Репутационные потери (18+)

— Па-ба-аам! — пропел радостным голосом Хёнджин и сдёрнул с глаз Чонина повязку. — Добро пожаловать в мою новую квартиру, альфа! Чонин поморгал, разгоняя вспышки цветных фонариков перед глазами, и чуть растерянно нахмурился, так как они почему-то не прогонялись, и только потом понял, что они ему не чудятся: прямо напротив входа в большую просторную зону отдыха стояла высокая, почти под потолок, ёлка, на которой горели настоящие фонарики. — Ух ты-ы… — протянул он, не в силах оторвать взгляд от пышной красавицы, чьи ветви источали тот самый аромат, который заставил его на входе в квартиру ревниво нахмуриться: откуда это здесь, в доме его омеги, такой яркий хвойный аромат? — Вот это да-а… Хёнджин насмешливо фыркнул и, цокнув, сказал с укоризной: — Да ты не на ёлку смотри! Ты вокруг посмотри! Я так старался всё тут обустроить для… Он остановился и замялся под пристальным взглядом Чонина, который и рад бы был кинуться оценивать красоту обстановки, но за время, проведённое сначала вдали от своего омеги, а потом в повязке, которая мешала ему смотреть на него, уже успел соскучиться по нему — такому нежному, свежему и счастливо мягкому сейчас. — Вот ведь! — Хёнджин медленно краснел под его взглядом и досадливо хмурился. — Мы с Мёном так старались, чистоту здесь наводили, всё расставляли, чтобы ты сразу всё оценил, как приехал, а ты… — А я… — Чонин обнял его и, прижавшись к его шее носом, счастливо вздохнул. — …такая скотина… Только на тебя могу смотреть… Хёнджин немного сконфуженно крякнул и неровно выдохнул, а потом произнёс просительно, почти жалобно: — Ну посмотри же, посмотри! Здесь так просторно, у меня никогда не было такого большого дома раньше! То есть квартиры, конечно, но почти как дом ведь, да? — Да… — выдохнул ему в шею Чонин. — И пахнет здесь так хорошо… — Да погоди ты! — Хёнджин попытался вырваться, но это не удалось, и он лишь нервно хихикнул. — Я тоже соскучился, тоже, я всё понимаю, мы два месяца не виделись… — Чонин глухо и обиженно заурчал, и Хёнджин заговорил быстрее, словно торопясь успеть: — Да, да, я виноват, я обещал приехать, но это всё из-за хозяев квартиры, я же говорил тебе, говорил! Они затянули с документами, а мы уже и ремонт начали, я тут крутился как белка в колесе, если бы не помощь Мисоль и отца, вообще бы ничего не успел! Я ведь для тебя старался! То есть… ну… для… — Он прикрыл глаза, потому что Чонин уже откровенно целовал ему шею и лапал задницу. — Ты меня понимаешь? Слушай, ну, правда, мы же не подростки, почему ты… так… И всё же не вырывался. Чонин слишком хорошо помнил, как это бывает, когда Хёнджин «не хочет». Между ними за время, что они были вместе, за этот год с лишним, сложились слишком хорошие отношения, чтобы он не видел, чего на самом деле хочет его омега. Хёнджин соскучился по нему — это было слишком очевидно! Видно по всему: по тому, как он смотрел, как чуть криво усмехался, как поправлял непослушные завитки на висках и шее, которые не стал обрезать только потому, что они безумно нравились Чонину, по тому, как он говорил — мягко, тепло, чуть даже заискивающе, хотя Чонин вёл себя по пути от аэропорта просто ужасно, нагло и собственнически, так как лапал его почти всю дорогу сюда, до его квартиры, несмотря на то что Хёнджин настоял быть за рулём. По тому, наконец, что лишь пытался выдираться из его рук — и ни разу не довёл это