Париж, я...

Раньше были времена — а теперь мгновения Поднимался раньше хуй — а теперь давление © поговорка.

** — Нравится тут? — коротко спрашивает Анна, поправляя соломинку в коктейле. Зачем она заказала эту странную густо-зеленую жидкость, Арсений не знает, видно, какая-то новая привычка, подхваченная в Париже — раньше она пила только темное пиво и, при необходимости, шампанское за семейным столом. Сейчас от семейного стола с его вечным оливье только само слово «оливье» хоть как-то применимо к окружающей действительности, но здесь такой салат называется «русским». Этот факт лежит в его голове бессмысленным грузом вместе с тысячей ему подобных, но в кои-то веки совершенно не перед кем ими козырять. Анне это точно будет неинтересно, к тому же она знает такие вещи не хуже него. — Мы здесь встречаемся с твоими друзьями? Сестра ухмыляется, очевидно оценивая их семейную привычку не отвечать на вопросы, и щурится на солнце. Они сидят за заборчиком, отгораживающим внутренние столики от тех, что стоят на бульваре, но разграничение чисто символическое, здесь все равно точно так же слепит закатными лучами. Прохожие громко болтают на всех языках мира, где-то вдалеке визжит ребенок, перебегая авеню на красный, с незадачливого туриста слетает сувенирный берет — прямо на грязную мостовую, но хозяин сразу подхватывает его и вновь сливается с потоком людей. — После пойдем в Шьян Нуар. На Анне какое-то хитрое платье, с вырезом сбоку, наверняка сшила сама. Надо будет спросить, но позже. — Это типа лотрековской кошки, но наоборот? Звучит слегка по-китайски. — Сень, — говорит она, откидываясь в своем плетеном кресле вместе с коктейлем, — только я тебя умоляю, давай без подкатов к Кати сегодня. Мне потом опять это дерьмо разгребать. — Ладно, буду подкатывать к Николя. — Это — ради бога, — он смотрит на нее искоса. Открывает рот, чтобы спросить, но передумывает. Анна делает большой глоток, чудом не хлюпая трубочкой. Она никогда не пыталась казаться изящной хрупкой девочкой — вела себя с тех пор, как уехала от родителей, так, как ей было удобно. Кому-то везет, думает Арсений вдруг со смешком, выборы делают, у меня вот опции изящной хрупкой девочки так-то в списке не значилось. — Не смейся. Я не собираюсь призывать тебя быть благоразумным. — У меня самолет через два дня. Я — само благоразумие. ** Никакие его каламбурчики здесь никого не интересуют. Он хорошо говорит по-французски, но и следа нет в его речи от привычного ему амплуа загадочника — или ему так кажется, может быть, что-то проскальзывает, себя не упрячешь? В целом, реакция на него похожа. У девушек. Мужчины, с которыми его знакомят, едва удостаивают его вниманием, бурно что-то продолжая обсуждать с такой скоростью, что он сначала едва успевает следить, а потом бросает пытаться, полностью переключившись на Кати и Жозефину. Кати хмурая, не отошла еще после прошлого его приезда, а Жозефина так много смеется, что Арсений перестает понимать, это от кокетства или с ней просто что-то не так. Но ее личико, обрамленное почти белыми кудрями, настолько кукольное, что не оторваться, и ему, в целом плевать — пусть делает, что хочет, только продолжала бы сидеть рядом и вот так закрывать и открывать свои синие глаза. Кати, очевидно, дуется. Но в целом, оказывается, что совершенно все равно, что именно говорит Арсений, они обе смотрят на него, почти не оборачиваясь к остальным. Был бы тут Сережа — можно было бы слегка расслабиться, рассредоточить внимание, а тут и бросить вожжи страшно, и слова уже почти закончились. А еще он недостаточно выпил. — Хватит нам тут сидеть, скучно, — говорит Анна, и Арсений про себя в который раз восхищается ее произношением, потому что одно дело что-то пропеть или быстро прощебетать по-французски, а другое дело разговаривать медленно и веско, как делает сестра, и при этом не звучать матрешкой олигарха из песни Робби Уильямса. — В Шьян Нуар? — спрашивает Николя, перестав на секунду что-то втирать черноволосому французу, имени которого Арсений пока не запомнил. Николя раньше встречался с Кати, Кати работает вместе с Анной, и Кати же когда-то была соседкой по квартире Жозефины, которая, в свою очередь, привела в компанию двух других ребят — поток не вполне важной информации, которую, Арсений, впрочем, по привычке пытается каталогизировать, потому что связи между людьми — это важно и когда-нибудь может пригодиться. Дурацкие шоубизнесные навыки. Надо завязывать с этим — здесь он отдыхает, и у него еще есть два дня, прежде чем он вернется в Россию, и все опять начнется. — Да, — поддерживает он, — я хочу танцевать. Вы танцуете же, дамы? Жозефина снова радостно смеется, а Кати поджимает губы — еще бы, ведь ему стоит помнить, что она отлично двигается, особенно после нескольких рюмок текилы. Он виновато улыбается и взглядом ищет помощи. — Заказываем два такси, — распоряжается, по своему обыкновению, Анна, вставая с кресла и собирая темные волосы в высокий хвост. Сосредоточенное выражение лица на мгновение выдает ее возраст, но Париж на то и Париж, что и в тридцать, и в пятьдесят в нем можно чувствовать себя молодым и прекрасным. Иногда Арсений отчаянно не хочет отсюда возвращаться. Но здесь он никто, а денег будучи никем не заработаешь. Здесь он никто — и это одновременно ужас и благословение, потому что сейчас он выходит на широкую улицу столицы, не пряча волос и глаз, не боясь любопытных линз и зумов, и уверенно вызывает убер в незнакомое ему доселе место. ** Жозефина давно куда-то делась. Пропала и Кати, последний раз он видел ее на танцполе с каким-то неизвестным мужиком. Анна, кажется, уехала домой еще до того, как они переместились на второй этаж. Арсений допивает последние капли из своего стакана, уже не морщась от горечи — язык онемел и отзывается на новые порции алгоколя лишь легким покалыванием. — Я говорю тебе, такие девочки — все, что они ищут, это спонсоров. Посмотри на губы, на сумочки, на ресницы, на холеные эти голые ноги — все одинаковое, как с конвейера. Красивые сучки, которых ночью ебут в жопу, а утром они хотят нести эти жопы на бранч в Ритц, чтобы с шампанским, и с устрицами, и обязательно в сториз. А в сториз зачем? Чтобы завлечь следующего, кто захочет натянуть эту задницу или силиконовый рот. И так вечным циклом, одно и то же, ночь за ночью. Я это давно понял все уже, прекрасно, прекрасно понял. Арсений знает эти разговоры очень хорошо — они одинаковы на любых языках. Ему становится скучно, и он окидывает взглядом зал — но нет, никого знакомого не осталось, Николя, зависавший у другой барной стойки с какой-то дамой, тоже исчез. На небольшой сцене в центре помещения полуголые