Жестокая взаимность

«Откровенность хороша тогда, когда она взаимна». Али Апшерони ***       С помощью сеньоры де Сагредо Лале продолжила свою тайную художественную деятельность уже в Эдирне. Это было рискованно, но султанша не хотела становиться заложницей страхов, а творчество и собственные успехи в любимом деле давали ей глоток свободы и необходимую уверенность.       Поправив золотое украшение в причёске, Лале подошла к большому зеркалу, любуясь собой. Прекрасное алое платье было довольно открытым, на грани приличий, но сегодня ей хотелось немного раскованности после строгих одеяний траура. Султанша порядком устала от рамок, в которые её раз за разом загоняла жизнь. Отражение показывало ей ослепительную молодую красавицу, вот только в глазах её залегла холодность и печаль. Ей уже никогда не быть прежней…       Лале размышляла о сбежавшей с Кемалем Нурай, о собирающихся в поход друзьях и в частности о Владе, намеревающемся после похода вернуться в Валахию, дабы занять свой законный господарский престол; о болеющем дяде Мураде… и о Мехмеде. Из-за того, что султан был прикован к постели, подготовка масштабного похода практически целиком легла на шехзаде. Поэтому со времени своего возвращения Лале ни разу с ним не виделась, однако каждое утро ей приходили от него подарки: дорогие ткани, роскошная посуда, редкие цветы… Мехмед перешёл в наступление, с энтузиазмом завоёвывая. Она принимала подарки, но не подавала виду, что это хоть что-то значит для неё, ничем не отвечала. Лале с грехом пополам смирилась со своей неумолимой тягой к Мехмеду, потому что отчётливо уяснила, что ложь не доводит до добра, особенно ложь самой себе, но взаимного притяжения было недостаточно, чтобы рассматривать это хоть сколько-нибудь серьёзно. Всё же шехзаде был первопричиной нескольких очень тяжёлых событий в её судьбе. Между тем, исход навязанного ей брака укрепил её в мысли, что она больше никогда и ни за что не выйдет замуж, если не будет полностью доверять наречённому и всецело желать этого брака.       В какой-то момент подарки прекратились, а вчера пришло письмо. В нём не было ничего, кроме десяти строчек стихотворения. «Если бы красавицы не терзали мужские сердца - Те не горели бы, не изнывали бы по ним так сильно, верно? Твои уста будоражат настолько, что я не могу о них писать. Ищу спасенья в волосах… но и они опутали силками, сковали мои рифмы. Твой взгляд — безжалостный, жестокий грабитель. Врывается в мысли посреди ночи, опустошая город моего сердца. Я пытаюсь следовать за твоими локонами во снах, но они ускользают, И голова кружится, раскалывается от боли. Ты — Цветок Мира с райским ароматом. Но мне следовало остерегаться, Ведь один вдох его сладкого дурмана навсегда сводит с ума.»       «Это он написал? Стихи прекрасны…» — восхищённо подумала Лале.       В этот раз шехзаде попал точно в цель: султаншу, с детства избалованную роскошью, не особо впечатляли прекрасные дорогие подарки, зато искусство она любила неописуемо. В частности, обожала поэзию, знала наизусть бессчётное количество любимых стихотворений и отрывков из поэм. Красота слова и талант, вложенный поэтические строки, неотвратимо пленяли её, околдовывали. А от того огня, что зажёг Мехмед в стихотворении, посвящённом ей, всё её тело пылало, дыхание участилось.       «Не хватало мне только растерять остатки разума всего лишь от стихотворения! — урезонила себя султанша. — Нет уж, хочет ответа — пусть найдёт время и наберётся смелости пригласить меня на встречу».       Лале вовсе не собиралась избегать Мехмеда, как юная девочка, имеющая лишь смутные представления о чувственности, — напротив, она затеяла опасную игру с достойным соперником, где ставкой были сердца.       