Репутационные потери (18+)

— Ну? И к чему это всё? — холодно спросил отец, меряя их с Хёнджином ледяным взглядом с середины зала — пустого, так как они выкупили его на три часа полностью. — Ты опоздал, — поднялся ему навстречу Чонин, жестом не давая Хёнджину подняться. — Это невежливо, как и твоё замечание. А не ты ли говорил, что вежливость важна в любой ситуации. Особенно… — Он сузил глаза, скрещивая взгляд со взглядом уже приблизившегося отца с почти слышимым скрежетом. — …когда речь идёт о сложных переговорах. Ян Хонмун мерил их тяжёлым взглядом, не спеша садиться, а потом решительно обратился к Хёнджину: — Я планировал здесь встречу со своим сыном, господин Хван. Понимаю, что и с вами у нас есть, что обсудить, сейчас ваше присутствие считаю крайне неуместным, поэтому… Чонин резко вдохнул, собираясь оборвать отца, но Хёнджин его опередил: — Прошу прощения, Председатель Ян. — Он поднялся, несмотря на короткий протестующий взмах Чонина, и продолжил негромко, но твёрдо, хотя и опустив глаза: — Меня сюда пригласил директор Ян, это точно не было моей инициативой, как вы наверняка понимаете… — А теперь я прошу вас уйти! — оборвал его отец, нахмурившись и сделав голос металлическим. Хёнджин поднял на него взгляд и чуть склонил голову в вежливом поклоне. — Я тут же уйду, если господин директор станет на этом настаивать. И у Чонина, и у его отца глаза полезли на лоб от той безупречной вежливости, которой дышало это открытое неповиновение со стороны человека, от которого его меньше всего стоило, наверно, ожидать. Между тем Хёнджин перевёл взгляд на восторженно выдыхающего Чонина и приподнял бровь. — Нет, — тут же отозвался тот, — никуда ты не пойдёшь. — Чонин твёрдо посмотрел в пышущее едва сдерживаемым гневом лицо старшего альфы. — А если ты будешь настаивать, отец, я уйду вместе с ним. Ян Хонмун всегда был чутким человеком — отлично понимал, когда положение складывалось не в его пользу. Поэтому он досадливо шикнул, смерил Хёнджина злобным взглядом и сел в кресло. — Воды, — сквозь зубы приказал он тут же угодливо вставшему рядом официанту. — И стейк. Как я люблю. — Сию минуту, — вежливо улыбнулся официант и с готовностью посмотрел на Чонина, определив в нём «хозяина». Чонин кинул взгляд на Хёнджина, но тот покачал головой. — Мне тоже стейк, — сказал Чонин, — средней прожарки. И Айс-американо. — Он уловил боковым зрением, как чуть встрепенулся Хёнджин и добавил: — Два айс-американо. И пирожное «Маки». — Сию минуту. Повторим заказ? Пока официант повторял, Чонин снова посмотрел на своего омегу и увидел, что тот немного покраснел: видимо, его смутило то, что Чонин так открыто показал, что знает название его любимого пирожного. Да, Чонин знал, и не Хёнджин ему об этом сказал, а как-то невзначай упомянул Кан Тэджун в разговоре с самим Хёнджином, а Чонин нагло подслушал. Было это на заре их знакомства, и вот надо же — пригодилось. Чонин знал, что в этом ресторане пирожное «Маки» считалось самым вкусным в Сеуле, так что — как он мог не заказать? Он тревожно вдохнул, стараясь сделать это незаметно, и с облегчением почувствовал лишь лёгкую, стеснительную яблочную кислинку. Не злится — просто немного удивлён и смущён. — Как мило, — язвительно сказал отец. — Я начинаю понимать, что происходит. Кажется, ты всё-таки снова повёлся, да, сынок? Да подсел покруче прежнего? — Сейчас мы обсуждаем не меня и не мою личную жизнь, — твёрдо возразил Чонин, — так что давай строго по делу. — Начинай, — усмехнувшись, кивнул Ян Хонмун. — Мы здесь, чтобы обсудить твою судьбу в компании? Так