёт, то я вернусь через час или два. Если не будет дольше трёх часов… — Геральт замолкает, не договорив привычные инструкции, смотря на барда пустым, непонимающим взглядом. — Лютик, что ты делаешь? — Собираю вещи, естественно, — отзывается менестрель, привязывая лютню к седлу Плотвы. — Ну всё, я готов, — Лютик упирает руки в боки, смотря на Геральта выжидающе снизу вверх, сдув с носа прядь. — Ты не идёшь со мной, Лютик, — напоминает ведьмак настороженно, щуря золотые глаза. — Выверт слишком опасен, ты можешь пострадать. — Да я слышал это тысячу раз, — закатывает глаза бард, беззаботно отмахиваясь. — Не пытайся меня напугать. Пошли. Вот ведь упертый осел. Рука Геральта сжала ворот его рубашки, он подтащил Лютика к себе, сокращая расстояние между их лицами. Он почувствовал приятный аромат ромашек и незабудок от чужих золотых кудрей. С низким рыком в голосе выдохнул: — Оставайся. Блядь. Здесь. Геральт говорит самым серьезным и даже угрожающим тоном, на который только способен. У Лютика мурашки бегут между лопаток от этого властного и спокойного голоса, но менестрель не может пропустить, как Геральт будет драться с вывертом. Лютик обязан быть там, чтобы все запомнить для будущей баллады или чтобы помочь в критический момент. Поэтому, разумеется, он успешно прячет то, под каким впечатлением он остался от такого тона, и беспечно улыбается Геральту в лицо, осторожно вытаскивая ворот рубашки из его пальцев. — Ничего со мной не случится, Геральт. Расслабься. Я буду ну очень осторожен, ты меня даже не заметишь, я тебе обещаю. Скулы ведьмака резко выделялись на бледном лице, так сильно он сжал зубы. Но вдруг, неожиданно, Геральт действительно расслабился, с пустым выражением лица отходя к своему вещь-мешку. — Послушай, я понимаю, что ты до сих пор помнишь об этом аюстале. Но больше такого не повторится. Как минимум, потому, что я не был в восторге целую неделю скакать на одной ноге. В этот раз все будет иначе. Я даже нож с собой возьму! На всякий случай. Геральт поворачивается к Лютику, и тот умолкает на полуслове. В руках ведьмака длинная холщовая веревка, которая использовалась, как бельевая в дни, когда одежду приходилось стирать в реке. — Геральт? — подозрительно спрашивает Лютик, косясь на верёвку, интуитивно делая шаг назад. — Я предупреждал тебя в прошлый раз, что если ты снова попрешься за мной, я просто привяжу тебя к дереву, — легко пожимает плечами ведьмак, и его голос звучит действительно угрожающе. — О, — Лютик быстро оглядывает поляну вокруг, и сразу возвращает глаза на Геральта. Его сердцебиение стало быстрее. — Ты не посмеешь. — Уверен? — Геральт паскудно улыбается, на пробу щёлкая веревкой в своих руках. — Абсолютно, — фыркнул Лютик, но его голос звучал довольно нервно. Менестрель делает ещё два шага назад, пристально следя за движениями ведьмака. — Ты не… Лютик испуганно вскрикивает, отскакивая в сторону, когда Геральт прыгает к нему. Тот уже сложил веревку нужным образом, и его белоснежные клыки опасно сверкнули на солнце. — Да ты охуел, — искренне удивляется Лютик, и снова шарахается на добрый метр, когда ведьмак делает шаг в его сторону. — Я все равно с тобой пойду. Там будет выверт, Геральт! Я не могу его пропустить! — Я принесу тебе его голову в качестве сувенира, — обещает ведьмак доверительно, ступая по траве в сторону напрягшегося всем гибким телом Лютика. Последний легко отпрыгивает ещё на несколько метров, не выпуская ведьмака из поля зрения. Согнув ноги в коленях, приняв позицию, идеально подходящую для алгоритма бей-или-беги, Лютик превратился в того, благодаря кому вообще дожил до своих