дело до конца, хотя силы в нём было едва ли не столько же, сколько в самом Чонине. Не зря же он ходил в зал и особенно любил силовые, с удовольствием присылая своему альфе видео с этих тренировок. Знал бы он, чем занимался, глядя на его гибкий сильный торс и блестящие от пота руки и шею, Чонин и как громко выстанывал его имя, кончая на постели в японской гостинице, может, не слал бы их так часто. А может, для этого и слал — кто его, этого омегу, знает… — Мне правда здесь нравится, — прошептал Чонин в алое и горячее ухо, мягко сжимая бока Хёнджина, а потом снова осторожно опустил руки на его задницу. — Очень нравится. Я мечтал здесь оказаться, клянусь, только об этом и думал. Хёнджин недовольно запыхтел и снова попробовал его оттолкнуть. — Ведёшь себя отвратительно! — сердито сказал он. — Пусти же! Знал бы — не привёз сюда! Думал, ты… — Но я же правду говорю! — Чонин вернул ладони на его бока, затем обнял крепче, впутался пальцами в шелковистые волосы на затылке омеги и упёрся лбом о его лоб. — Джини… Мой милый… Я соскучился просто невероятно, понимаешь? Я тосковал по тебе всё это время — как мы расстались в аэропорту, пока шёл к самолёту — уже скучал! А потом эти два месяца… Эти люди, их фальшивые улыбки, их речь — такая чужая, так раздражает… — Он порывисто вздохнул и невольно прислушался: сердце Хёнджин билось гулко и чуть неровно, и это отчего-то было томительно приятно. — Они сделали всё, о чём мы попросили, они столько всего для нас приготовили — лишь бы умаслить и забыть прошлое, но я… Я мог думать только о тебе. Даже там. Именно там. — Ты разговаривал… — Хёнджин умолк нерешительно. — Нет, — мотнул головой Чонин. — Хирохито, говорят, сбежал в Штаты, потерял всё и… — Нет, — дрогнув голосом, перебил его Хёнджин и поёжился, прижимаясь к нему плотнее. — Я не о нём. Твой отец… Он не приезжал? Вы не виделись? — Нет, — чуть помедлив, ответил Чонин. Мысль об отце болезненно толкнулась в сердце, оно заныло, как обычно. — Нет, не виделись. Он прислал представителей от головного, но сам не явился. Вся слава от подписания этого шикарного контракта по праву моя. — Он горько усмехнулся и, тяжело вздохнув, лёг головой на плечо Хёнджина. — Отдохнуть хочу. И обо всём забыть… хотя бы ненадолго. — Поживёшь здесь? Это прозвучало тихо и робко, но сердце Чонина сделало кульбит и забилось радостно и гулко, а сам он рвано вздохнул и тихо и счастливо засмеялся. Хёнджин неожиданно обнял его за плечи и чуть толкнул, чтобы он поднял голову. Заглянул в глаза своими полумесяцами и прошептал почти в губы: — Только у меня нет гостевой комнаты, альфа… Придётся спать вместе… Справишься?.. Поцелуй был долгим, сладким и тягучим, как мёд. Они покусывали и сосали друг другу губы, тискались налитыми истомой пальцами, постанывали и рычали чудным ансамблем — Хёнджин чуть выше, нежнее, Чонин — ниже и бархатнее. Им было хорошо, так хорошо! Но когда Чонин прижал своего Джини к стене и стал страстно вылизывать ему шею, тот внезапно воспротивился: — Нет, эй! э-эйх-ээй! Погоди, погоди… не сейчас… Сначала душ, ты ведь летел… Да и вообще… — Чёрт с ним, — жарко прошептал Чонин и сжал его в объятиях сильнее, присасываясь к нежной коже чуть выше изящной ключицы. — Хочу тебя… — Я т-тоже… тоже скучал… — заполошно дыша и содрогаясь под его жадными пальцами, ощупывавшими нагло и уже совершенно откровенно его тело. — Но всё же… В