Султанша вздохнула, мысленно вернувшись к просьбе своей бывшей наставницы, Шахи-хатун. Почему-то за все эти годы именно её Лале так и не смогла полностью простить. Внешне сделала вид, что оставила обиды позади, но непреклонно отдалила от себя её и, честно говоря, давно перестала воспринимать близким человеком. Однако сейчас не видела причин отказать ей в просьбе посидеть немного с серьёзно болеющей Дайе-хатун, пока Шахи-хатун решает какие-то свои неотложные дела вне дворца.       Пожалуй, Лале уже разучилась удивляться видениям, таким, как-то, что нагрянуло на неё, когда слушала воспоминания кормилицы Мехмеда. Однако то, что именно произошло в этих видениях, насторожило и напугало ненашутку. Невольно испуганно попятившись, Лале наткнулась спиной на чью-то грудь и, тихо ахнув, поспешно обернулась. — Что вы здесь делаете? — удивился Мехмед, не ожидая встретить её у своей захворавшей наставницы. — А вы? Разве вы не уехали? — Отвечаете вопросом на вопрос? — усмехнулся Мехмед. — Как же это в вашем характере… Некоторые люди совсем не меняются, впрочем, иногда это и хорошо. Давайте продолжим наш разговор в соседней комнате.       Они вышли, чтобы не разбудить разговором Дайе-хатун, и оказались в небольшой зале, что предворяла спальню. Взгляд Лале упал на смутно знакомый диван, и она невольно поёжилась от не самого приятного воспоминания: именно в этой комнате несколько лет назад Мехмед впервые чересчур настойчиво предложил юной Лале… своё покровительство.       Проследив за её взглядом, шехзаде помрачнел. Тем не менее, его сердце перехватывало от радости, что вышло поймать Лале здесь: не получив никакого ответа ни на подарки, ни на письмо, он немного опасался, что она будет избегать его. — Вы пришли сюда лишь потому, что были уверены, что меня нет во дворце? — Отнюдь. Я рада вновь видеть вас, шехзаде. — ответила Лале, но в идеальных интонациях её голоса была лишь вежливость. — Поэтому так не желаете смотреть мне в глаза?       Мехмед не выдержал и, коснувшись её подбородка, поднял его на себя. Он хотел поймать её взгляд, но вместо этого увидел губы. Сочные, полуоткрытые… Шехзаде нервно сглотнул, понадобилась вся его сила воли, чтобы собраться. Между тем Лале внимательно и лукаво наблюдала за ним из-под длинных полуприкрытых ресниц, чувствуя необычайное озорство. — Как идёт подготовка к походу? — светским тоном спросила она, когда Мехмед немного отстранился, возвращаясь в рамки приличий. — Вы правда ездили к своему наставнику, мулле Гюрани? — Все приготовления уже завершены. — Ответил шехзаде, и, оценив тот факт, что Лале знает о его любимом наставнике, немного рассказал ей о нём. — На самом деле, у меня есть к вам небольшая просьба. — наконец, чуть помедлив, добавил он. — Караван-сарай на окраине Эдирне, на пересечении торговых путей. Там идут сделки, торговля, найм людей, обсуждаются все новости и дела в стране. Визири всегда сглаживают информацию, донося её до правителей, а там из уст народа звучит правда. Я хочу поехать туда и послушать, чем они живут, что их беспокоит. — Звучит разумно. Но зачем вам я? — Правду можно выведать только если никто не узнает меня. — Пояснил Мехмед. — Не я один еду туда смотреть и слушать. Там много шпионов. Мужчина-одиночка вызовет подозрения, а вот семейную пару из провинции никто подозревать не станет. — Семейную пару? То есть вы предлагаете мне… — Да. Я прошу вас стать моей женой, Лале-хатун. На время этой поездки. Султанша задумалась. Для неё не составило бы никакого труда выполнить просьбу шехзаде, если бы не одно «но»… — Это ведь тот самый караван-сарай?.. с тем самым постоялым двором?.. — Да. Поэтому я пойму, если вы откажете мне. Однако я убеждён, что никакая другая девушка не сумела бы мне помочь: в гареме полно пустоголовых красавиц, которые могли бы загубить инкогнито любой неосторожной фразой, или поставить в неловкое положение. Здесь нужен такт, умение держать лицо… как это умеете только вы.       