Во власти чужих взглядов

Хихикая и пихая друг друга локтями, как маленькие дети, Геральт с Лютиком крадутся рано утром по пустынным коридорам замка на выход. Дворяне, коих алкогольная кома настигла в самый неожиданный момент, развалились спящими кто в кресле, кто на софе, а кто под столом, как уж повезло. Не удержавшись, Лютик связывает свою бирюзовую накидку на подобие мешка, устилает ее расшитыми золотом салфетками и сгребает в неё всякие вкусности со столов. В конце концов, когда ещё предоставится возможность так вкусно поесть и еще с собой утащить? (Лютик объяснял это так: и рыбку съесть, и на хуй сесть. Редкий случай). Геральт сначала делает осуждающее лицо, но потом помогает Лютику запихивать в карманы конфеты и крендели. Под конец, как вишенка на торте, Лютик черничным джемом рисует усы дородным дамам и мужам, подло и гадко хихикая над их синими от алкоголя лицами. Только пару раз им повстречались другие выжившие после этого праздника, но те, завидев высокую фигуру ведьмака, старались сбежать или притвориться мертвыми. Лютик, что пребывал в прекрасном расположении духа, несмотря на ноющую поясницу и горящие огнем шею и плечи от укусов, находил это неимоверно смешным. И если бы не сорванный голос, он наверняка бы перебудил своим смехом половину гостей. На выходе им посчастливилось столкнуться с самим виконтом Эиддоном. Лютик не мог перестать глупо и широко улыбаться, смотря на него, но, заслышав придушенный смешок Геральта сверху, убедился, что не один такой. Поэтому незаметно ущипнул ведьмака за руку, стараясь придать улыбке учтивость. — Бард Лютик? — виконт узнавающе сощурился, довольно кивая. Было видно, что слова даются ему с трудом, как и сохранение тела в вертикальном положении. — Вы прекрасно выступили сегодня. Могу ли я ждать вас и вашего… очаровательного… спутника снова? — Лютик был вынужден пихнуть острым локтем Геральта в живот, чтобы тот не заржал вслух. — О, конечно! Для меня было честью петь в вашем доме, виконт Эиддон! — Лютик склоняется в элегантном реверансе, пряча за спиной накидку-мешок с натыренной едой, стараясь незаметно всунуть ее в руки Геральта. Того уже трясло от сдерживаемого смеха. — И… — барон морщит лоб, пытаясь вспомнить, что хотел спросить. Чудо, что он ещё стоял прямо на ногах. — И что вам больше всего понравилось? Лютик крепко-крепко прикусывает кончик языка, чтобы не засмеяться. — Сложно выбрать что-то одно, признаться. Ваша кухня отменная! А как восхитительно украшены залы и комнаты! — Лютик лёгким движением руки поднимает воротник своей рубашки, пряча алые и бордовые засосы. — Я прекрасно провел время в компании… приятных людей, — со стороны Геральта послышался чих. — Приходите ещё, — пробасил довольный похвалой барон, лоснясь от лести. Менестрель снова поклонился, пряча то, как скривилось его лицо от наклона поясницы. Они очень аккуратно обогнули виконта, пряча от него спизженные припасы, но стоило им выйти наружу — на прохладную утреннюю улицу, свежую от тумана, как они разражаются счастливым до колик смехом, цепляясь друг за друга, задыхаясь и захлебываясь влажным воздухом. Геральт выводит из стойла Плотву, но ведёт её под уздцы, шагая рядом с Лютиком, так как тот физически не вынес бы сейчас поездки верхом. Активно жуя пряник, менестрель, несмотря на прихрамывающую походку, идёт резво, с неугасаемым любопытством оглядываясь по сторонам. Но чаще всего взгляд пронзительно голубых глаз задерживался на ведьмаке. Лютик заглядывался на его золотые глаза, в которых отражалось встающее из-за далекого леса солнце, на слегка растрёпанные белые волосы. В груди становилось тепло-тепло и щекотно, какая-то ноющая, распирающая тоска застревала в горле, и Лютик, оглянувшись, чтобы убедиться, что на улице мало людей, хватает Геральта за ворот куртки и тянет вниз, соединяя их губы. Целует легко, по-детски, почти сразу отскочив в сторону, даже не сбавив шагу. Но Геральт, явно не привыкший к малейшему проявлению привязанности на людях (хотя это никогда не мешало ему одним взглядом отпугивать от Лютика липнущих к нему мужиков), запинается, почти улетев носом в пыль, вызывая у Плотвы громкое недовольство. И у Лютика никак не получается скрыть хихиканье, счастливое, довольное и глупое. Кто бы мог подумать, что столь сурового и мрачного ведьмака можно сбить с толку и смутить, как мальчишку, невинным поцелуем в губы. Надо брать на заметку.