душ, Нини… Давай… Х-хочешь… ах!.. Постой, ну… Хочешь, спинку потру, а… а? Чонин оторвался от него и заглянул в мерцающие от возбуждения искорками тёмные полумесяцы. Потянул воздух и едва не зарычал от наслаждения: роза томилась в яблочной сладости, истекала соками… Он снова жарко поцеловал приоткрытые горячие губы Хёнджина и прошептал ему прямо в ухо: — Только если так, Джини… Только вместе с тобой… — Иди, иди, — забормотал, слабо отталкивая его Хёнджин, — я принесу домашнее… у меня есть, есть… иди… Чонин довольно ухмыльнулся и отступил. Внутри всё потягивало острыми нитями возбуждения, член слегка ломило, но теперь Чонин умел ждать. О, этому искусству трепетный, но вполне себе твёрдый в своих принципах Хван Хёнджин обучил его за этот год очень неплохо. Сузив глаза от этой мысли, он снова усмехнулся и глянул на омегу, который всё ещё рвано дышал, тяжко опираясь на стену. — Так я буду тебя ждать, Джини, — тихо и хрипловато сказал он. — Очень ждать. — Иди уже… Чонин едва не мурлыкнул от удовольствия: в голосе Хёнджина не было раздражения или недовольства — лишь сладкая обречённость, та самая, которая нежным кисловатым соком отражалась в его аромате. Развернувшись, он неторопливо пошёл к двери в ванную комнату. В душе, однако, действовал он быстро и чётко. Он на самом деле чувствовал необходимость тщательно вымыться, смыть с себя запах людного аэропорта, суету с чемоданами, вычистить ароматы людей, которые невольно тёрлись рядом с ним, пока он ехал, летел и снова ехал к своему Джини. Тот настоял на том, чтобы приехать в аэропорт и встретить его. Вообще Чонин был против: отчего-то вдруг с внутренней неприязнью он отчетливо представил, как будут пялиться на него его коллеги, с которыми он летал в Японию, как будут они шушукаться о том, как посвежел, похорошел бывший секретарь босса, как ему идёт великолепное зимнее пальто — самый первый серьёзный подарок Чонина, который Хёнджин принял смело, не попытавшись отказаться, как это было со многим другим. Чонин и сейчас довольно улыбался, когда вспоминал, как подарил его. Сразу, как раскрыл пакет и достал, Хёнджин прижался лицом к ворсистой ткани и тихо заурчал от восторга. — Как ты узнал? — тихо спросил он, потираясь щеками о подарок. — Кто? Папка сказал? — Конечно, — тут же сдался Чонин, — но только после многодневных попыток подкупа и пыток. — Мм… Ты попробуй, как приятно… — Хёнджин накрыл лицо мягкой тёплой тканью и тихо засмеялся. Чонин не мог — просто не мог не воспользоваться этим! Он подошёл сзади, обнял его и точно так же опустил своё лицо в сгиб его плеча, сладострастно вдыхая чистый и нежный аромат любимого. — Приятно другое, — проурчал он, — совсем другое, Джини… Тот нежный и страстный одновременно секс, который после этого подарил ему Хёнджин, потом Чонин называл «давай как тогда, ну, за пальто» — и они оба смеялись и краснели, как малые дети, вспоминая, каково это было… И сейчас, быстро обтираясь душистым гелем, Чонин блаженно прикрывал глаза, надеясь, что и сегодня, в честь встречи после долгой разлуки, ему перепадёт «как за пальто». И не прогадал. Правда, Хёнджин пришёл к нему в одежде и вроде как на самом деле — только чтобы принести чистое и полотенце. Но Чонин успел схватить его за руку прежде, чем он, чуть потоптавшись, дёрнулся было на выход. — А спинку потереть? — низким, мягким голосом спросил он. — Ты же обещал! — Я пошутил, — смущённо попытался