Она опасалась, что поездка в караван-сарай, где погиб её муж, разбередит едва подзажившие раны, но вместе с тем ей не хотелось отказывать Мехмеду в такой простой просьбе после того, как он отвёл от неё беду, ничего не требуя взамен. — Хорошо, шехзаде. Я поеду с вами. — ответила она, и не иначе как шайтан дёрнул за язык добавить: — Только должна напомнить, что становиться моим мужем несколько рискованно. Мехмед уверенно улыбнулся. — Этот риск более чем оправдан. ***       Ворочаясь на кровати, Лале никак не могла уснуть. Из головы не выходила сегодняшняя поездка в город, а губы сладко покалывало, словно страстные поцелуи Мехмеда оставили на них выжженную печать. Всё было невинно и строго в рамках поставленной цели, пока хозяйке постоялого двора не пришло в голову задёрнуть шторы, отрезая «молодожёнов» от внешнего мира. Игра, в которую играли они оба, перехватывая друг у друга ведущую роль, вышла на новый уровень откровенности. Они словно два хищника на охоте — выжидательно кружили рядом, вкрадчиво подбираясь к желанной жертве, выискивая слабость. Нашла коса на камень, упрямство на упорство, гордыня на гордость, решимость на дипломатичность, кремень на кресало. И вспыхнула искра, сжигая их обоих, сдёрнув все маски, обнажая глубинное, такое неочевидное сходство их живых, порывистых и страстных натур, а главное — незамутнённую взаимную страсть. «— Тиран и деспот! — Язва и лгунья».       Аллах свидетель — ещё никогда взаимные оскорбления не походили так сильно на признания в любви.       В этом дне было много заслуживающего внимания, требующего тщательных раздумий: явление зловещего незнакомца, похожего на принёсшего с собой несчастье посла из её видения, тревоги и чаяния народа, клятва Мехмеда построить такие необходимые школы-приюты и больницы. но ничто из этого не могло заглушить бури, что вызвали в ней несколько минут уединения за шторами, его беспощадные поцелуи, словно украденные у самой Судьбы… ***       В вечер перед отъездом армии в поход Лале пришла одновременно ожидаемая и неожиданная записка от Мехмеда. Он приглашал… в её любимый заброшенный домик в саду. В дом своей матери.       Первым делом Лале попрощалась с друзьями, взяв с них обещание написать письмо при первой же возможности. В этот раз султаншу покидала даже Александра — она нужна была Владу в Валахии. Разлучаясь, Лале словно отрывала кусочки от сердца. Воистину, такая дружа — бесценное сокровище, благословение Всевышнего. Однако её немного отдаляло от друзей то, что у неё находилось всё больше и больше секретов от них. Когда-то она была их хрупким тюльпаном, который они защищали и оберегали, но потом судьба распорядилась так, что тюльпану пришлось отрастить собственные шипы. Она осталась прежней — но в то же время стала совсем другой.       Одна из таких «тайн» как раз ждала её в заброшенном домике, добираясь до которого Лале попала под мощный ливень и успела довольно сильно промокнуть, так как опрометчиво не взяла с собой плащ. Ей не пришлось долго плутать по домику в поисках Мехмеда — из одной приоткрытой комнаты лился желтоватый свет пламени камина. Как всегда любопытная Лале сначала неслышно заглянула в расщелину, пока скрывая своё присутствие.       