***

Ночь в доме Эиддона наконец расставила все точки над и. Даже дышать легче стало. Нет, серьезно, Лютик уже давно не испытывал такой легкости и воодушевления внутри, как в эти недели. Возможно, частично благодаря тому, что теперь утро начиналось с ленивых, полусонных поцелуев с теплым, непривычно нежным ото сна Геральтом. Это гораздо сильнее мотивировало к жизни, чем что-либо другое. Интерес к другим парням и девушкам у Лютика разом пропал, и теперь всю его несность терпел один Геральт, хотя, впрочем, по нему и не скажешь, что он был очень уж против. Кроме исключительных случаев. — …я и говорю — во-от такая хтонь. Высотой метров пять… ну или четыре… это, конечно, не знаю, смотря как считать. Войт небольшой деревни, усевшись за стол напротив молодого ведьмака, очень старательно пытался изобразить с помощью скудного словарного запаса и ограниченных взмахов руками увиденного им монстра в лесу. Ведьмак слушал внимательно, слегка нахмурившись, потирая периодически острый подбородок, словно так мог лучше понять скомканные объяснения. В противовес ему рядом сидел белокурый миловидный менестрель, что беззаботно болтал ногами, рассматривая таверну огромными васильковыми глазами и вполуха слушая рассказ войта. — Этот черт нас совсем измучил. Детей на улицу отпускать боимся — собаки-то уже пропадать начали. А дальше что? Кур наших жрать начнет? В дома ломиться? Никакой управы на него нет. Вон, только мужики на него раз сходили, а вернулся один Веркта. Так он слабоумным стал, — понизив голос, поведал войт, кивком указывая в угол таверны. Геральт с Лютиком одновременно повернули головы в ту сторону, чтобы увидеть растрепанного мужика, что пустыми глазами уставился перед собой, обхватив кружку пива руками. Его волосы были не по возрасту седыми, а одежда была порвана и вся в грязи. Геральт угрюмо отхлебнул эль. — И все же, как выглядит это чудовище? Может, кто-то другой рассказать подробнее может? — Зачем другой? — войт искренне удивился, после чего подался вперёд. — Ты слушай просто внимательнее. Говорю же, очень высокая тварь, тело тонкое, руки и ноги словно ветки сухие. А голова… Лютику, которому явно наскучило слушать из раза в раз повторяющийся рассказ войта, вдруг в голову пришла гениальная в своей коварности мысль. Слегка оттопырив карман курточки, чтобы та закрывала его действия, Лютик, не отрывая искренне заинтересованного взгляда от войта, скользит второй рукой по бедру Геральта. Тот разом напрягается, кинув на Лютика быстрый краткий взгляд. Менестрель невинно хлопает ресницами и мягко скользит тонкими пальцами по ширинке штанов, поглаживая плоть под ними. Спина Геральта выпрямляется, а осанка становится прямо-таки каменной. Приходится с силой закусить щёку, чтобы сохранить лицо. — …ряда зубов. И когти длинные. Наши девки, когда ещё по ягоды ходили, рассказывали, что на деревьях видели следы от когтей — длинные и глубокие, аж сок тёк. Музыкальные пальцы менестреля круговыми движениями массируют пах, заставляя Геральта сжать руки в кулаки на столе так, что костяшки стали прямо белыми, а сам бессовестный провокатор подкладывает скрюченную в кулачок ладонь под щеку, изображая полностью увлеченного рассказом слушателя. — Ну… а ещё вот цвета он, говорят, белесого. Бледный такой, как поганка, а вот глаза наоборот, черные совсем, без белков. Сплошной черный, как у сатаны, — войт ежится, кутаясь в свой кафтан. Ведьмак с очень серьезным каменным лицом кивал на каждое его слово, так нахмурив белые брови, что вот только блокнота