она решена: ты уволен, на твоё место открыт набор, мы платим хорошему агентству по найму, чтобы они нашли нам толкового руководителя, которому важна будет компания, а не… Он распалялся всю свою короткую речь, так что сейчас просто пылал праведным гневом. Видимо, потому, что сын не выказал ни удивления, ни расстройства. — А не что? — спросил Чонин. — Не честь и достоинство работника этой компании? Не жизнь и здоровье человека, который столько успел сделать для этой компании? Ты об этом? Отец смотрел перед собой, его ноздри гневно раздувались, а руки сжимались на подлокотниках кресла. — Мы все здесь знаем о том, как на самом деле обстоят дела, — негромко продолжил Чонин. — В этот раз вы заигрались всерьёз, отец. Хирохито не зря не имел никогда дел с рядовыми сотрудниками компании, а всегда требовал задницу младших альф из семьи владельца. Он понимал, что любой человек, кто кровно не заинтересован в семейном бизнесе, может наплевать на все договорённости и заявить на него, послать к чёрту все деньги, которыми его попытаются заткнуть, и упечь всех участников этого кринжа надолго! Уж я не знаю, чем ты его взял и как уговаривал… — Он виноват, — сдавленно выговорил вдруг отец, и его взгляд медленно переместился на Хёнджина. — Всё он. Это не я… То есть я знал, что ты ни за что не согласишься, я предлагал ему Канджуна, предлагал Минхо, но он упёрся: или ты, или он. Тебя было не обмануть. А он… — Хонмун скрипнул челюстью и выплюнул: — …мог бы и потерпеть, природа позволяет! Хёнджин побледнел, выпрямился в кресле, но сказать ничего не успел. — Ты ведёшь себя как мерзавец, отец, — хрипло, едва сдерживая бешеный рык, сказал Чонин. — А ты ведёшь себя как идиот! — неожиданно крикнул, взвиваясь на месте отец. Лицо его налилось кровью, глаза стали бешеными, и он изо всех сил хрястнул кулаком по столу. — Ты слышишь себя? Ты себя видишь?! Ты всё ещё осознаёшь себя, Ян Чонин?! Ты понимаешь, что именно он сделал с тобой — что делает с тобой прямо сейчас! Ради него, ради его задницы ты готов порвать со своей семьёй, отказаться от всего, что составляло смысл твоей жизни — от денег, от работы, от дела своей жизни! Опомнись! Очнись, сынок! История повторяется: этот омега — второй Анхён! Ты и сам не понимаешь, ты думаешь, что встретил хорошего, доброго человека, ты доверяешь ему, думаешь, что он — твоя награда за всё, а получаешь плевок в морду! Он предаст тебя, если ещё не предал, он наверняка уже вовсю тебя использует, ты не слышишь его аромат — а я чую, чую! Его аромат уже в твоём! Он уже смешал их, он уже травит тебя! — Он склонился к бледному, как мел, Хёнджину и впился взглядом в него. — Ты! Я вижу таких, как ты, насквозь, мерзавец! Он резко замахнулся, Хёнджин зажмурился, но Чонин крепко перехватил руку отца и с силой оттолкнул его, так, что тот снова упал в кресло. — Замолчи! — придушенно шепнул Чонин. Он едва справлялся с диким желанием кинуться на старика, вжать его в стену и бить, бить, чтобы заткнулся, чтобы не смел, не смел о его омеге — так! — Заткнись, или я не отвечаю за себя! — Не отвечаешь! — хрипло крикнул ему отец, скалясь. — Я так и говорю: ты уже не отвечаешь за себя! Посмотри, посмотри на него! Я обещал ему многое, чтобы он оставил тебя, я ведь всё видел, всё! Как ты пьяным орал, что он тебя травит, как сопли пускал, отираясь тогда в его кресле, тёрся, как шелудивый кот, выискивая его запах! Чонин застыл в ужасе, не веря своим ушам, и отец понял, что задел, что смог достучаться. — Да, да! Я видел запись, видел, как ты просил его быть с тобой, как называл то