девушки сменились на почти совсем голых парней, и Арсений автоматически отворачивается. — Что, в России нет такого? — Жорж — вот как зовут этого чернявого. У него густые темные брови и прожигающий взгляд светлых глаз, такое очень хорошо смотрится в камере — в России почти нет подобных типажей. Антон бы на его фоне совсем потерялся по своим неконтрастным цветам, пришлось бы им выставлять разный свет. Арсений неловко ухмыляется: — Чего только нет в России. — Но я слышал, это запрещено. — В жизни много всего запрещено, — Арсений смотрит на Себастьяна. Высокий и молчаливый друг Жоржа сидит почти не шевелясь, время от времени прикладывая стакан к губам. Непонятно, слушает он их, или нет, музыка орет довольно громко. — Будешь кокаин? — спрашивает, тем временем, Жорж. — Полдорожки, — решает Арсений. В конце концов, впереди его ждет минимум четыре месяца здоровой рабочей жизни, а Париж есть Париж, тут нюхают столько, сколько в Москве пожирают суши. Суши он не переносит, но примерная аналогия соответствует. Кокаин до того он пробовал лишь однажды, но знает, по крайней мере, что сильно плохо ему не будет. ** Он лежит на дне черного вязкого океана. Все его проблемы летают вокруг него — они заключены в маленькие пузырьки воздуха, пойманы, как в клетки. Медленно, не торопясь, они начинают уплывать вверх, и там лопаются, исчезая. А он остается лежать, безмолвно и печально, совершенно пустой. — Арс, — это единственная форма его имени, которую тут способны выговаривать, — давай, просыпайся. Он открывает глаза. Лицо Жоржа, склонившееся над ним, нелепо сморщивается. — Отлично, очнулся. Попей. — На сколько меня вырубило? — спрашивает Арсений, с трудом садясь. Он узнает диванчик в углу все того же клуба. На сцене загорелый парень танцует теперь с черным боа — не с констриктором, думает он, а жаль, но да — никаких каламбурчиков. В России ему можно быть собой лингвистически. В Париже можно… что можно в Париже? Посмотреть, как танцующий парень гладит свои соски. Взгляд обленился и не отводится. Арс, не поворачиваясь, принимает от Жоржа бутылку воды и присасывается к ней, упуская одну струйку себе на шею. — Мы думаем снять фильм, — подает вдруг голос Себастьян. На ключевые слова он всегда реагирует, как собачка. — Фильм? — утерев рот рукой, он с сожалением отставляет пустой пластик. Кажется, не мутит, и слава богу, все-таки не зря он столько носится по утрам, организм держится в крепком виде, — я, кстати, актер, — невидимая аудитория с пониманием рукоплещет. — Мы знаем, — отвечает Себастьян, и Арсений все-таки переводит на него взгляд, чувствуя, что мутить-то не мутит, но во всем теле будто налито что-то тяжелое, — у тебя неплохой, — Себастьян произносит какое-то слово по-французски, которого Арсений не знает, — и ты подойдешь под одну роль хорошо. Сняться в парижском фильме. Сняться в парижском фильме? — А заплатите? — спрашивает Арсений. Жозефина ведь модель, вспоминает он, и говорила что-то такое про этих двоих — они точно связаны с миром французского шоу-бизнеса. Как — другой вопрос. — А у вас в России за работу не платят? — улыбается Себастьян. У него очень белые зубы, не под стать большинству парижан, поэтому улыбка эта почти голливудская, хотя взгляд при этом холодный. Арсений такое ценит, слишком добренькие люди его настораживают. Антона он поначалу не переносил. Ну, или… Неважно. — У нас в России перед работой оформляют контракты, — может, его зубы не такие белые, но он знает, что тоже умеет улыбаться на поражение. — Поедем ко мне домой, — предлагает Жорж, — ты посмотришь сценарий и сам решишь, хочешь ли брать эту роль. Арсений мычит что-то неопределенное, соображая. Он знает, что выглядит собраннее, чем есть на самом деле — многолетняя привычка держать лицо в любой кондиции, берущая начало еще из эпохи проживания с отцом в одной квартире. Мысленно его сознание наполовину еще в том черном океане. Но проблемы все лопнули — в принципе, его ничто не держит. — Поехали, — решает он. ** Мучительно не хочется открывать глаза, и сквозь сомкнутые веки он пытается вчувствоваться в реальность, не вполне еще в нее попадая. Ему кажется, что поет соловей, трепетно, перебирая речитативы своей извечной мерной песни, которая могла бы быть похожа на скучную сигнализацию, но Арсения трогает почти до слез — ведь именно так пели соловьи бессонными, почти белыми ночами, когда он был так зелен, что ничего еще не понимал, но сердце раздирало — столько в нем всего теснилось. Они гуляли с Ольгой этими ночами до рассвета, до саднящих ступней, и он сажал ее в такси в конце бульвара, среди пустых скамеек и безлюдных парадных — соловьи смолкали, уступая эфир утренним воронам, и потом, шагая пешком до дома, потому что ноги не хотели никуда садиться, он долго еще чувствовал ее запах и представлял, как прижимает ее маленькое тело крепко к своей груди. Так никогда и не прижал. И в противовес эфемерной Ольге сразу вспоминается та, другая… Кому-то он только что рассказывал про нее, почему? Ах да, в клубе, когда Анна еще не уехала, он зачем-то прицепился к ней и все говорил, что, мол, представляешь — все в интернете думают, что я Аленку увез во Францию, и к ней постоянно гоняю, а Аленку разве увезешь куда-то, у нее сама знаешь, какая мать, да и бред все это — ведь она ушла от меня, Анка, она, я вообще никогда и ничего там не решал. Сестра от него отпихивалась, наверное, поэтому рано и уехала — не любит такие штуки, вот и сдала его на руки этим… Этим… Где он, кстати? Соловей смолкает. Его голое бедро хватает сильная рука и тянет в сторону. — Проснулся, дорогой, — французская мода на уменьшительно-ласкательные заставляет поморщиться. Его ногу небрежно мнут, закидывают на себя. Липковато. Щетинистая щека Жоржа проводит по его груди, Арсений шипит — слишком сильно по соску. — Доброе утро, — на чужом языке и поздороваться в такой ситуации не грех. — Себ свалил? — сонно спрашивает Жорж, целуя его куда-то в грудину. Арсений пожимает одним плечом. — Наверное. Выпутавшись из чужих объятий, он идет на кухню, где сосредоточенно пьет воду из красивого графина — квартира старая и вся набита каким-то европейским антиквариатом. В Питере тоже такие попадаются, но не этого масштаба — здесь нет ветхости и привкуса «все давно закончилось». По привычке он представляет себе, из какого угла надо было бы снимать их, если бы они сидели на такой кухне вчетвером, находит идеальный ракурс с прицелом на огромное окно, которое надо будет занавесить кружевной шторой, чтобы не давало контраста — и хмыкает. Да нет, ни в какой вселенной. И тут же в мысли лезет кудрявая башка, сосредоточенно уткнувшаяся взглядом в игровой