с ручкой не хватало для полной картины. Бледные губы Геральта сжались в тонкую дрожащую полоску, и верхняя губа каждый раз приподнималась в оскале, когда Лютик слишком сильно надавливал, играясь то с ширинкой, то с пряжкой ремня. Зато это достаточно развлекало барда, чтобы спасти от мертвой скуки. — Он обычно в овраге сидит, чёрт этот. Под мостом его завывания слышно иногда. Так писклявенько и противненько пищит, аж мурашки по спине. Вот бы кто ему, — войт эмоционально показывает руками: — шею свернул! Лютик сочувствующе кивает, накручивая кудрявую прядь на длинный палец, а Геральт аж подпрыгивает на месте, тихо зашипев, сводя ноги вместе. Руками отгонять Лютика было бы слишком заметно. Вот ведь дрянь коварная. Словно прочитав оскорбительные мысли Геральта, коварная дрянь ослабила его ремень, явно намереваясь просунуть шаловливую руку в чужие штаны. Нижняя губа снова приподнялась, и Геральт по-змеиному прошипел: — Сученыш. Лютик улыбнулся абсолютно по-блядски, довольно и нагло, во все свое красивое лисье лицо, а войт встрепенулся, переспрашивая: — Сученыш? Да нет, здоровенная такая сука! И Геральт кивает понимающе, не отводя потемневших глаз от Лютика. Удивительно, что у того действительно нет никакого инстинкта самосохранения. Кое-как, скомкано дослушав объяснения войта и быстро пообещав, что он разберётся с этой тварью как можно скорее, Геральт почти выскакивает из-за стола. Буркнув, что есть важный разговор, ведьмак хватает своего спутника за шкирку, выволакивает его из-за стола и оперативно тащит на улицу. Менестрель же не сопротивляется, а наоборот, идёт чуть ли не вприпрыжку, продолжая донельзя довольно и хитро улыбаться. Ведьмак возвращается минут через двадцать, куда менее напряжённый и, словно, удовлетворённый. Собравшись за пару минут, он уходит за монстром, оставив лошадь в стойле. А вот Лютик показывается только через час. Точнее, конюх обнаруживает его на сеновале за конюшней — менестрель сидит на сене, растрёпанный, раскрасневшийся, в его спутанных золотых кудрях торчат соломки. Рубашка расстёгнута до низу, нелепо и криво заправлена в штаны, вся шея и плечи искусанные, а в глазах совершенно невменяемое выражение. Опухшие губы слабо и придурковато улыбаются, а подернутый пленкой взгляд васильковых огромных глаз так и выражал то, что чувствует человек, полностью довольный своей жизнью и даже не ожидавший такого счастья на свою голову, одуревший от радости и мощности. На губах и щеках менестреля виден слабый отпечаток чужой ладони, что с явной силой зажимала ему рот. Конюх хотел бы сказать, что ему за это недостаточно платят, но он работал здесь бесплатно, за еду. Поэтому ему оставалось лишь закатить глаза, цокая языком, воротя веснушчатый нос. Лютик, когда его взгляд стал чуть более вменяемый, состроил гримасу в ответ, высовывая кончик языка. «Не тебя — вот и бесишься» — красноречиво говорила его довольная рожица, но конюху действительно не платят за это дерьмо. Рыжий просто сбегает, не очень желая вступать в открытый конфликт с человеком, которого буквально трахает ведьмак. И которому это явно нравится. Кто знает, чем выяснения отношений с таким кадром могут кончиться для обычного конюха. Возможно, скоропостижной смертью.       