Комната была красивой и богато обставленной, но со вкусом, обжитой, как и та, которую давным-давно избрала себе в этом же домике сама Лале: чувствовалось, что в этой комнате регулярно поддерживают чистоту и уют. Мехмед сидел на какой-то продолговатой шкуре, расстеленной у большого, пышущего жаром красивого камина, а рядом стоял низенький дастархан со сладостями, фруктами и щербетом. Шехзаде что-то писал в записной книжке, периодически обмакивая покоцанное перо в чернильницу, то и дело покусывая его кончик, бормоча слова или строчки, иногда зачёркивая уже написанное полностью или частично. К последней он никак не мог подобрать подходящую рифму, вслух перебирая варианты. Лале вдруг пришла в голову та рифма, что по её мнению могла бы отлично подойти, она озвучила её, а Мехмед сначала порывисто записал удачно подошедшее слово, и только потом понял, что его подсказал ему не совсем глас Всевышнего. — Лале, — он поднялся, приветствуя её, и, оглядев промокшую девушку, молча накинул ей на плечи свой кафтан, после чего проводил к дастархану, усадив на рассыпанные по шкуре мягкие подушки. — Красиво получается, — резюмировала султанша, кивнув на записную книжку. — Я часто прихожу сюда писать стихи. Странно, но… хоть я и почти совсем не помню свою мать, только очень смутно, почему-то именно здесь я словно нахожу дом, ощущаю её присутствие. Скорее всего, это лишь самообман, но очень… приятный. — Внезапно признался Мехмед, глядя куда-то в камин, чем немало удивил Лале. Он крайне редко бывал так откровенен. — А я сюда в детстве сбегала от взрослых, когда была совсем маленькой. Иногда рисовала. Знаешь, у меня здесь тоже есть обжитая комната, куда я иногда прихожу уже много лет. И именно здесь я впервые подумала… — Лале запнулась, прерывая поток ответных откровений, задумавшись о том, насколько уместно такое озвучивать. — Подумала о чём? — конечно, тут же заинтересовался Мехмед. — Хм. — тихонько прочистив горло, она всё же продолжила: — В день, когда ты отправлялся в изгнание после своего первого правления, я была здесь и случайно подслушала твой разговор с Дайе-хатун. Ты в красках рассказал о том, что с тобой и твоей мамой поступали очень несправедливо. Тогда я впервые допустила некоторое сомнение в том… что тебя нельзя не ненавидеть.       Лале отвела взгляд, вспоминая, что в ночь до этого переживала одни из самых тяжёлых часов своей юности, сумев успокоиться и уснуть только потому, что друзья спали рядом, поклявшись защитить её от любых напастей. — Порой прошлое становится ядом, отравляющим настоящее. Но всё-таки настоящее в наших руках, мы можем творить будущее, не оглядываясь назад. Не утопая в бессмысленных сожалениях, а укрощая и побеждая их. Этот дом был для меня обителью красивых, но пустых надежд. Но вот здесь же настоящий момент, реальный, обретающий ценность прямо сейчас. Бери — и делай с ним всё, что пожелаешь. Если прямо сейчас, не откладывая, начать идти к какой-либо цели — рано или поздно она будет достигнута, хотя умозрительно может звучать недостижимо. — Что ты хочешь этим сказать? — немного не поняла Лале. — Что никакие ошибки прошлого ни за что не помешают мне добиться всего желаемого. Покорить Константинополь. Стать однажды хорошим правителем, по-настоящему великим султаном. Завоевать твоё сердце. — Я, по-твоему, что, какой-то военный трофей или тактическая задача? — она готова была вспылить. — Ты — женщина, к ногам которой я хочу положить весь мир. Единственная, кто достойна стоять не позади, а рядом.       Лале постаралась не выдать, насколько ей были приятны эти слова. Получилось плохо. — Почему-то всё равно звучит как объявление войны. — В определённом смысле, это оно и есть.       В глазах Мехмеда пылало пламя, и сложно было сказать, что было тому причиной — огонь камина или пожар, что никогда не гас внутри него. Словно одурманенная, Лале потянулась к нему, как тянут руку к костру в холодную ночь — в поиске тепла, даже жара, но рискуя обжечься. Пламя поцеловало её, не оставив даже шанса на спасение.       Камин, позабытый нетронутый ужин, стаккато проливного дождя за окном, вечер перед разлукой. И — двое.