Жестокая взаимность

Изгрызать себя хищно устала, Борясь тщетно с самою собой. И пусть скажут: «Как низко ты пала!» — Примиряюсь, мой дьявол, с тобой. авторское стихотворение ***       Весь следующий день Лале провела в одиночестве, в спальне, набираясь сил. Время от времени к ней заходили лекари и слуги — последние по приказу Мехмеда принесли ей даже книги и принадлежности для рисования, а также коврик для намаза. Лале много часов провела в покаянной молитве, целиком погрузившись куда-то внутрь себя. Она не искала прощения, понимая, что его нужно просить, когда ещё можно хоть что-то исправить, — она молила Аллаха о мире и покое для души Сулеймана-бея, искала и находила в себе силы самой простить мужа. От этого ей становилось немного легче.       На следующий день она уже решила немного прогуляться, чтобы освежить мысли. В зеркало старалась не заглядывать: синяк набух и выглядел ужасно, а глаз всё ещё был заплывшим и покрасневшим.       Охотничий домик располагался на поляне прямо посреди леса, утопал в зелени и красоте дикой природы. Лале никогда прежде там не была, поэтому с интересом осматривала окрестности, отмечая, что в домике довольно много людей — слуг, лекарей, стражей — очевидно, посвящённых в «тайну» их с Мехмедом присутствия здесь, несмотря на то, что все они таким образом обманывали, в том числе, самого падишаха. Лале невольно задумалась о том, что слухи не лгут: Мехмед уже сейчас обладает большей властью, чем обычно есть у шехзаде, и с каждым днём обретает всё больше важных сторонников. Не только в государственном аппарате, но и в армии, и среди простых людей, что для Лале было очень показательно.       Размышляя об этом, Лале вдруг наткнулась на необычную картину. Шехзаде, держа в обеих руках сабли, сражался сразу тремя противниками-стражами. Султанша с любопытством вскинула брови и присмотрелась, вспоминая его же недавние слова о некотором пренебрежении оружием. Тем не менее, в бое на саблях Мехмед был более чем хорош.       Лале часто доводилось наблюдать подобные тренировки, хотя бы потому, что два её лучших друга были превосходными мечниками, всегда побеждающими прочих. Она знала, «как» смотреть, чтобы оценить навыки, и теперь наблюдала за боем Мехмеда, пытаясь разглядеть «рисунок», понять стиль. Вывод был следующим: если Аслан делал ставку на силу, а Влад — на ловкость, то Мехмед — на непредсказуемость и хитрые обманные манёвры. Он заставлял соперника поверить, что тот вот-вот достанет ударом шехзаде, усыпляя тем самым бдительность, а затем парой точных ударов по самым неочевидным уязвимым местам выводил противника из боя. Зато самого Мехмеда невозможно было обмануть никаким манёвром, он буквально предугадывал каждый шаг соперника, и не делал ни одного «пустого» удара, ни одного лишнего движения — только эффективные. Полагался не на натренированные инстинкты, а на ум — быстрый и безжалостный, как удар молнии. Само воплощение стратегического мышления в бою.       Лале всегда нравилось наблюдать за спаррингами, но почему-то именно этот необычайно взволновал её. Красивый бой и, чего греха таить, красивый шехзаде в одной лишь полурасстёгнутой рубашке. Когда он решающим ударом выбил саблю из рук последнего противника, сердце её забилось так часто, словно птичка, пойманная в силки.       «Я не могу заставить тебя полюбить меня, ответить на мои чувства. Но ты даже представить себе не можешь, как часто и сильно меня мучает мысль, что ты можешь предать меня. Даже не делом, нет. Сердцем. Отдать его другому».       Воспоминание об этих словах погибшего мужа нагрянуло внезапно, как набатный бой, и Лале слегка отшатнулась, будто обжёгшись. Как дамоклов меч, над нею нависла ещё одна вина: полностью ли безосновательны были подозрения Сулеймана-бея в измене? Физически Лале никогда бы не предала мужа: с какой бы злой иронией теперь это ни звучало, для неё узы брака были священны. Но грех начинается с мыслей, и Лале с трудом призналась себе, что чувства, над которыми она не властна, устремились к другому незадолго до трагедии. Это усугубляло её чувство вины. — Кажется, у меня скоро войдёт в привычку искать вас глазами в ближайших тенях, дорогая кузина. — Заметив её, улыбнулся Мехмед, вложив сабли в ножны и отдав их стражам, которые тут же с поклоном удалились.       