Анхёном, то Хёнджином — ты и сам не видел между ними разницы! А потом ты жрал его глазами, трахал его взглядом — так же, как было тогда, с тем уродом, который поимел нас обоих! — Это неправда! — дрогнул в навалившейся на них на пару мгновений тишине голос Хёнджина. — То, что вы говорите, неправда, Председатель Ян! Я люблю вашего сына, но я никогда не буду с ним, если это лишит его того, что он заслуживает! Я никогда не использовал запах, он бы и не узнал его, если бы не течка, которую вызвали по вашему поручению! — Они с Хонмуном смотрели друг на друга, тяжело дыша, словно пытались сломать друг друга этими взглядами. — Неправда, — шепнул Хёнджин, начиная задыхаться, — я никогда бы… ни за что… — Омеги! — прорычал Хонмун. — Все, все они такие! Не верь ему, сынок, не верь! Я думал, что ты усвоишь урок так, как я усвоил. Но ты слабак! Твой красавчик знает, что ты пёхал эту суку Минсук всё это время? Что она легко заменила его и в офисе — ты ведь говорил мне, говорил! — и в твоей постели? Знает? Знаешь? — И он снова уставился на Хёнджина. — Знаю! — с мучительным вздохом выговорил тот. — Всё я знаю. И почему она к нему полезла — тоже знаю. Чонин застыл на миг, а потом медленно повернулся к нему. — Что? Хёнджин кинул на него затравленный взгляд и заговорил тихо и торопливо: — Я не говорил тебе, но она приходила ко мне. Ещё до того, как ты пришёл. На коленях стояла, прощения просила, умоляла на неё не заявлять. Это она подмешала мне катализатор, а твой отец ей это приказал сделать. Ян Хонмун зарычал, но Чонин грохнул по столу кулаком. — Замолчи, отец! Джинни? Что… — У него перехватило дыхание от невнятного, мучительного страха. — Что она тебе сказала? — Что её послали в наш офис, чтобы она втёрлась в доверие ко мне. Только для этого. Ну, и шпионить. — Он кинул болезненный взгляд на Хонмуна, но тот лишь ел его полными ненависти глазами и молчал. — Она сказала, что влюбилась в тебя, Чонин. Хонмун коротко и зло выругался, но Чонин повелительно кивнул: продолжай. И Хёнджин продолжил: — Я не собирался рассказывать тебе, но сейчас… — Говори! — приказал Чонин, чувствуя, как закипает у него всё внутри горькой чёрной пеной. — Всё говори, раз не смог сказать вчера. Хёнджин рвано вздохнул и проговорил: — Она влюбилась и решила попробовать с тобой всерьёз. А ты не давался. Сказала, что было пару раз, но ты был холоден. Она разозлилась, потому что Председатель Ян сказал, что ты в меня… влюблён… Поэтому и пошла на это. Ну, со мной. Чтобы отомстить мне за всё. — Сука! — с отчаянием прорычал отец. — Какая же сука! И ты можешь верить кому-то после этого, Ян Чонин? Ты всё ещё можешь кому-то верить? Я подобрал её, суку безродную, почти нищей, дал ей всё, попросил о малости — и что она сделала? Она тебя соблазнила, она мне изменила, тварь! Тварь! Одно слово — омега! Гони! Гони их всех от себя! Трахай — и гони нахер! — Замолчи, отец. — Чонин встал, налил себе воды и выпил залпом, чтобы хотя бы немного приглушить пожар, что бушевал у него внутри. Снова сел и выпрямил спину, глядя прямо перед собой, мимо обоих своих несчастных собеседников. — Всё это не имеет сейчас никакого значения. Я напоминаю: мы собрались, чтобы обсудить дела твоей компании, отец. И они таковы: японцы согласны на контракт, но тебе нужна стоящая команда, которая начнёт работу с самого начала. Они чувствуют себя виноватыми, а дальше всё пойдёт по возрастающей, так как сейчас у них там с Хирохито всплывает всё больше херни. И лучше, чем я, руководителя для этой работы тебе не найти. Поэтому первое: ты затыкаешь своё