отбрыкаться Хёнджин, — куда я тут… — Нет, не пошутил. Чонин потянул его на себя, и он испуганно заквохтал: — Подожди, чего ты! Я же одет! Чонин шагнул к нему из-за загородки и дёрнул на себя, вжимая в своё мокрое тело. — Это упущение мы сейчас исправим. — И потянул с него футболку. — Ты всего меня намочил! — возмутился Хёнджин, однако руки у него уже были подняты, так что футболку снять было легко. — Вот пристал… Сам не может, что ли? Спинку… Куда?! — А что, в штанах под душ пойдёшь? — А боксеры?! — Так намочишь — других нет, ты же только мне принёс… Он подхватил обнажённого и насупившегося омегу под бёдра, приподнял и втащил под душ. Поставил на пол и тут же прижал к стеклянной загородке спиной, начиная водить носом по теперь ничем не прикрытой шее, а руками — по бёдрам и талии. — Что ты делаешь? — пролепетал Хёнджин, стискивая пальцами ему плечи. — Нини… Нин… Что ты… Ммм… Целовать его такого — растерянного, словно он на самом деле думал, что его тащат спинку тереть, трепещущего от возбуждения, — было просто невероятно вкусно и приятно. Губы Хёнджина — о них Чонин мечтал каждый вечер, засыпая в своей холодной постели в японском отеле, и каждое утро, яростно дроча в душе. Он сунулся рукой Хёнджину между ног, накрывая наливающуюся силой плоть, и стал потирать и мять, а сам тёрся о его бедро своим членом, звенящим от сладкой тяги. — Мой нежный, — шептал он, покусывая ухо откинувшегося на перегородку и томно постанывающего под его телом омеги, — мой прекрасный, ангел мой, я так скучал, так… скучал… — Желание дурманило ему голову, перекрывало дыхание, так что он долго не выдержал — развернул Хёнджина спиной к себе и надавил, заставляя упереться руками о влажное туманное стекло. — Джини… Хороший мой… Хочу тебя сейчас, прямо… так… — Да… Да, аль… фа… — Это вышло у Хёнджина со всхлипом в конце, он прижался щекой к стеклу и выгнулся, подставляясь… И вдруг что-то словно звякнуло у Чонина в голове: это было… такое с ними уже было когда-то… Вода, падающая на спину Хёнджина и стекающая блестящими струйками, его обнажённые мокрые бёдра под пальцами и стоны, отражающиеся от влажных стен… Да, это было тогда, в их первый раз. Но тогда Хёнджин ничего не соображал, сжигаемый жаром искусственной течки, а сейчас… Чонин потянул его на себя, прижался грудью к сего спине, обнял двумя руками, как самое ценное, что у него было, и проговорил срывающимся голосом: — Скажи, что хочешь меня тоже! Скажи, Джини… Мне это важно!.. — Хочу, да, хочу! — страстно отозвался Хёнджин. — Скучал так, что… что… Я тоже так скучал по тебе, Нини!.. Не теряя больше ни мгновения, Чонин снова нагнул его, развёл ему половинки и зарычал, увидев жирно блестевшую смазкой дырочку. Он тут же опустился на колени и припал к ней, всасываясь. Хёнджин вскрикнул дико и жалобно застонал, потому что Чонин не удержался и прикусил ему половинку, пока пробовал пальцами сочное, горячее и податливо мокрое нутро. А потом снова припал к истекающему ещё больше смазкой входу и стал вылизывать его — жадно, захлёбываясь, упиваясь вкусом и тем, что слышал: как Хёнджин стонет его имя, зовёт его, умоляет пощадить и — взять, взять, взять уже! И вдруг снова сладко и высоко: — О-о, ещё, ещё, вот та-а-ак!.. — Ты сам не знаешь, чего хочешь, омега, — торжествующе прорычал Чонин, встал на ноги и, раздвинув половинки шире, вошёл в Хёнджина. Сразу весь, глубоко, так, что голова