экран, пальцы сжимают контролер, язык высунут, ноги сучат по икеевскому диванчику — все это из другой плоскости, непредставимо здесь, нелепо. На стене пылится хорошая репродукция Рембрандта в тяжелой деревянной раме с позолотой, и Арсений невольно закатывает глаза — Жорж даже не слишком старался выдать себя за интеллектуала, значит, действительно богатая семья, и выпендриваться ему в жизни особенно не приходиться. Разве что чтобы затащить в постель иностранца-дурачка. — Когда съемки? — спрашивает он, выйдя из гулкой ванной комнаты и принимаясь натягивать узкие штаны. Нога раза три попадает в дырку для колена, и он тихо матерится по-русски. — Да брось, — лениво бросает в подушку хозяин квартиры, — всем все было понятно сразу. Арсений хмыкает. В целом, не поспоришь, хотя вчера он, может быть, и поспорил бы. Вторая ступня влезает в штанину куда бодрее, сразу в правильную дырку, но между ног в этой позе резко саднит. Сжав зубы, он выпрямляется, застегивает ширинку и тянется за свитшотом: — Могли бы поаккуратнее. — Ты очень сладкий, невозможно было тормозить, — такие слова по-французски — как батон хлеба купить, он знает, что они ничего не значат, хоть звучат, к счастью, не так тупо, как на родном. Точнее, багет хлеба, поправляет он себя мысленно. Или просто багет, — захлопнешь дверь за собой? — Анне не болтайте, — говорит он, оглаживая себя по карманам и убеждаясь, что телефон и кошелек остались при нем, — вообще никому не болтай. — Приедешь в следующий раз в Париж — звони, — Жорж отворачивается на другой бок, закрываясь темными кудрями и явно намереваясь еще поспать. Арсений фыркает — как же. — Ариведерчи, — бросает он, хлопая массивной дверью с резными вставками. ** Анна молча ставит перед ним бутылку. — Кефир? — изумляется он, — откуда? — Сень, тут точно так же есть русские магазины, как и во всех частях планеты, куда только добираются соотечественники. А это все части планеты. Пей. Он послушно пьет, чувствуя, как формируются над губой кефирные усы. Анна пристально наблюдает за ним, а потом фыркает. — Ну хоть к Кати не приставал. — Ты же уехала рано, — булькает Арсений. — Да как будто я этих уродов не знаю. — Так что ж оставила меня? — А я откуда знала, что ты поведешься? Арсений морщится — который раз за сегодня — это последнее, что он хочет обсуждать с ней. И к тому же он не велся. Жорж прав — все было сразу понятно и дураку. — Телефон хоть не потерял? — Не разыгрывай из себя старшую сестру. — Я и есть старшая сестра, — Анна сосредоточенно тыкает куда-то на засветившемся вдруг планшете, — Матью с Полиной возвращаются сегодня вечером. — Сходим куда-нибудь все вместе? — Арсений не знает, как встретит его племяшка — между их встречами большеваты промежутки, но и ей уже не два годика, с другой стороны. — Лучше завтра утром. Она не заснет нормально, если набесится к ночи. — Думаешь, она у бабушки с дедушкой не бесилась? — Вряд ли, они довольно строгие ребята. Он смотрит на нее, не решаясь спросить, а потом все-таки спрашивает: — Строгие как… — Нет, — качает головой она, — просто не очень балуют внуков, — они оба, не сговариваясь, опускают взгляд туда, где у Арсения под джинсами спрятан малозаметный след от пряжки ремня, прилетевшей с загибом и слишком сильно. Чуть выше колена. Не знаешь — не разглядишь. — Сень, — говорит Анна на полтона ниже, — я не лезу в твою жизнь, ты знаешь… Он вскидывает голову, собираясь перебить, но замирает. Им, действительно, уже не двадцать. Пусть скажет, что хочет. — Но тебе бы постричься. Совсем оброс. «Сучка», почти срывается с его губ, но они с сестрой так не разговаривают. Вместо этого он показательно трясет завитками: — А фанаткам нравится. — Да им у вас вообще все нравится. Ну и кстати — судя по твоим последним подвигам — где они неправы? Арсений кривится так, будто съел дольку лимона без текилы: — Везде? Анна кусает губу в задумчивости. Она всегда быстро соображает, ей бы было в какие-нибудь логисты пойти, или в ядерные физики сразу. — У меня, кажется, сложился паззл, — говорит она, наконец, но Арсений открывает рот одновременно с ней: — Нет. — Какое нет, когда да, — говорит она, — а я-то думаю, что у тебя такое с ним странное. — Абсолютно ничего. — А до этого был тот, маленький, как его… тоже Антон. Правильно? — Я в душ, — говорит Арсений, вставая резко, так, что стукается коленом о ножку стола, — мне много всего надо с себя смыть. — Гадость какая, — доносится ему вдогонку, но он не оборачивается. ** Он прилетает в Москву в дождь. Свинцовое небо, видимо, поставило своей задачей как можно быстрее продемонстрировать ему, что здесь вам не Париж. Компаньонами небу идут бесконечные рекламные щиты и мокрый бетон уродливых многоэтажек. Нет, вообще-то Москва может быть очень красивой, но сегодня она явно проснулась опухшей, злой и с запоздалым похмельем. Как и сам Арсений. Он бы полетел сразу в Питер, но на вечер назначена встреча, которую нельзя пропустить, Стас был предельно настойчив. Поэтому Арсений планирует переночевать у Сережи, а завтра уже разбираться с сапсанами и прочим. Он ничего не собирается менять в своей жизни, и поэтому не знает, почему его пальцы достают телефон и открывают переписку с Шастуном, пока он едет в такси до Сережиного дома по унылым московским улицам. «Я король плохих решений». Шаст долго себя ждать не заставляет, прочитывает и принимается печатать что-то в ответ. «Типо проебал что-то в Париже?» Он кривит губы в усмешке — можно поработать над приставками и падежами и выйдет отличный каламбур, только Антон вряд ли его оценит. Задница все еще дает о себе знать, особенно после пересадки в Стамбуле и второго перелета. Мазь что ли купить какую-нибудь. «Сегодня в семь?» Вопрос совершенно бессмысленный и неактуальный, и задавать его надо не Шастуну. Но смена темы — его любимый конек, и слезать с него он не собирается. «Стас отменил же все, ты что не прочел?!» Сука. Он тоскливо уставляется в окно. Получается, мог бы уже почти у своей парадной быть сейчас, а не в этом ублюдском городе. Телефон вдруг вибрирует. Они никогда не звонят друг другу, что за дичь. — Але, — говорит он осипшим после самолетов голосом. Еще и веко тянет, сука, ебаные кондиционеры, он сейчас развалится на части прямо тут. Кто там хвастался крепким организмом — ублюдские пересадки кого хочешь нынче в гроб вгонят. Ну, и кокаин еще, подсказывает подсознание голосом Сережи. — Че, прям не прочитал, да? — сочувствующе тянет Антон, — тебе есть куда упасть? К Сереге поедешь? — Ты почему мне звонишь? — А я за рулем. Неудобно текстить, дождь еще, въебусь куда-нибудь. «Текстить». Кто так говорит вообще по-русски. — Где едешь? — Да вот у