Терпение Геральта — а Лютик очень увлекся публичными мытарствами над выдержкой ведьмака — кончается спустя неделю в большой деревне с несуразным названием Тыковинка. Лютика здесь уже знают, но — удивительно — в хорошем смысле. Его подхватывают под белы рученьки и ведут за собой в самый популярный (единственный) трактир, по дороге всем и каждому хвастаясь, что к ним вновь прибыл непревзойденный поэт и певец Лютик. Тот легко поддается на ласку и внимание, расцветая от чужой похвалы, и Геральт, что старался держаться где-то поблизости, вынужден прятать невольную улыбку за ладонью. Золотые глаза с огромными зрачками безотрывно наблюдают за его менестрелем, что прямо кружится на месте, взметая кудри, стараясь ответить на каждый вопрос, каждому пожать руку или выслушать комплимент в свой адрес. Его фарфоровые щеки трогательно зарумянились, а глаза заблестели восторгом. Следить за таким Лютиком сплошное удовольствие. Между тем, к Геральту уже успевает подойти какой-то темноволосый полуэльф, жалуясь на виверну, что повадилась спускаться с холма к пастбищам. Чувствуя, что работы там немало, Геральт решает сразу же расправиться с этим летающим недоразумением, чтобы успеть ещё ко второму концерту Лютика, который тот уже пообещал устроить на вечернем празднике Беллетэйн. Лютик, облокотившись на стол, выслушивает восторженное щебетание девиц, окруживших его. Но ясные васильковые глаза сразу замечают движение, когда Геральт аккуратно пробирается к нему сквозь толпу. Ведьмак незаметно опускает лапу на талию Лютика, крепко стискивая её. Менестрель заметно подбирается, его сердцебиение становится слегка ускоренным, вызывая у Геральта подлый оскал. Он склоняется прямо к самому уху менестреля, скрывая белыми волосами его лицо слева, сдувая горячим дыханием кудряшки с виска, шепча: — Мне нужно будет уйти, сюда повадилась виверна, — Лютик недовольно встрепенулся, но Геральт добавил: — к вечеру я точно вернусь. С досадой вздохнув, Лютик поджал бледные губы. — Ты так всё веселье пропустишь. — Мне будет очень весело вспарывать брюхо чудовища, я клянусь тебе, — заверил его Геральт, и менестрель морщится, хмуря светлые брови. — Совершенно неромантично, Геральт. — легкая рука менестреля скользнула по бедру Геральта, и он заметно понизил голос. — А я-то понадеялся успеть опробовать с тобой вон тот чуланчик в углу. Знаешь, под шумок. — тонкие прохладные пальцы игриво дернули за пряжку ремня. О. Не в этот раз. — Нет, нет, Лютик, нет. — Геральт хрипло хмыкает. — Виверна меня совсем уж заждалась, подумай только, как ей там одиноко. Но, знаешь, пока я буду очень увлечен её убийством, попробуй занять свое воображение. Представь, как я… — вторая рука ведьмака поймала ладонь Лютика, все еще призывно блуждающую по его ноге, и прижала к поверхности стола, у которого они застыли. Ведьмак заговорил медленно, низко: — …как я нагну тебя над этим столом на глазах у всех твоих почитателей, и выебу с такой силой, что тебя ноги держать не будут. Тебе придётся хвататься самыми кончиками пальцев за его края, чтобы не упасть. — Геральт проводит вмиг онемевшей ладонью Лютика по краешку столешницы, слыша, как ускоряется пульс барда. Он играет с ним так же, как Лютик развлекался с ведьмаком. — Я отдеру тебя до слёз. Ты голос сорвешь до хрипа, выкрикивая мое имя, — Геральт незаметно провел кончиком горячего языка по бледной, мелко дрожащей шее. Сердце Лютика молотилось, как бешеное. У менестреля реально подогнулись ноги, и ему пришлось схватиться за стол, чтобы не упасть. — И в последний момент я так и не позволю тебе кончить. Лютик возбужденно хватает воздух ртом, тихо высоко ахнув. А Геральт душит бессердечный смешок в его шее, легко сжимает ладонь на ягодице, отпускает его талию и просто уходит Оставляя Лютика один на один с диким возбуждением, охватившим его, как лихорадка. блядь.       