от восторга закружилась — и в ушах зазвенел томный долгий вскрик нанизанного на него теперь любовника — любимого… обожаемого… самого желанного омеги на свете! Чонин навалился на спину Хёнджину, обхватил его и стал быстро долбить, чувствуя, что на самой грани, что по лезвию ходит, — и упиваясь этим ощущением. Кончил быстро, на долгую пытку удовольствием сил не хватило: всё-таки у него не было ничего два месяца. Но всё же успел вынуть и с тайным удовольствием увидеть, как заливает густая жемчужная влага розово-белые обожаемые половинки. А потом он растёр своё семя по заднице тяжело дышащего и чуть постанывающего омеги. — Мой, — прошептал Чонин удовлетворённо, чувствуя себя победителем. — Ты только мой. И так будет всегда. Хёнджин отозвался недовольным стоном, выпрямился и устало присел на высокий бортик, опираясь на него руками. Он откинул голову на стену и проворчал: — Я слишком стар для таких вот страстей, Ян Чонин. Моя поясница разламывается, ты тяжёлый, как кабанчик! Чем там тебя в этой твоей Японии только кормили. — И он, потирая талию, выгнулся и потянулся с долгим жалобным стоном. Член Чонина снова стал наливаться жаждой от этого вида, но он понимал, что второго захода сейчас не получит. Однако… Омега же ещё не кончил, верно? Он быстро опустился на колени и проворно, пока Хёнджин не сообразил, развёл ему ноги и сунулся между ними. — Ты чего… — пробормотал Хёнджин и упёрся ему в плечи. — Не… Не надо, это… необяза…а… ах-хаа-а!.. Иногда необязательное является самым необходимым и ценится больше всего — Чонин как хороший бизнесмен это прекрасно знал и никогда не упускал такой возможности. Он брал глубоко, но не спешил — ласкал, а не пытался поскорее удовлетворить. Хёнджин стонал теперь ниже, слаще, выдыхал со звучными всхлипами, когда Чонин ускорялся, и тискал ему мокрые волосы, когда он замедлялся, чтобы растянуть удовольствие и подразнить. — Давай же! — наконец, не выдержал он. — Кончить хочу! Нини! Пожалуйста! — Да, моя прелесть, — коварно улыбнулся Чонин, но лишь выпрямился и впился губами в его губы, притянув его голову к себе. — Мм… такой вкусный. — И он, пользуясь замешательством омеги, широко и мокро лизнул его в щёку, пойдя языком по родинке, которая снилась ему и томила его всё это время. — Мм… Обожаю… — Ну же! — Хёнджин хмурил влажные бровки и сердито поджимал губ. — Хочу, хочу! Так нечестно! — И он, ухватив Чонина за волосы на макушке, притянул его лицом к своему паху. А когда тот послушно насадился, выгнулся и сладострастно застонал: — Да-а-а… вот та-ак… ещё… Возьми… глубже, альфа, глуб… Да-а-а… Чонин сосал ему с наслаждением, сминал его бёдра, ласкал яйца и шовчик — и снова возвращался к члену, чтобы помочь себе довести омегу до финала. И финал этот был бурным, страстным: Хёнджин грубо оттянул его за волосы и, продолжая удерживать, перехватил, несколько раз провёл и кончил ему на лицо, а потом с явным наслаждением размазал по нему своё ароматное семя. — Мой! — хрипло выдохнул он, склоняясь к покорно принимающему эту его дерзость альфе. — Слышишь, Ян Чонин? Ты мой, мой! — И впился ему в покрытые собственной влагой губы яростным, почти жестоким поцелуем. Но только этот поцелуй стал французским, как они оба услышали звук открывающейся двери, и тут же звонкий детский голос закричал на всю квартиру: — Дядь Чонин! Дядь Чони-и-ин! Ты приехал? Дядь Чони-и-ин! Синхронно вытаращив друг