Неразрывная связь

Акира провела всё оставшееся время, до окончания занятий в школе Аски, с Аяко, аккуратно выведывая причины, по которым их близость так сильно расстраивала старшую. Долго искать не пришлось: мораль, из которой вытекают соответствующие законы, и ничего больше. Как оказалось, к удивлению Акиры, больше её совершенно ничего не смущало: ни их разница в возрасте, ни даже то, что они кровные родственники. Судя по тенденции, с которой исчезают её проблемы, можно подумать — совсем скоро ни одной не останется. С одной стороны, это, чёрт побери — странно, а с другой — меньше проблем придётся решать самой Акире. Или, может быть, Аяко врёт, что ей не очень свойственно. Но дальше гадать Акира не имела желания. Эти двое успели походить по магазинам, накупить продуктов, прибраться дома, как в старые добрые, опять начиная походить на семейную пару. Оставляя Аяко дома сделать последние приготовления для ужина, сама Акира предложила съездить забрать Аску, и, получив согласие, помчалась исполнять вторую половину своего плана, по улучшению этих нерадивых отношений. И успела тётя как раз вовремя, когда Аска на радостях, что наконец-то идёт домой, чуть не упустила из внимания машину Акиры, если бы она её не окрикнула. — Акира чан! Как мама? — сходу выкрикнула младшая, усаживаясь на переднее сидение и закидывая портфель назад. Между прочим, даже не поздоровавшись. — Я сделала всё, чтобы предоставить её тебе в лучшем виде. — заводя автомобиль заявила блондинка. — Короче, — твёрдо произнесла она, заглядывая в зелёные глаза, — ты должна будешь решить вашу общую проблему вместе с ней. И даже если не начнёт она, будешь должна начать ты. Ты, ведь, тоже думала, что ваши отношения отнюдь не самые стандартные и "правильные"? Так быстро, улыбка с лица Аски, не спадала уже очень давно. Только недавно она начала забывать то страшное ощущение ненависти и отвращения к самой себе. Забывать, как по ночам её выворачивало наизнанку от этого безобразного желания. Что-то внутри комкалось и трещало по швам, отягощало её душу, мерзко липло к лёгким изнутри так, что хотелось без остановки кашлять, чтобы наконец избавиться от этого чувства. Но на утро опять — невинная улыбка мамы, принадлежащая одной ей. И уже в душе начинали скрести кошки, выцарапывая отчаяние где-то под кожей, к которой мама никогда не прикоснётся так, как нужно было самой Аске. Аска потонула в этих горьких мыслях, упуская сказанное Акирой за неопределённое для неё количество времени. И, сморгнув отвратительное наваждение, только благодаря лёгкому толчку в плечо, посмотрела на собеседницу едва понимающим взглядом, уже не тая надежду на то, что предстоящий разговор с мамой дастся ей легко, а точнее им обоим. — Я знала, что... что ей тяжело тоже, но она никогда не говорила — на сколько. — Еле перебирая на языке слова, вторила она. — Я видела, только скрывающую самые плохие чувства, маму. И я знаю, что, как моему родителю, на неё падает гораздо больший груз ответственности, чем на меня. — Аска провела, чуть-ли не дрожащим, мутным взглядом по панели у руля. — Она хочет сказать всё, но боится ранить тебя и отяготить. — Меня ранит её молчание сильнее. Оно слишком контрастирует с её постоянной прямолинейностью. Ну, ты знаешь... — то ли виновато, то ли обижено, опускает голову Аска. — Я знаю, но на то есть причины. К сожалению или к счастью, похоже, что узнать их, дано только тебе. — Она не сказала даже тебе? — хватаясь потными ладонями за кожаное сиденье, девушка заходилась всё большей нервозностью, и чем-то, что сложно было объяснить: чувство похожее на, скручивающий органы, звенящий страх. Акира сказала всё как есть, Аска это понимала, но унять своё сердце не могла, и, по мере приближения к дому, гулкие стуки становилось слышно где-то у барабанных перепонок и пульсирующих висков. Тётя продолжила объяснять, но из всего произнесённого, девушка запомнила только несколько почти несвязанных между собой слов, всё дальше погружаясь в свои мысли, переполненные тревожностью.