Впрочем, потом Геральт возвращается. В это стоит вслушаться получше. Геральту вообще есть куда вернуться. Раньше он скитался из города в город, из селения к селению, гонимый чувством голода, притупившимся желанием отдохнуть в комфорте и изношенностью своей одежды. Он убивал монстров ради того, чтобы выжить, чтобы не умереть от холода зимой, чтобы купить новые зелья, благодаря которым он снова сможет убивать монстров, и так по кругу. Но потом появился Лютик. Он влез в его жизнь, выворачивая само её восприятие наизнанку. И раньше Геральт слышал о том, что кто-то может жить моментами настоящего, а не бесконечными мыслями и тревогами в своей голове, но никогда ведьмак не думал, что его Путь хоть на секунду сможет сплестись с таким человеком. Йеннифер была достойным примером — ей всегда нужно было больше. Она жила завтрашним днем, отвлекаясь от всяких извилистых планов в своей голове только ради нескольких часов в постели с Геральтом. Он сам разделял ее погоню за будущим счастьем, будущим покоем. Но вдруг рядом возник молодой менестрель, который транжирил деньги, хуже последнего пропойцы, но, несмотря на это, оставался в здравом уме и не захлебывался настоящим, как всегда делал Геральт. Лютик умел отпускать и прощаться, он привязывался к людям, хотя помнил, что ему придется покинуть их. Он страдал от разлуки, скучал и тосковал, но от этого не впадал в уныние. Лютик умел двигаться дальше, и напоминал Геральту взъерошенного после дождя воробья — деловитого, готового к драке и просто лопающегося от энергии. …И теперь Геральт зарабатывал на новую бархатную шапочку, на вельветовый костюм и моток струн для лютни. Ведьмак стал работать ради улыбки, так красиво и трогательно ломающей бледные, пухлые губы. Он работал ради благодарного блеска в васильковых глазах. Ради Лютика.       Ведьмак приходит в сумерках. Ещё издалека, у самой границы Тыковинки (нелепое название) он слышит взбудораженный шум толпы, многоголосое пение и заливистый смех. Чем ближе Геральт подходит, тем ярче огни вокруг него. Языки рыжего пламени взвиваются под самое чёрное, бесконечное небо, усыпанное яркими, холодными звёздами. Искры взметаются в ночную тьму, жгутся, трещат в прохладном воздухе, отгоняя мрак, вгрызаясь в него с восторгом и дикостью. Горожане, позабыв все свои заботы, кружат вокруг больших костров, собираясь и распадаясь в хороводах. В эту ночь — ночь Беллетэйна — для них нет чинов, мест, должников и богачей. Они сплотились в одну могучую, безумную в своем ликовании толпу, встречающую приход лета и тепла. Геральт, по привычке придерживаясь темных участков, пробирается мимо, разумно отступая назад, когда совсем рядом проносится пестрый хоровод расшитых юбок и алых рубах. Воздух звенит от голосов людей — необремененные людскими делами, их голоса звучат иначе — легче, первобытнее. В унисон. Их окружает лёгкая восторженная дрожь, захлебывающееся возбуждение и дикость. Справа Геральт огибает собравшихся вместе женщин, качающих венками из листьев, которые были на головах у каждого, кто был здесь. Те, плавно плывя по мокрой от ночной росы травы, громко напевали одну из давних обрядовых песен на уже позабытом языке. И их огрубевшие от тягостей жизни голоса удивительно сплетались в сильный, стойкий голос народа, что оплетал головы собравшихся на празднестве, струился между ними, светясь и мерцая, окутывал примятые хороводами поля, качал ветвями деревьев, играл с ветром, волнующим волосы на