Чистых сейчас. Домой собираюсь. — И я у Чистых, — с удивлением говорит Арсений, выглянув еще раз в окно. Нетипичный маршрут, наверное, они объезжают пробку на третьем. — Мм, — говорит Антон, и вдруг предлагает, — хочешь, вылези? Пива выпьем. Меньше всего на свете он сейчас хочет пива. — Давай. Я прямо тут у памятника Абаю тогда буду ждать. — Кому? — У фонтана, бестолочь. Он коротко просит водителя остановиться и вылезает из машины. Дождь почти унялся. Водитель помогает ему достать чемодан из багажника и отъезжает, оставляя Арсения неловко ежиться на краю бульвара — на нем кепка и очки, конечно, но все равно, тут не Елисейские поля. Он прижимает телефон покрепче к уху, как будто тот может защитить его от… чего-нибудь. — О, прикол, тут утки! — Антон так и не отключился, — я парковаться не буду. Вижу тебя. Антон сегодня на Тахо — Арсений поспешно запихивает свой многострадальный чемодан в большой багажник и плюхается на пассажирское сидение. Внизу снова щиплет, но он терпит и улыбается Антону: — Шеф, до армянского квартала подкинешь? — Ты к Сережке все-таки хочешь? — на Антоне огромные черные очки во все лицо, и весь он какой-то всклокоченный, а еще в салоне пахнет — ну, Антоном, и хотя звучит это мерзко, на деле это совсем не мерзко, и Арсений прикрывает на мгновение глаза — за неделю немножко забыл, какое оно. — Я просто заебался в самолетах, — бормочет он. У Шаста в машине тепло и удобно, и тянет вдруг поспать. — Можем в пабе посидеть, — говорит Антон, включая поворотник, — а можем у меня дома потупить. Хочешь? Арсений был у Антона в этой квартире дважды — на новоселье (хотя Поз ворчал, что в съемном жилье новоселиев не устраивают) и на одном дне рождения, когда он случайно вовремя оказался в Москве. Так-то они все предпочитают тусоваться на нейтральных территориях, и приглашение необычно — видно, Шаст его пожалел. Ну что ж, в Париже Арсений вызывает своим видом однозначный фурор и желание у обоих полов, а в родной стране приходится утешаться ролью побитой собаки. — Хуево выгляжу для паба? — Ну, довольно хуево, — соглашается Антон, — чего глаз трешь? Не три. ** Попав к Антону на диван, Арсений чувствует такую вселенскую усталость, что до засыпания — секунды четыре, не больше. Это, конечно, прикол, так быстро в чужой обстановке он не расслабится, но этот факт не мешает ему скинуть тапочки и улечься поудобнее на голубую мягкую поверхность. — Да ты звезда вечеринок, — хмыкает Антон, — спи тут тогда, я Сереге напишу. — Что-то я, — лепечет Арсений, — да, в пизду. Пиши. Завтра проснусь и пойму, что как. Дай мне одеяло какое-нибудь. — Даже пива не хочешь? — Антон садится на диван рядом, подвигая его ноги. — Я кокаин нюхал позавчера, — сообщает зачем-то Арсений. Антон пыхтит — скорее всего, не одобряет. Арсений бы и не стал говорить, незачем, просто состояние такое заебанное, что рот сам что-то несет. — Весело у вас там в ваших Франциях. И в оргии потом поучаствовал? Арсений закрывает глаза и умащивается в диван поглубже. Антон, вздыхая, достает откуда-то плед и бросает на него сверху. — На, укройся. Плед оказывается очень уместен, все, до засыпания реально четыре секунды. Он недооценил свой организм. — Никакие оргии не сравнятся с этим диваном. — Это потому что тебе пятьдесят лет. Он улыбается, не открывая глаз. Хочется сказать что-нибудь хорошее — то ли похмелье превращает его в сентиментального идиота, то ли неизвестно, что. — Я тебе завтра скажу, как тебя люблю, — шепчет он, подразумевая пошутить. Шутка не получается, да и тайминг совершено левый, но ему уже все равно — сон принимает его в свои тесные объятия. ** Пробуждение на этот раз выходит спокойным, хотя он и снова в чужом доме. Сквозь шторы бьет солнце — Шаст забыл или не подумал их закрыть, но Арсений чувствует себя выспавшимся, и свет его не раздражает. Почти в ноль разряженный телефон показывает семь утра — ничего себе он поспал, сколько с детства не спал, наверное. Нашарив тапки, он отправляется на кухню, где никаких шикарных графинов, конечно, не обнаруживается, и наливает себе воды из фильтра. Вода отдает железом. Закончив с утолением жажды, он исследует кухню на предмет еды — Шаст питается, по-видимому, исключительно доставкой, с их графиком это и неудивительно. Арсений пробует пальцем половину бутерброда, завернутого в пленку и оккупирующего верхнюю полку в холодильнике — вдруг с рыбой? Страшно. Решив повременить с пищей, он отправляется в ванную. Честно сказать, на чистые полотенца он не рассчитывает, но в тумбочке под раковиной находится пара аккуратно сложенных — и он решает рискнуть. Душ приводит его в чувство, в ногах даже появляется что-то вроде желания побегать. Но он не разберется с домофоном, чтобы вернуться, а Антона будить не хочется. Намывшись Шастовым шампунем и гелем для душа, он заворачивается в полотенце и встает перед дилеммой — чемодан по-прежнему лежит внизу в Тахо, так что надеть ему нечего. В квартире прохладно, поэтому он натягивает полотенце подмышки, как девчонка, и топает обратно в комнату. Там все как было — рассчитывать на то, что Шастун в выходной проснется раньше полудня, совершенно бессмысленно. Надо бы зарядить телефон и заказать себе завтрак. В поисках зарядки он прокрадывается в спальню, старательно не вглядываясь в сопящее гигантское тело на кровати, и инспектирует розетки. В ту, что у изголовья, воткнут шастовский айфон, который наверняка прекрасно уже зарядился за ночь. — Читаешь мои смски? — сонно спрашивает Антон, услышав каким-то образом его возню с проводами — а ведь старался тихо. — Кудри я, конечно, отрастил, — буркает Арсений, — но все равно вряд ли твой фейс-айди примет меня за тебя. — А че тогда? — сонный Шаст смешной. Как ребеночек, с закрытыми глазами и еле шевелится в своем одеяле, личинка жука-бронзовки, Арсений в детстве таких любил в огороде выкапывать. — Зарядку твою экспроприирую. — Экспро… ладно. — Я еду закажу, тебе взять что-то? — Это чтобы мне с помощью еды сказать, — Антон причмокивает и переворачивается на бок, подгребая к себе одну ногу, — как ты меня любишь? Арсений замирает — а потом вспоминает свои вчерашние сентенции. Он смотрит на Антона, на Антона в кровати, на большого сонного Антона в большой просторной утренней кровати. Ему бы сейчас отогнуть угол этого одеяла и… Слишком долго выдерживал паузу. Круглые глаза уже уставились на него, и срочно надо что-то придумать. — Я, — говорит Арсений и откашливается. Антон садится в кровати, моргая. Одеяло скатывается с его голой груди, и Арсений отводит взгляд, цепляясь за свое полотенце рукой, как за тогу. — Арс, — неуверенно зовет его Антон. Арсений пятится из этой спальни