эго и оставляешь меня и мой офис в покое. Я отчитываюсь по минимуму, пока проект не будет полностью готов, так как доказал уже, что могу руководить проектами такого масштаба. — У тебя будет работать мой человек, и тогда ты можешь вообще не отчитываться, — хрипло проговорил отец, глядя в сторону. — Нет, никакого надзора, только полное доверие, — отрезал Чонин. — Если ты думаешь, что, уволив меня, всерьёз пошатнёшь качество моей жизни, — да, ты прав. На короткое время. Но у меня есть деньги, отец. Как минимум фонд, который я просто могу взять под своё руководство, и ты не сможешь мне помешать. — Ишь, чего захотел! — прошипел отец. — Сопляк! — Тогда оставь меня в покое и займись «Веткой» и китайцами. Они ведь, если у нас накроется японское направление, получат преимущество и сдерут с тебя три шкуры, они не упустят своей выгоды! — Дальше! — раздражённо буркнул отец. — Что ещё? — Ты сейчас извинишься перед Хёнджином, — твёрдо сказал Чонин и в ответ на бешеный взгляд отца продолжил: — Если ты хочешь иметь со мной отношения как отец с сыном, ты сделаешь это. Потому что Хван Хёнджин — мой омега. Я не смогу быть тебе сыном, если ты не будешь иметь права прямо смотреть в глаза моему любимому человеку. — Чонин, не надо, — болезненно хмурясь, едва слышно сказал Хёнджин. — Это не… — Я перебьюсь без отношений с тобой, — процедил сквозь зубы отец, — раз ты можешь вот так легко отказаться от них из-за какого-то смазливого личика. — Я отказываюсь не из-за личика, отец, — твёрдо, раздувая ноздри от гнева, сказал Чонин, — а потому, что не смогу уважать тебя — уважать человека, который оказался способен так обращаться с моим любимым, но не способен расчуять подлость такого обращения, даже когда её поднесли ему к носу. — Ах, ты ж сопляк! — рявкнул Хонмун. — Как смеешь так со мной! Ты! — Я взрослый и самостоятельный человек, — негромко и с горечью сказал Чонин, — причём неплохо воспитанный. Воспитанный человеком, в котором привык видеть образец для подражания, одобрения которого так искал всегда! Сам понимаешь: разочарование в таком человеке будет слишком болезненным, чтобы продолжать с ним общение. Мы остаёмся в рамках начальник — подчинённый, и, пока ты не признаешь свою вину перед моим омегой, я не стану тебе снова сыном, отец. — Этот красавчик бросит тебя через месяц, через год, через пять лет — что делать будешь? — глухо, глядя на них исподлобья, спросил Хонмун. — Он же пользованный, с прицепом, а знаешь, как он у него появился? Рассказать?.. Чонин резко встал и, схватив снова тяжело задышавшего Хёнджина за руку, дёрнул его вверх, заставляя подняться. — Мы уходим, Председатель Ян, — прямо глядя в глаза старшему альфе, сказал он. — Я вернусь на работу в понедельник. Будем считать, что побывал в отпуске. Прошу не беспокоить меня в нерабочее время и согласовывать со мной даты проверок, которые вы будете осуществлять, пока я работаю над проектом. И да — в моём офисе будут кадровые перестановки, и теперь я не буду больше запрашивать на них у вас разрешения. Даже формального. Он перевёл дыхание, ожидая возражений, но отец лишь смотрел пристально, чуть щурясь, и молчал. Чонин украдкой кинул быстрый взгляд на Хёнджина — тот тоже смотрел только на него. Недоверчиво, кажется, растерянно. Изумлённо. — Кроме того, — продолжил Чонин, — я разрываю все договорённости с родителями Мин Нати. Объясняйтесь с ними сами. Как вы там говорили? Расхлёбывать должен тот, кто кашу заварил. Кстати, просто для справки: господин Хван увольняется по собственному желанию. Компания выплатит ему максимальное