головах. Даже у Геральта внутри все сжалось. И он почувствовал себя бесконечно одиноким, слыша, как песне начинает подпевать все больше людей. Геральт знал слова, как и знал их смысл. Но он не принадлежал им. Не принадлежал этому месту, как и не принадлежал любому другому. Захотелось спрятаться от этого мощного хора голосов, закрыться от проникающей до самых костей сплочённости народа. Это был их праздник, дикий, опьяненный, пропахший дымом костров, людским потом и забродившей вишней. — Геральт! Вдруг, из ниоткуда, прямо перед носом ведьмака возникает Лютик с венком из листьев на золотых кудрях, горящих всполохами от бликов факелов. Его фарфоровые щеки раскрасневшиеся, волосы взъерошены и прилипли к вспотевшим вискам. Или бард уже успел окунуться головой в бочку с медовухой?.. Глаза Лютика блестят по-юношески задорно и безумно, он восторжен и возбужден общим весельем, впитав его, пропустив через себя до последней багровой капли. — Вот ты где! Я тебя уже обыскался! — Лютику приходилось кричать, чтобы Геральт хоть что-то услышал сквозь громкое пение, смех, треск костров и мутную дрожь Земли. — Представь себе, меня хотели выбрать Майским Королем! С одной милейшей барышней, между прочим! Но ты же знаешь правила — Майский Король всю ночь обязан провести со своей Королевой. А эти жители ещё не дошли до того уровня терпимости, чтобы ты стал моей Королевой. Понимаешь, да? — Лютик заливисто смеётся — немного пьяный и абсолютно доверяющий Геральту, да и вообще каждому, кто был сейчас рядом с ними. Хотя Лютик так же не принадлежал этому месту, как и Геральт. Менестрель был чужим для этих людей ровно так же, как и Геральт. Но Лютика это не печалило. Радость Лютика — радость Геральта. — Смотри, это я для тебя сделал. — Лютик понижает голос, отворачиваясь. — Долго возился… а потому что знал ведь, что ты самое начало пропустишь! Тебе попросту не досталось! Во-от… — лукавый блеск васильковых глаз стреляет прямо в Геральта из-за худого плеча в яркой бирюзовой рубахе. — А ну закрой глаза. — Зачем? — Закрой! — Если ты собираешься… — Закрой ты уже, Господи, блять! Лютик смеётся. Геральт закрывает глаза. Тотчас шум, к которому чуткий слух ведьмака только-только привык, давит с новой силой. Древняя песня затерялась в смехе, поцелуях и пустых словах, запетляла в не отпускающих губы улыбках, зарылась в листья венков, в тлеющие в кострах ветви. Дыхание Лютика совсем близко. Над головой невидимое, огромное чёрное ледяное небо. Слегка дрожащие, тонкие руки Лютика опускают на волосы Геральта венок из берёзовых листьев. Пальцы Лютика скользят по шее ведьмака, хватаются за ворот его рубашки и тянут вниз. Мягкие, сладкие от медовухи губы Лютика прижимаются к его крепко-крепко, искренне. Горячий язык сплетается вместе с его, теплое, прерывистое дыхание согревает щеки. Геральт не открывает глаз. Он смыкает большие ладони на талии Лютика, прижимает его дышащее жизнью и теплом тело к своему. Менестрель льнет к нему всем своим существом, его изящные воздушные руки поднимаются высоко — ложатся на плечи Геральта, гладят их, сжимаются в кулаки на его рубашке. Лютик тихо, хрипло стонет в губы Геральта, и жмется ещё ближе. Словно хочет забраться под кожу. Спрятаться между его покрытых трещинами ребер. Вокруг них — беснующийся праздник, вихрь веселья и дыма. У Геральта в руках трепещущий, задыхающийся, горячий Лютик с растрепанными светлыми кудрями, дрожащими в наслаждении ресницами и улыбке, которую раз за разом сцеловывает Геральт. И всё остальное неважно.