назад, на ощупь находит дверь и выкатывается в коридор. Что ты натворил, придурок? ** — Получается, вообще без перерывов — шестнадцать дней подряд? Бля, Стас, у меня сын в универ поступит в следующий раз, когда я его увижу нормально, — ворчит Поз. — Вы только что были в отпуске. — И что, теперь надо немедленно убиться об рабочий график? — График — это маленький граф, — механически говорит Арсений. Ему все равно, сколько придется работать, потому что работа, по крайней мере, выматывает, и можно не думать ни о чем. — С такими шутками точно зал разъебем, — Сережа качается на стуле и вот-вот навернется, — Стас, ну это не по-человечески. — А я что могу сделать? — взрывается Стас, — я вообще-то тоже работаю и тоже удалбываюсь! А ты, Сереж, мог бы и… Арсений отключается. Сознание следит только за стулом Сережи — вот, вот, еще сантиметр, ну же… Сознание совсем не следит за жалобным взглядом с другого конца стола. — Пойдем пожрем, — предлагает Поз, устав слушать перепалку Матвиенко и креативного, — только ногами сходим до хинкальной, не хочу доставку ждать. — Давайте, — неожиданно соглашается Стас, — у нас все равно час где-то вообще провисает. Арсений не голодный, поэтому машет рукой — валите. Только, на его беду, валят не все. — Арс, — ну почему он просто не может оставить его в покое? Антон хороший. Добренький слишком, мягкий. Ему жалко Арсения, и он хочет теперь бесконечно наматывать сопли на кулак, хотя Арсению помогло бы совсем не это — лучше бы Антон ему въебал. Раз не хочет с другими приставками. Ну и пусть идет нахуй. — Что? — нюанс в том, что Арсений не может послать его нахуй. — Давай поговорим, может? — О чем? — Арсений хотел бы смотреть ему в глаза, холодно и жестко, но вместо этого смотрит в стол. — Да я хочу как-то… Арс, ну я в ахуе, пойми ты! И мне очень стремно. — Спасибо. — Нет, ты не понял, — Антон придвигается ближе боком, как робкий пес, — я не соображу никак, почему я! Ну ведь ты… Да во мне вообще ничего такого, чтобы… — Антон, перестань бред нести, — устало говорит Арсений, — я к тебе не лезу — не лезу. Что ты доебался? Тот осекается, мнется, мается. Арсений обычно не так уж хорошо считывает чувства других людей, но Антон ему сейчас — как открытая книга. В книге написано что-то про огромное уважение, несмотря на годы подъебов, про ахуй, про дружбу, про то, что Антону очень страшно сделать больно. Про то, что он не может поверить, что такой, как Арсений, повелся на такого, как Шастун, потому что Арсений старше и умнее. Потому что вообще не может быть такого никогда, и не должно было быть, и что с этим теперь делать — непонятно, и, да — очень страшно. Почти тянет утешить и ободрить. Только Арсений не мать Тереза, и сердце разбитое за грудиной не у Антона. — Займись своей жизнью, Шаст, — просит он, — а я займусь своей. Ладно? — Ладно, — Антон тоже тупит глаза в стол, — прости меня. За что извиняешься, миленький, думает Арсений, по пизде все пошло не по твоей вине. ** — А ты видел настоящий бурлеск? — спрашивает Николя. На нем какая-то кофточка с пайетками, иначе не назовешь, и если бы Арсений сто раз не видел, как он фактически высасывает гланды через женские рты, он бы подумал что-нибудь такое. Впрочем, к черту стереотипы. — Я сам себе бурлеск, — он допивает вино из своего бокала и придирчиво осматривает его со всех сторон — не осталось ли осадка. Потому что если осадок есть там, значит, он есть и на губах, точнее, на их запекшихся корочках, которые он себе накусал за предыдущий месяц. Когда Стас выяснил, что Арсений снова летит в Париж, он рвал и метал, но неожиданно вступился Поз, сказавший, что после такого месяца им всем бы оплачиваемый отпуск на Мальдивах полагался бы по-чесноку. Они работали как звери, выматываясь так, что к ночи от них буквально ничего не оставалось — выжатые несмешные оболочки. — В смысле? — Да без смысла. Ты что-то предлагаешь? — Николя обожает всякие классные шоу, — щебечет Жозефина, — я бы сходила, давайте сходим? Арсений думает, что надо бы погуглить, что в точности такое бурлеск, а потом думает — зачем? В целом, пофигу. — Себастьян тоже захочет пойти, — размышляет Николя, — Жоржа он притащит однозначно, и думаю, еще пара девочек подтянется. Жалко, Кати уехала в Испанию. Но ничего, сделаем вечеринку и так. У вас полный провал в личной жизни, но собирается пазл под очередной тройничок? А это повод устроить… — Ты что хихикаешь? — вернувшаяся из туалета Анна тянется за своим бокалом. — Задумали что-то? — Это я так, сам себя смешу. — Как обычно, значит, — она окидывает взглядом остальных, — о чем речь? Вечером, в клубе, Арсений старательно отказывается от всех предлагаемых ему веществ, потому что вопреки своим решениям все-таки погуглил и теперь хочет посмотреть шоу во вменяемом виде. Жорж некоторое время пытается привлечь его внимание, но Арсению неинтересно — он весь сосредоточен на сцене. Ловя волны восхищения и веселья, идущие из зала по направлению к выступающим, он думает — вот родись я здесь, и… Кто знает, кто знает. На сцене женские номера сменяются мужскими, и даже не все мужчины одеты в женское — Николя действительно знал, куда их тащить, разнообразие задумок впечатляет. Смотрится прямо-таки грандиозно. На страничке в интернете пояснялось, что бурлеск в современном мире давно превратился в куда более примитивный стриптиз, но здесь, мол, сохранили старые традиции и устраивают из эротического шоу что-то невероятно танцевально-театральное. Такое вполне могли бы показывать и сотню лет назад, думает Арсений, и сидели бы тут Тулуз-Лотрек, Ренуар, Ван Гог — так же хлестали бы вино и цокали языками на задранные кружевные юбки. Ладно, на сцене девятнадцатого века вряд ли были бы при этом мужчины в таком амплуа, но в остальном… короче говоря, он в восторге. — Рада, что ты отвлекся, — говорит Анна, обмахиваясь одним из вееров, которые выдают тут на входе гостям, — а то смотреть на тебя было страшно. Классно выступают? — У меня получилось бы не хуже. — О, уверена в этом. Но, может, в этом суть удовольствия — что тебе не нужно сейчас на сцену? Арсений перестает ее слушать и вновь переключает внимание на танцующих — ловкие молодцы в смокингах как раз срывают с себя эти самые смокинги под оглушительный хохот дамы с огромным пером в пышной прическе, сидящей по центру сцены и изображающей что-то вроде сутенерши. Видели бы это все парни — впрочем, можно примерно прикинуть, как бы оно было. Сережа бы и ухом не повел, Дима сидел бы с поднятыми бровями и «зачем мне это», написанным на лбу, а Шаст… Шасту бы, наверное, понравилось. Он любит все смешное и яркое. А мужские задницы — ну что он их, не видел никогда, что