***

Не успела опомниться растерянная и слишком тихая, для своего обычного состояния, Аска, как уже стояла возле входной двери в квартире. И опять не услышала, что там говорила её тётя. Которая, как оказалось слегка неуместно пошутила над женой покойного брата: "Знаешь куда ты точно не попадёшь Аяко? В место где можно ходить, но при этом сидеть". От чего младшая, вследствии, лицезрела очень недобрый взгляд мамы, а после только и видела сверкающие пятки блондинки. Так до конца и не поняв, что произошло, Аска осталась наедине со своей мамой. Она встречается с пронзительным изумрудным взглядом столбенея ещё больше, хотя казалось бы — куда ещё больше? Продолжает стоять на месте, пока, не выходя из этого состояния, не переключается на образ мамы, когда та снова произносит своё мягкое "С возвращением домой". И девушка замечает, как подрагивают её руки, и как она сдерживает свои движения, будто желая метаться из стороны в сторону, не зная куда себя деть. «Это называется — готова к разговору?» — проносится в мыслях обеих, пока они сверлят друг друга взглядами. Аяко говорит, что ужин почти готов, и нехотя разворачивается в сторону кухни. Аска стоит с минуту, потом на автомате идёт через комнаты и коридоры. Ей страшно. Страшно, что скажет или сделает что-то не так, потому что наконец начала ощущать ответственность и за свои действия. Сказать, что Аяко будет пострашнее — ничего не сказать. Аска, всё ещё со смурным видом, переодевается в своей комнате, сбрасывая школьную форму на кровать. На кровать, к которой больше не хочет приближаться ночью, снова оставаясь там, наедине со своими мыслями. Девушка улавливает аромат специй и чего-то жаренного, тут же меняясь в лице. Аска распахивает дверь, попутно поправляя только натянутую любимую футболку с шашлычками. — Мама, а что у нас на ужин? — медленно подходя к кухне, с довольной улыбкой, спросила девушка. Аяко, услышав совсем отличный от "я дома" тон, который был ещё пять минут назад, в непонимании сдвинула брови, потупясь в тарелки с ароматным бульоном и лапшой секунд эдак пять. Женщина развернулась и со ступором уставилась на дочь, которая уже успела оказаться за столом, болтая ногами на стуле. — Рамён. — Почти безразлично сказанула она, что, к счастью, не было замечено младшей. — Как классно! Он с жаренной курицей? — Да, как мы любим... — Женщина вернулась к выкладыванию последних продуктов в глубокие тарелки. «Безнадёга» — отрезала Аяко в своих мыслях — «Я когда ее увидела, забыла всю суть проблемы. Однако, как мне бороться со своими эмоциями, гложущими меня изнутри, в моменты когда её рядом нет? Начинаю завидовать Аске за то, что она так легко расслабляется.» — Каким-то чудом, она испытывала одновременно умиротворение и отчаяние в своих мыслях. — Тебе чем-то помочь? — положив ладонь на плечо мамы и выглядывая из-за её спины прямо на долгожданный рамён, тихо и спокойно проговорила Аска, уверенная, что слышала недовольные вздохи от Аяко. И Аяко готова поспорить, что перенесла, неизвестно какой по счету за этот день, выбивающийся из общего ритма, сердечный удар, когда почти бархатистый голос прошёлся возле шеи. — Нет, — с едва заметной дрожью отвечала Аяко, — я уже выкладываю грибы, — выравнивая голос добавила она. На что Аска только сложила голову на плечо, склонив макушку ближе к маме. Тогда ее коснулся цветочный аромат пшеничных волос, и она томно прикрыла глаза, расплываясь в улыбке. Аяко закончила с блюдом, и Аске пришлось отодвинуться, почувствовав движение чужого тела. Светловолосая развернулась к младшей. — Что тебе сказала Акира? — Она начала говорить, развязывая фартук за спиной. И почему-то, от этого зрелища Аска слегка тормозила. — Она... А! Она говорила, что тебе сложно из-за морали и... — Девушка не смогла продолжить, наблюдая, как, спущенный с головы, фартук был смят и, чуть-ли не броском, оказался на столе, позади Аяко. — И что нам нужно это обсудить? — сделав шаг назад, Аяко облокотилась о столешницу, складывая руки на груди, так можно было унять их дрожь. — Да, типо того. — Разглядывая маму сверху