на друга глаза, они на миг замерли, а потом, стукнувшись лбами, засуетились, поднялись и стали судорожно оглядываться в поисках одежды. — Чёрт, чёрт, моя вся мокрая! — с отчаянием прошептал Хёнджин. — Даже трусы намочил, хренов кобель! — Погоди, погоди, — торопливо, вполголоса забормотал Чонин, — ты это… Ты давай надевай то, что мне принёс, и выходи, скажи, что только зашёл мне одежду дать, а потом сразу это… — Ясно! — Хёнджин уже был в боксерах, очевидно, поняв всё с полуслова. — Да отойди ты! — Он оттолкнул попавшего ему под руку Чонина, высунувшегося из-за перегородки. — Включи душ сильнее! Эта возня… — Джини! — Это был уже голос Хван Хёнбина. — Сынок? Мы… Вот ты где? Чонин выглянул из-за перегородки и увидел, что ванная пуста, лишь дверь оказалась не до конца прикрытой, так что в щель засквозило холодком. — А… Мы… Мы помешали?.. — В голосе Хёнбина звучала добрая насмешка. — А? А… Н-нет, нет, — услышал Чонин хрипловатый и ужасно, палевно неуверенный голос Хёнджина. — Нет, чему там… Чонин вот только приехал, пошёл в душ с этой… с дороги… — Он ещё и чуть задыхался, так как всё никак не мог, видимо, прийти в себя. — А Сонмён… — Стоять! Спокойно… — Неожиданно голос Хёнбина стал тише и более сердитым. — Куда ты в таком виде собрался? Сыну точно пока рано знать, что именно у взрослых альфы и омеги называется «пошёл в душ». Так что давай-ка в свою комнату, переоденься в то, что тебе по размеру и имеет высокий ворот, чтобы прикрыть то безобразие, которое оставил тебе… господин Ян Чонин! — Последние три слова были произнесены громче и явно были нацелена не на аудиторию, состоявшую из одного от стыда сгорающего омеги. Чонин испуганно занырнул снова под душ и только там, закрыв глаза, тихо засмеялся. Всё хорошо… Всё так хорошо, что пугает даже вот это — то, что родичи пришли и помешали… Хотя нет! Чонин удовлетворённо провёл по волосам и запрокинул голову. Ничему они не помешали. А всё остальное, чего так хотелось, он получит уже сегодня ночью. Ну, да, до этого ещё многое придётся сделать: немного покраснеть перед родителями Джини, так как его папа точно не оставит без внимания их прокол с ванной. Потом надо будет помочь его отцу с мясом, а ещё — поиграть с Сонмёном, который на самом деле очень его ждал. И не то чтобы бескорыстно, конечно, но всё равно приятно. Чонин, кстати, и сам ещё не пробовал запускать ту машинку на управлении, которую привёз мальчику из Японии и которая, по его мнению, должна была окончательно пленить сердце телёночка, к папке которого он очень усердно подбирался. А ещё… Его сердце сладко и тревожно забилось. А ещё этой праздничной ночью он сделает Хёнджину предложение. Вернее, попросит у его родителей его руки. Почему-то ему захотелось именно так — официально, серьёзно, по-настоящему. Ему казалось, что это оценят правильно и по достоинству. У Хёнджина в судьбе слишком многое сложилось не так, как хотят обычно родители для своего обожаемого чада. И если Чонин внесёт кое-какие правки в это, если покажет, что уважает и ценит омегу и его родителей — что же, разве он не может рассчитывать на бонусы? И кольцо — то, которое он с таким тщанием выбирал Хёнджину в лучшем ювелирном магазине Токио, — оно точно должно подойти. И понравиться. Потому что бриллиант, которым оно украшено, сияет так же ярко, как глаза у Хёнджина, когда он смотрит на Чонина. А значит — всё должно у них получиться.