ли? Оценил бы ловкость танцоров. Да его нет тут с тобой и не будет никогда — проглотив горечь этой мысли, Арсений тянется за своим напитком. Вместо вина в бокале обнаруживается шампанское, и это плохая идея, но он все равно выпивает его залпом, пытаясь вернуть выскользнувший из-под пальцев настрой. Но, конечно, оно так не работает. Выругавшись сквозь зубы, он тянется за телефоном посмотреть время. «Что делаешь?» значится на экране. Сука. Зачем? Он прячет телефон, чтобы спустя три секунды опять его достать. «Что обычно, нюхаю кокаин и участвую в оргии», пишет он. Может, отправлять такое в Россию и не лучшая мысль, но вроде, телеграмм сейчас относительно безопасен. «Надеюсь, тебе весело» Даже не пошутил — странно. Нет, странно не это. Странно, что он вообще пишет. Телефон вновь светится: «Нет, не надеюсь. Надеюсь, что ты врешь, вот что». «Я вру». «А что делаешь тогда?» «Смотрю мужской стриптиз». «Ну я себе как-то так Париж и представляю». Что это такое? Беспокойство? Забота? Скука? «Тебе делать нечего?» хочет написать Арсений, но вместо этого пишет «Ты где вообще?» «В Воронеже, у мамы». Со сцены громко объявляют о последнем номере, и он сморщивает губы. Зачем он залипает в телеге, если жизнь бьет ключом вокруг него, здесь и сейчас? Потому что последнее время она бьет ключом по голове, и ключ этот гаечный, мрачно подсказывает подсознание. Анна смотрит на него с другой стороны столика и прищуривается. — Работа? — спрашивает она. Он качает головой. — Шастун? Да что ты будешь делать. Какие все стали понятливые вокруг и сочувствующие, сука, сука! — Жорж, — он тянется к чужому столику, намеренно выгибая спину, — у вас там осталось шампанское? ** Его выворачивает в белоснежный унитаз старинной французской квартиры, и он задерживает дыхание, стараясь успокоить следующий спазм. Неверной рукой дотягивается до стакана с водой и выпивает его весь. Ладно, кажется, теперь можно умыться, вроде кончилось. Он долго трет лицо холодной водой, всматривается в покрасневшие белки — красавчик, красавчик, ох ты ж ек макарек. Непереводимая игра слов, се ля ви. В спальню он возвращается походкой только что родившегося жирафенка. Двое на кровати лениво ласкаются, точно он никуда и не уходил. Жорж поворачивает к нему голову: — Полегчало? Иди сюда. Арсений стоит, вцепившись рукой в карман своих джинсов, будто ему пальцы заклинило. Видит, как крепкий член проскальзывает по чужому бедру, как вздымается широкая мужская грудь, как соскальзывает на пол ненужная белая простынь. На мгновение внутри что-то шевелится, и хочется шагнуть в этого спрута из рук, ног и жаркого дыхания, очутиться вновь нужным и желанным, стиснутым и примененным. Он мотает головой и, достав телефон, вызывает себе такси. ** Анна встречает его в прихожей в ночной рубашке и с недовольным лицом. — Тихо, — предупреждает она, — Полина спит. — А Матью? — с шурином сталкиваться сейчас нет никакого желания. — Тоже. Сень, нам уже не шестнадцать лет — а ты вдруг завел привычку заваливаться домой пьяным с потрахушек своих? — В шестнадцать лет мы и думать о таком не смели, — отмахивается Арсений, — плюс я почти трезвый. И что это за слово, Анка? Потрахушки — серьезно? — Гендерно-нейтральное зато, — отрезает она, скрестив руки на груди, — Сень, кончай с этим, я перестану тебя в гости звать. Его обдает злостью. — Это ты тащишь меня каждый раз к своим друзьям, и сама-то — чуть Матью за порог, так ты сразу по барам и по клубам, — выплевывает он, путаясь в шнурках — никак не получается стащить ботинки. — А ты вдруг стал поборником нравственности? — холодно парирует сестра. — С каких это пор? Может, с тех самых, что приладился тащить в кровать по два мужика сразу? — Мам! — доносится сонный голос из-за стенки, — кто там? — Это дядя Сеня, — меняет тон сестра, — спи, Полин, все хорошо, я скоро приду. — Скажи ему, чтобы он не шептал так сильно! Я не могу так засыпать! — Хорошо, детка, я скажу, — Анна вновь оборачивается к нему и понижает голос, — марш спать, Арсений. Утром поговорим. — Ладно, ладно, — ему уже стыдно. Хочется свернуться в комок, и чтобы вселенная как-нибудь разом проглотила его. Он тащится в свою комнату, закрывает двойные створки белых крашеных дверей и, как был в одежде, валится на широкий матрас, где и так уже лежит половина содержимого его чемодана. Полный бардак снаружи, полный бардак внутри. Кому и зачем я нужен, думает он. Сейчас бы засветился телефон — вспомнил бы кто про него, только не Стас, и не театр, и не фанатки, и не желающие заработать фотографы, и не контент-мейкеры, которые будут с осторожностью звать его на подкасты и дурацкие свои шоу — с осторожностью, потому что никогда не знают, как с ним общаться и чего от него ждать — наверное, он и правда пиздец нелегкий человек, и вот ему столько лет уже, а на матрасе в парижской квартире сестры он один, и во вселенной он тоже один, и телефон не светится, и… Он, наверное, все-таки, здорово еще пьян. Телефон не узнает его пальцы и лицо, когда он пытается его разблокировать, и приходится вручную вводить код. Не день рождения дочки и не юбилей родителей — последние цифры телефона Антона Захарьина, как стало его паролем ко всем девайсам десять лет назад, так и осталось, теперь никуда не сдвинешь из привычки. Арсений, на самом деле, на редкость консервативен, никто бы не поверил, если бы узнал. Даже Шаст ведь не поверил почти. Но потом прочувствовал, что — правда. Что сто тысяч лет сохнет по нему жалкий его старший коллега, и никуда из песни этих слов не выкинешь. Но я переживу это, Шаст, маленький натуральный мой мальчик, я это переживу, тебе не придется мучить себя, чтобы сказать мне «нет», потому что я ничего у тебя не спрошу и не попрошу. Щеку приходится вытереть — ну вот, теперь он ревет, сам как пиздюк мелкий, и еще и злится на себя за то, что ревет. Телефон упорно молчит, он бессильно проводит по экрану пальцами, и видит вдруг, что там поставлен самолетный режим. Когда он включился, в такси? Торопливо ткнув в иконку, он ждет, пока прогрузятся данные. Что он там хочет увидеть, он не знает. В мессенджерах обновляются счетчики, в вотсапе оживает чат с мамой и отцом, Алена присылает что-то про школьное расписание Кьяры, в телеге взрывается сотней обновлений чат с крю, почта мигает пучком писем про работу. В инсте и в вкшке зашкаливает личка, но их даже пробовать открывать не стоит. К черту. Он щелкает по молчащей переписке с Шастом и смотрит на последние слова, замерши. Намокающая постепенно подушка холодит его шею. Дверь за его спиной тихонько скрипит — он лежит на боку, спиной ко входу, и не видел, как она начала открываться. — Спишь? — спрашивает Анна. Он