Раньше Лале бы смутилась, но сейчас была слишком опустошена эмоционально. Вместо этого она просто ответила, напоминая его же недавние слова: — Великолепный бой. Но как же «предпочитаю стратегию размахиванию железом»? — Я могу любить или не любить всё что угодно, но есть вещи, которые я обязан уметь делать хорошо вне зависимости от того, насколько они мне не нравятся. — Пожал плечами шехзаде, надевая кафтан. — Это — одна из них. Правитель и главнокомандующий не должен всё время сидеть в шатре, лишь размышляя о ходе боя или наблюдая за ним издалека, он должен лично участвовать в нём в меру разумного, иначе рискует позабыть, что за фигурками на карте стоят человеческие жизни. Поэтому я не имею права слишком уж пренебрегать тренировками, терять навык. К тому же, стараюсь не «размахивать железом» попусту. — Я заметила. — кивнув, слабо улыбнулась Лале.       А шехзаде вдруг предложил: — Сегодня прекрасная погода. Как вы смотрите на то, чтобы немного прогуляться верхом? Отец как-то говорил мне, что вы с детства обожаете лошадей и являетесь прекрасной наездницей.       Лале колебалась. С одной стороны, ей хотелось одиночества, с другой — стены начинали душить её, обступать неумолимым мраком. Подумав, она ответила с лёгкой усмешкой: — Хорошо. Но учтите: за мной трудно угнаться. — Иного и не ожидалось. ***       Вскоре «похищенную» Лале благополучно «нашли». И друзья, и дядя Мурад окружили её лаской и беспокойством, но ей от этого не становилось легче — казалось, что она не заслуживает всего этого, хотя бы потому, что они не знают правды. Оказалось, что похороны прошли незадолго до её «спасения», буквально в день её возвращения, и Лале была благодарна шехзаде за такую своеобразную заботу о её чувствах: она считала себя не в праве присутствовать на похоронах, хотя по всем правилам должна была. Самой себе казалась последней лицемеркой, надевая траур, хотя печаль её, даже без учёта всепоглощающего чувства вины, была неподдельной. Потому что до того рокового дня их с мужем связывали хорошие отношения и взаимное уважение. Голову ни в какую не покидали различные приятные воспоминания о трёх годах их брака, и это было подобно тому, чтобы собственноручно проворачивать нож в своей же ране. Особенно тяжело Лале было найти в себе силы посмотреть в глаза убитой горем свекрови, которая отнеслась к Лале как к дочери, а теперь делилась с нею своей безразмерной болью как с единственным членом семьи. Султанша поклялась себе позаботиться о том, чтобы свекровь проводила старость в благополучии и достатке.       Не желая притворства, которого требовал от неё траур, Лале попросила дядю отпустить её на положенные четыре с половиной месяца в старый султанский дворец в Бурсе — бывшей столице Османской империи. Мурад позволил и благословил её в дорогу, друзья тоже отнеслись с пониманием, хотя так и не узнали всей правды. Борясь с собой, Лале вновь пыталась отыскать дорогу к сонной реке, чтобы убедиться, что душа мужа не осталась по её вине такой же неприкаянной, не нашедшей пути, как душа Хасана, которого она проводила на тот берег, до её вмешательства. Но дорога туда не открылась ей вновь, к счастью или к сожалению. Зато Александра, используя свой дар, заверила подругу, что душа её мужа обрела покой.       Четыре с половиной месяца траура Лале провела в уединении, примиряясь с собственными демонами. Наверное, задержалась бы в Бурсе ещё немного, если бы не весть о том, что армия султана вскоре вновь выступает в поход. Война с венграми ожидалась кровопролитная и тяжёлая. Султанше не хотелось, чтобы друзья… и не только они… уехали, не попрощавшись. В середине октября она вернулась в Эдирне.