вниз, добавила Аска. От рамёна шёл густой пар, что свидетельствовало, о его не готовности к употреблению. Только если вы не хотите ошпариться бульоном. — Прости, мне кое с чем сложно смириться. — Слегка задумавшись над продолжением мысли, приостановилась Аяко. — Мам. Говоря о морали... — девушка замялась, не зная, как вывалить это на женщину перед ней. Безусловно она думала, что этот секрет и эти чувства, ни то что больше не всплывут, они умрут где-то далеко в её памяти. — Мне было плохо не от того, что любовь может быть не взаимной. — Она опять остановилась, уставившись в два изумруда, которые стали зиять больше, из-за широко раскрытых глаз. — Мне, было плохо от того, что такой союз, с самого начала казался несбыточной мечтой. — Договорив, у девушки было ощущение, что она не дышит уже сряду минуту, ожидая хоть звука от Аяко. А она только застыв, начала заходиться поверхностным частым дыханием. Её глаза переходили, то на Аску, то на пол или стол за ней. — «Когда она успела так повзрослеть? Почему сдаю позиции здесь я?» И она продолжила собрав остатки своей воли в кулак, — я знаю, почему тебе тяжело, — она, чуть не захлебнувшись болью, которая до этого не покидала грудь, кротко вздохнула — Но... — сухость в горле мешала говорить, — Я решила это первая. Это не что-то детское или мимолётное. Ты не виновата в том, что испытываешь эти чувства. Мы... Не виноваты. — Аска... — С шепотом женщина прикрыла губы рукой и сделала шаг ближе. — Сколько? Сколько ты мучилась? — она, конечно, старалась сдержать слёзы, но глаза порядком намокли, выдавая всё беспокойство. А голос дрожал, как струна гитары после щипка. — Я, осознала это полностью, когда хорошо общалась с... — Исподлобья покосившись в глаза мамы, Аска боялась произносить это имя. — Миюки семпай... — Девушка схватилась за живот, сминая руками домашнюю футболку. Ее взгляд переместился на пол. Конечно, учитывая сложившееся отношение Аяко к этой... Не вызывающей доверия, девушке, Аска боялась за последующую реакцию. Не за себя, нет, конечно. Она боялась, что опять маме станет дурно, потому что ее дочь, при всех мольбах, пошла со своей проблемой к кому-то другому. — Это же, около двух лет. Если бы Аска и смотрела в эти глаза, она бы разглядела неподдельное отчаяние. Да, просто, ни одна нормальная мать, на этой планете, не хочет страданий своего ребёнка. А страдания были, и очень много. Девушка устало хмыкает. Да уж. Два года она боролась с этим всем, почти в одиночку. И вспоминать, про это всё, она, ох как не хочет. — Прости. — Мам, ты не виновата, я сама не смогла сказать тебе этого. Ничего страшного, главное, что теперь всё хорошо, — начала тихо перебирать слова утешения девушка. Она не успела договорить. Аяко сжала её в объятьях, и, утыкаясь в изгиб шеи, не смогла сдержать слёзы, которые стали вырисовывать на щеках тонкие полоски, горячими струйками. — Я люблю тебя. Всё, что происходит у тебя, всё, что ты чувствуешь, пожалуйста, не прячь от меня, прошу. — Я больше и не собиралась — начиная шмыгать носом, прохрипела Аска. Она улыбалась. Всё. Это конец войны. Ей больше не нужно бороться с собой, чтобы чувствовать или не чувствовать. Ей больше никогда не придётся думать о сотнях вариантов "А что если бы..." Она просто уверена, что всё, что нужно для счастья у них уже есть. И теперь практически ничто не сможет разрушить эту веру, эту любовь. Аска готова поспорить, что ещё ни разу не обнимала маму с таким блаженством и счастьем, и не отпустила бы её, если бы можно было остаться в таком положении навечно.

***

Мягкая текстура гриба, в сочетании с его вкусом, приятно обволакивала язык. А лапша вообще была сварена как надо! «Ну почему всегда Миюки?» — с небольшим унынием, вклинилась мысль между дегустацией собственно приготовленной пищей. — «Кляр у курицы слегка размяк в бульоне — это несомненный минус. Но эта жертва точно стоила того, чтобы выплакать все слёзы на недели вперёд» Даже у Аски, с ее упругой кожей, сильно опухли глаза. Они молча, но с большим удовольствием, поглощали долгожданный ужин, то и дело улыбаясь друг другу.