настороженно вслушивается в темноту. Сестра прокрадывается к матрасу, вздыхает, и прилегает вдруг сзади, как ребенок. — Давай не будем собачиться, Сень, — шепчет она, — я правда хочу, чтобы тебе стало получше наконец-то. — Не идет тебе пафос. — Ну и похуй, — она редко матерится, и он улыбается в темноте, чувствуя, как затвердела кожа щеки от слез, — в темноте же ничего не видно. — Полинка проснулась? — Да нет, спят они. Я… — она вздыхает, — я люблю Матью, но у нас с ним есть… определенные договоренности. Негласные, конечно. Я не слежу за его делами, он не следит за моими. Так оно работает, а по-другому — нет. Я бы, может, никогда и не вышла замуж бы за француза, но с ним у нас сразу нашлось какое-то понимание, знаешь — мы даем друг другу дышать. — А зачем все это вообще тогда? Не проще было бы быть одной? — Хотела ребенка, — просто отвечает Анна, — и, Сень, я не вру, когда говорю, что люблю его. Просто я такая, понимаешь, ну — не думаю, что я могла бы прямо с кем-то слипнуться. А ты мог бы? — Не пробовал, — коротко отвечает Арсений, помолчав. Неудачный брак и сто тысяч мелких интрижек — все, чтобы закончиться таким вот ответом. Глазницы еще раз окатывает горечью. — Мне кажется, твой Антон — он такой, с которым слипнуться было бы приятно. — Анка, — он тщательно подбирает слова. Даже нашаривает ее пальцы в темноте и сжимает их слегка, хотя обычно они друг друга не трогают, — можешь не говорить про него? «Очень больно», хочет добавить он, раз уж они тут такие честные нынче, но горло пережимает, и тело не дает ему ничего больше пояснять. — Могу, — говорит она, — но только я же смотрю ваши шоу, я вижу, как он на тебя… — Нет, — говорит он сквозь спазм, — нет, нет. ** Шаст пишет ему, когда он входит в здание Шарль-де-Гойля. «Нам нужно поговорить». Арсений застывает с чемоданом посреди потока людей, мешая опаздывающим на регистрацию. Какого дьявола? «Они все врут, это не мой сын», — пишет он на автомате, а потом думает, что со своими шуточками уже совершенно охренел, скоро сам себя перестанет понимать. «Приезжай в Воронеж?» С какой стати Арсению тащиться в Воронеж, он не знает. Более того, есть примерно тысяча причин, по которым в Воронеж ему ехать совершенно не нужно. — Извините, — неискренне извиняется толкнувшая его женщина. Арсений провожает ее бессмысленным взглядом и убирает телефон в карман. ** — Майя Олеговна, — бормочет Арсений, неловко застывая в дверях. Но Антонова мама уже поправляет очки, суетится и машет, зазывая его внутрь: — Проходи, Арсений, пожалуйста, — он протискивается мимо нее к вешалке, поражаясь в который раз тому, какая же она высокая. Ниже Шаста, конечно, но выше большинства ему знакомых дам. Генетика удивительная штука — у него у самого-то мама маленькая. — Дай я сама повешу, Арсюш, нет, не мни, подожди, — он поджимает губы, чтобы не засмеяться — ну ладно, по крайней мере один член этой семьи готов ради него на переход на уменьшительно-ласкательные — сколько ей понадобилось для этого, два предложения? — Не беспокойтесь, пожалуйста, — он отдает ей куртку, потому что она настойчиво тянет к ней руку, — а Антон дома? — он надеется, что его шуточный тон будет уловлен и распознан. Она улыбается, становится похожа на этого самого Антона ужасно, и качает головой: — Да, сейчас поедите котлеток и во двор мяч гонять? — До темноты будем как штык, — вытягивается Арсений. Она фыркает, еще раз качает головой и кричит, обернувшись в сторону комнат: — Антош! Выходи гостей встречать. — Гостей, — доносится из коридора. Антон в этой квартире совсем большой — как он тут только рос? — и вместе с тем в старых трениках и с лицом только что вставшего с дивана человека он выглядит так, словно никогда никуда от мамы и не уезжал, — тоже мне гости. Здарова. — Привет, — неловко здоровается Арсений. Майя Олеговна глядит на него с улыбкой, подслеповато щурясь из-за очков с толстыми линзами, и Арсения вдруг окутывает престранное ощущение, что он перестал что-либо понимать. — Тебе пописать не надо? — интересуется, тем временем, Антон. — Что? Нет, — поспешно отвечает Арсений, хотя, может быть, и не помешало бы с дороги. — Тогда надевай свою куртку обратно и пойдем пошатаемся, — Антон вставляет ноги в огромные кроссы, валяющиеся на коврике, — мам, мы не очень надолго. — Идите, — кивает та. Арсений задвигает свой рюкзак подальше вглубь прихожей, чтобы он не мешался на проходе, и снова надевает куртку. Антон пропихивается мимо него и отпирает им дверь, и Арсений старается загасить дрожь в запястьях — так его прошибает знакомым запахом в очередной, который уже за жизнь, раз. Они спускаются на первый этаж почти бегом, обходят шуршащего пакетами соседа, вываливаются в теплый воронежский вечер, как два подростка, закончивших, наконец, с домашкой. Только подростки не натягивают кепки так низко на глаза — хотя какие как, конечно. Антон ведет его куда-то уверенно, точно у него есть план. У Арсения плана никакого нет, и он послушно тащится следом. Пройдя сквозь две дворовые арки и вынырнув у совсем заросшего пустыря, они долго идут по узкой его тропинке и выходят в конце концов к заброшенной стройке на самой его окраине. Три с половиной кирпичных этажа, наполовину осыпавшихся от времени, выгоревших на солнце, проросших травой и красочных, как в сериалах про зомби. — Фотосессия? — с надеждой предполагает Арсений. Но Антон коротко ухмыляется, мотает головой и тянет его внутрь. Внутри обнаруживаются несколько пролетов лестницы с торчащими ржавыми прутами вместо перил, ведущих почти до самого верха. На последние пол-этажа приходится лезть уже по криво наваленным бетонным плитам, Арсений беспокоится, что Антон не сможет подтянуться в конце, но тот справляется без труда, видимо, сказывается мышечная память. Наконец они оказываются в самой высокой возможной точке — отсюда видно пустырь и крыши города, подкрашенные медленным летним закатом. — Не стой на самом краю, тебя будет видно снизу. Никого вроде нет, но на всякий случай. Арсений отступает ближе к середине крыши, откуда его точно не будет видно, и садится на валяющийся там деревянный ящик. Вокруг разбросаны окурки и пара пивных банок — очевидно, место пользуется спросом, так что им повезло, что сейчас тут пусто. — Красота? — спрашивает Антон и снимает кепку. Его вызолоченные в вечерних лучах кудри сразу разметывает ветерком. — Да, — отвечает Арсений, глядя на него. Антон мгновение смотрит на него в ответ, улыбаясь. — Тогда сиди, как сидишь. Он обходит доступный им участок крыши по периметру, внимательно вглядываясь во все стороны, как пес, обегающий свою территорию. Спасибо, хоть ногу не задирает. Покончив с этим непонятным