выходное пособие, пособие за неиспользованный отпуск в двойном размере и компенсацию морального ущерба в сумме, о которой он уведомит нас чуть позже. И на этом все ваши счёты с ним считаем законченными навсегда. Он уже развернулся, чтобы уходить, но, чуть помедлив, повернулся обратно. — И добрый совет, Председатель Ян: вы всегда очень опасались того, что так любили называть «репутационными потерями». Я признаю, что доставлял их и вам, и компании многократно в течение своей незадачливой жизни. Но делал я это нечаянно, по молодости и по тупости. Так вот. Если что-то из того, о чём мы сегодня с вами так удачно договорились, вдруг начнёт идти не так по вашей вине или с вашего одобрения, то вы узнаете, что бывает когда репутацию подрывают осознанно и намеренно. Если вы понимаете, о чём я. Он крепко держал Хёнджина за руку, пока шёл по проходу между столиками. Он держал спину прямо, а голову гордо поднятой, хотя душа ныла от священного ужаса, разрываемая сомнениями, а сердце билось гулко и больно. Он дошёл до своей машины и галантно открыл перед омегой переднюю дверь. Но тот остался стоять рядом, смотря на него пристально, с непонятным чувством. — Что? — спросил Чонин, чувствуя, как его захватывает невнятное смятение. — Я не прав? Вот скажи — я не прав? — Не знаю, — тихо отозвался Хёнджин. — Я бы так не смог. — И что теперь? — сорванно выговорил Чонин. — Хочешь уйти? Не хочешь связываться с моей семейкой и проблемами, которые… Хёнджин шагнул к нему, крепко взял за отвороты пальто и, резко развернув, впечатал спиной в бок «Мерседеса». Чонина захватило волной терпкой розы, он дрогнул носом и обхватил Хёнджина за талию. Лицо омеги было близко… так близко! — Я омега, — тихо сказал Хёнджин, — но я не трус. А ты сегодня напугал меня: я не привык видеть тебя таким отчаянно решительным и мудрым, Чонин. Это был разрыв шаблона. И жёсткий. Я взрослый человек, у меня ребёнок, и я могу за себя постоять, могу! А ты сегодня закрыл меня собой, как будто защищал своего ребёнка. Ты заставил меня гордиться тобой, Ян Чонин. — Он почти касался своими губами губ замершего с отчаянно колотящимся сердцем Чонина. — Гордиться — и хотеть тебя. Хотеть тебя себе. Не думаю, что должен отпускать тебя, альфа. Тем более, что ты больше не обручён. Смелый, гордый, красивый, сексуальный… — Голос его упал до шёпота. — И задница у тебя зачётная, я же помню. Так что можно тебя обольстить и… Чонин обхватил его затылок и прижался к его губам. Целовал крепко, не жалея, кусал сочные губы омеги и тискал его — нагло, на глазах у всех, сходя с ума от того, что может, что имеет право это делать. И вдруг почувствовал, как крепкие пальцы, пробравшись к нему под пальто, сжали ему член. Он ухнул и вытаращил глаза на отстранившегося от него тут же Хёнджина. Тот сузил глаза и тихо, едва слышно, сказал: — Но позволь и тебе дать добрый совет. Вернее, дружеское предупреждение. Если я узнаю, что ты приблизил к себе кого-то вроде чудесной девочки Ли Минсук — кого-то, кто хочет погреть твой член у себя во рту, — то я тебе же его и приготовлю на классический английский завтрак. То есть вместе с яйцами. Если ты понимаешь, о чём я. — Понима-а-аю… — выговорил Чонин, глядя на него потрясёнными и совершенно восторженными глазами. — Что ты понимаешь? — ласково улыбнулся Хёнджин и мягким движением убрал ему прядь волос за ухо, а потом потрепал по подбородку. — М? Что ты понимаешь, милый? — Что это такое — разрыв шаблона. Я… я не помню, говорил уже тебе это или нет, но я люблю тебя, Хван Хёнджин. Я просто безумно тебя люблю.