лет. Невероятно ловкого, быстрого и гибкого хищника, уходящего от чужих атак. Но от Геральта ему не уйти. Уже через секунду Лютик срывается с места, устремляясь в сторону дороги к выверту. Геральт несётся за ним, тенью стелясь по земле. Неожиданно, менестрель делает поворот, ухватившись рукой за ствол березы, и Геральта здорово заносит, он теряет скорость, оставив борозду в земле. Лютик ветром проносится по поляне, не позволяя Геральту сократить дистанцию, каждый раз сворачивая в самый непредсказуемый момент. Раздражает, до чего быстрый. Но Геральту довольно быстро надоедает играть в кошки-мышки. Выверт вечно его ждать не будет, а у Лютика явно энергии хватит на то, чтобы побегать ещё пару часиков. Он начинает входить во вкус. Это должно быть наказанием, а не поощрением. Геральт дожидается подходящего момента и хватает Лютика за руку, сильным рывком придавливая его всем телом к стволу липы. Лютик протестующе вырывается, заскулив от силы удара с деревом, шипит почище дикого кота, но в этот момент Геральт склоняется к его лицу, жарко и глубоко целуя. Лютик ещё бьётся несколько мгновений в его руках, но сдается, рьяно отвечая на поцелуй. Цепляется руками за шею Геральта, вплетает пальцы в его белые волосы, едва слышно стонет от грубости чужих движений. И абсолютно пропускает момент, когда Геральт привязывает его к стволу липы. Просто ведьмак, напоследок куснув его за нижнюю губу, отступает, выпуская Лютика из рук, а когда тот тянется за ним, то чувствует, как талию что-то перетягивает. Менестрель давится воздухом и медленно опускает глаза на конец веревки, надёжно обнимающий его поперек живота. Второй конец был привязан к стволу дерева, и длины веревки чуть-чуть не хватало, чтобы дотянуться до узла; резать бы менестрель все равно её не стал, слишком нужная в хозяйстве вещь. Лютик захлёбывается воздухом второй раз, уже от возмущения, и смотрит на Геральта самым красноречивым взглядом. — Я ж тебе глотку ночью перегрызу, — искренне сообщает Лютик, смотря исподлобья, облизывая налившиеся кровью губы. Геральт, довольный собой, скалится в ответ: — Не посмеешь. — Ну ты и сука. Впрочем, это не мешает Лютику потребовать свою лютню и сумку обратно. Геральт охотно ему их возвращает, но старается передать так, чтобы у Лютика было мало возможностей действительно броситься ему на шею с целью перегрызть. Потому что взгляд у васильковых глаз довольно эмоциональный. Оставлять Лютика на целый час было довольно жестокой затеей даже для Геральта, но менестрель действительно не оставлял ему выбора. Ставить Лютика под удар ведьмак больше не собирался. И вообще, при удачном раскладе, Геральт мог управиться меньше, чем за час. В результате, Геральт действительно вернулся уже через 40 минут. Но каким он вернулся. Лютик, скучающе прислонившийся к стволу дерева, подняв на него глаза, с трудом подавил испуганное восклицание. Покрытый с ног до головы черно-фиолетовой кровью, Геральт шагал тяжело, шатко. По земле за ним волочилась уродливая человекоподобная голова с выдвинутой вперёд нижней челюстью, наделённой огромными кривыми клыками, и на них остались запекшаяся алая кровь. Кровь Геральта. Лютик подскочил на месте, собираясь броситься навстречу ведьмаку, но веревка опять впилась в кожу, отбрасывая его назад. — Геральт! Мутные глаза Геральта находят Лютика, и ведьмак бредёт в сторону изнывающего от бездействия друга, бросив на поляне голову выверта. Он достает меч, заметно поморщившись от боли в руке, и рассекает им веревку — жаль её, конечно, но Геральт оттяпал только самый ее конец. Лютик тотчас срывается с места, подскакивая к