делом, он возвращается к Арсению и усаживается рядом с его ящиком прямо на нагретый бетон. Очень близко от Арсения. — Ты почему так сел? — с подозрением спрашивает он. — Потому что на коленях стоять мне неудобно, — отвечает Антон, — но я и так дотянусь. — Чего, — начинает Арсений, но Антон подъезжает к нему на заднице поближе, ставя согнутые ноги по обе стороны от его ящика, протягивает руки и тянет за язычок молнии его ширинки. Арсений в панике перехватывает его пальцы, — ты что, с ума сошел! Антон не выдирается, оставляя ладони в его трясущихся руках, и смотрит на него — смущенно, но не отводя взгляда: — Я перебрал тысячу разных вариантов в голове, и понял, что такой будет самым надежным. Арсений не знает, что на это отвечать — пока у него получается только продолжать держать Антоновы руки в своих и хлопать глазами. Происходящее напоминает сон — может быть, он уснул в поезде по дороге в Воронеж? — Если бы я тебе что-то написал или позвал в кафе, или в бар, или что-то такое — ты бы загнался. Загнался бы? — Шаст, — бормочет Арсений, — что ты такое говоришь? — Напридумывал бы себе с три короба и ни за что не поверил в то, что я серьезно. — С три короба можно только наврать, — автоматически поправляет Арсений, — Антох… — Жуткий зануда, — Антон наклоняет голову и трется носом об его колено. У Арсения слегка темнеет в глазах, — короче, я привел тебя в место, которое было в детстве для меня — ну, важным. И вообще, в Воронеж тебя притащил. — С мамой познакомил, — едва слышно говорит Арсений. Сердце его колотится так, что он реально вот-вот свалится с ящика. — Ну, нет, ее ты уже и так знал, тут не получилось. — Если бы ты хотел меня впечатлить местом своим — ну хоть бы сказал, куда ведешь, я откуда должен был догадаться? — Я не сказал? Ну вот сейчас говорю. Арсений сглатывает. Антон смотрит на него снизу по-доброму — и так хочется поверить. Так ужасно хочется. — А почему сразу ширинка?.. — Тоже чтобы ты не думал, что я пиздострадаю. Ну, в смысле. Наоборот. Арсению, вообще-то, хотелось бы, чтобы его для начала поцеловали. Но кто его знает, что в этом сне можно, а что нельзя. — Антох, — начинает он робко. — Мне, конечно, далеко до парижского стриптиза и оргий твоих вымышленных, — говорит Антон, и глаза его блестят, — но дай мне попробовать. А? Арсений заламывает брови, так ему сейчас больно. И хорошо. И страшно. — Иди сюда, — бормочет он. Антон понимает — подается вверх, тянет его за локти к себе, врезается губами ему в губы. Вот оно. Минуты три с крыши ничего не слышно — ни летающим в небе стрижам, ни шмелям, рыщущим в цветах короставника и цикория, ни ящерицам, замершим на южной стене под последними лучами солнца. Впрочем, они и не пытаются слушать. Когда Антон отрывается от него, губы его красные, и щеки тоже — а Арсений улыбается, как сумасшедший. Антон ошибался, Арсению ничего не стоило ему поверить, потому что ничего на свете он не хотел больше, чем поверить ему. Антон снова кладет руку на его ширинку, накрывает ее своей большой ладонью с единственным сегодня колечком. — У меня не встанет. — Почему? — Волнуюсь слишком. И место тут все-таки… Так не смогу, по-моему. — Ну не встанет и не встанет, — моргает Антон, — дай попробую, я хочу. Нет, так в отель поедем, там встанет. — К маме не хочешь? — К ней потом, — Антон дорасстегивает ширинку и гладит его поверх трусов, — смотри, гигиеничный на этот раз. — Ну я долго ехал, — это, кстати, проблема, и неплохо бы как-то лучше сначала где-то — но Антон, похоже, в этом не брезглив — вытаскивает член и спокойно погружает его сразу до середины себе в рот. Арсений дергается, поднимает ноги и неловко зависает так в пространстве — как упавшее на спину насекомое — и Шаст смеется, поддевает его бедра снизу и закидывает их себе на плечи. Арсений, охнув, опирается ладонями в ящик, чтобы не упасть, и подается вперед, запрокидывая голову. Сверху на него глядит бездонное небо в редких розовых облачках — безумие. Мягкий рот ласково посасывает его член, и в этом весь Антон — заботливый. Лю… ну да. Любимый. — Хорошо? — спрашивает тот, оторвавшись на мгновение. — Да, — коротко отвечает Арсений — он не знает, что еще говорить. — Встал хуй все-таки, — удовлетворенно хмыкает Антон, — а ты говорил. Он возвращает член в рот, не дожидаясь реакции Арсения, и продолжает сосать — нежно — по-другому не назовешь, ни в чем и ничуть не походя ни на кого, кто когда-либо прежде… Впрочем, Арсений никого сейчас и не вспоминает. Он занят тем, что растекается в держащих его руках сначала в безвольное желе, а потом вновь собирается — во что-то напряженное и дрожащее. — Антон, — пытается поторопить он, и тот сжимает губы плотнее, не выпендриваясь— двигая больше языком, чем головой, но Арсению и этого оказывается более, чем достаточно, и он изгибается в его руках и стонет, когда Антон и в самый пик его не выпускает. — Я потом тоже хочу, — бесхитростно заявляет тот, заправляя член обратно в трусы и застегивая ему ширинку, — и у тебя может и получше выйдет, но в целом, оцениваю свою работу на пять звезд из пяти. — Это не я разве должен оценивать, — слабым голосом интересуется Арсений, спуская ноги с Антоновых плеч. Они, кажется, потеряли где-то все свои мышцы. — У нас как в убере, двусторонняя оценка будет, — Антон сдвигает вдруг брови обеспокоенно, — норм? Арс? — Что норм, миньет? — он нарочито выделяет мягкий знак, потому что не язвить сейчас выше его сил, слишком он беззащитен. — Пошел ты, — беззлобно отмахивается Антон, и встает на ноги, поморщившись от хруста в колене, — сука, все-таки надо было нам десять лет назад начинать. Нет! Не говори ничего. Я просто пошутил. Арсений и не думал ничего говорить — хотя десять лет назад он… Нет, нет, это неважно. Вместо ответа он смотрит на нижнюю часть тела Антона. — «Топорщатся треники», — информирует он. — «Сука, ты как это заметил вообще», — фыркает Антон, — я помню. Мне это знаешь сколько раз в личку кинули тогда. — Ну уж не меньше, чем мне. — Щас пройдет, — Антон вдавливает основание ладони себе в пах, и Арсений не особо понимает, чем это поможет, по его мнению, наоборот, усугубит ситуацию, но хозяину паха, конечно, лучше знать, — пойдем домой? Чай пить. Мама пирог испекла с абрикосами, ждала тебя весь день сегодня. — Я не люблю абрикосы. — В мамином пироге — полюбишь, — безапеляционно заявляет Антон, — вставай. У нас обширная программа на вечер. Арсений хочет спросить, придется ли ему с Антоном теперь слипнуться, но такие вопросы люди не задают, на такие вопросы они только сами себе отвечают — и, сбегая следом за Антоном по темным уже пролетам полуразрушенной лестницы, он делает именно это. Fin