ведьмаку, осматривая его. — Где ты ранен? — Все в порядке, — выдавливает из себя Геральт, тяжело дыша, и губы Лютика сжимаются в полоску. — Я все ещё безумно зол на тебя, так что не надо меня провоцировать, — шипит менестрель. — Повторю: где травмы? — Правая рука вывихнута, наверное, — нехотя говорит Геральт, оседая на землю под липой. — И что-то с правым боком. Ниже, — глухо отзывается он, когда Лютик, не боясь испачкаться, снимает с него пропитанную кровью куртку, аккуратно прикладывая ладонь к ребрам. — Да, здесь. Всего лишь ушиб. И… левое предплечье. — Блядь, — тихо шепнул под нос Лютик, закатывая рукав Геральта, и смотря на огромный кровоточащий укус выверта. Его кривые клыки глубоко вошли в мышцы, наверняка принеся невыносимую боль. — Надо обеззаразить, — Лютик тянется за сумкой, зубами вынимает крышку из бутылки спирта и щедро льет на рану. Геральт шумно втягивает воздух сквозь зубы, сжимая руку в кулак. — Терпи уж, — ядовито отзывается менестрель, но накладывает повязку на бок осторожно, стараясь лишний раз не тревожить правую руку. Все движения Лютика вывереные, точные, тонкие руки порхают над ранениями ведьмака осторожно, мягко, не причиняя большей боли, если это не было необходимо. Геральт следит за бледным лицом Лютика, находящимся совсем рядом с ним. Губа закушена, светлые брови сведены вместе, нахмуренные в тревоге, светлые, васильковые глаза смотрят сосредоточено, внимательно, не упуская из виду не единой детали. Злится на Геральта из-за его глупости, рискованности и наглости, но все равно помогает, заботится, переживает. И пускай менестрель чувствует — не может не чувствовать — взгляд Геральта на себе, тот не отвлекается, уже разбираясь с самой последней травмой. Только сравнительно недавно Геральт позволил ему помогать с ранениями, да и то только в ситуациях, похожих на эту — когда у самого ведьмака не хватает сил. Геральт в полуобмороке наблюдает за лицом Лютика, и внутри, несмотря на боль и усталость, расцветает горячее, нежное, сильное чувство влюбленности. Благодарности. Любви. — Спасибо, Лютик, — срывается с пересохших губ, и бард поднимает хмурый, недовольный взгляд на Геральта. — Не подлизывайся, — шикнул он, поднимаясь с колен и шумно выдыхая, встряхивая воздушными руками. Вовсе ненужное действие, призванное лишь для того, что избавиться от чувства тревоги и напряжения. Геральт просто обожает подмечать в Лютике эти маленькие, почему-то невыносимо трогательные детали человечности. О. Лютик просто неправильно понимает смысл слова подлизываться. Этим же вечером, ласково и аккуратно разложив менестреля на покрывале подле ночного костра, Геральт со всей чувственностью и непривычной для их отношений нежностью отсасывает ему. Склонившись так низко, как только позволяет вывихнутое плечо, Геральт доводит Лютика до сладкого исступления, стремясь хоть душу отдать, лишь бы принести своему Лютику удовольствие. Наслаждение. Слышит быстрый стук его сердца, громкие, полные муки и сласти стоны. Он чувствует, как Лютик гнется под ним всем телом, отзывается каждой клеточкой мягкой кожи на движения ведьмака. Тихо-тихо перекатывает его имя на языке, изгибается от ласки, сжимает тонкими пальцами покрывало. — Г…Геральт… Я сейчас… Сейчас я… — у Лютика перехватывает дыхание, и он вскрикивает, выпрямляется струной, беззвучно хватая ртом ночной воздух. Геральт принимает всё до конца, чувствуя, как сильно бьётся пульс менестреля. Когда Геральт выпрямляется, Лютик даже не может пошевелиться, тяжело дыша, широко распахнутыми глазами уставившись в высокое звёздное небо. В его глазах стоят слезы. Геральт влюблен до боли.