Не один

С самого начала этой истории Валера уже не уверен в том, что от его души что-то осталось. Кажется, единственной «ниточкой», за которую он держался, чтобы остаться человеком, была Анастасийка. Теперь, когда её нет… Останется ли что-то от Валеры Лагунова? Хотелось бы. Но чем дальше, тем сильнее Валере кажется, что от него не остаётся ни кусочка. Кто он без своего единственного ориентира? Баба Нюра права. Наверное, кровь Серпа уже изменила или совсем скоро окончательно изменит Лагунова полностью, до неузнаваемости. У него остаётся лишь фасад – но долго ли он продержится? Вампирская кровь всегда берёт верх. Тем не менее, Валерка ловит себя на мысли, что у него возникло самое странное в данной ситуации желание. Ему хочется… с кем-то поговорить. С кем-то, кроме Игоря – тот и так знает всё и даже больше. Валера заранее может предугадать, что Игорь может ему ответить на ту или иную фразу. А Валере… хочется чего-то другого. Вопрос бабы Нюры о кормёжке собак повисает в воздухе, и все присутствующие, как один, синхронно тупят глаза в пол. Все, кроме Лёвы. – Я схожу, – пожимает плечами Хлопов. Валера изучающе смотрит на него пару секунд, а затем в голове щёлкает: возможности лучше для разговора с кем-либо может больше и не представиться. И пускай, с Лёвой у них ещё с той олимпийской смены «непростые» отношения. Изначальная неприязнь со стороны Валеры граничит с отчаянным желанием Лёвы подружиться, и… Из этого коктейля чувств вполне может выйти что-то сносное. Валера ждёт минуты три, прежде чем выйти следом. Это… кажется чем-то до жути странным – эта попытка разговаривать после того, что между ними было… Ну, по большей части, со стороны Валеры… У Лёвы в глазах мелькает такая искренняя надежда, что Валера даже сбивается с хода своих мыслей. От осознания, что Хлопов думает, что Валера будет его сторониться и избегать «по старой памяти», становиться грустно. И почти больно. Кажется, Валерка к Лёве всегда был особенно несправедлив…

***

Они молчат. Просто молчат и идут вдоль лагерных дорожек, таких родных и таких чужих одновременно. Воспоминания душат, и Лёве хочется куда-нибудь убежать – туда, где призраки прошлого его не достанут. Туда, где от одного взгляда в сторону в голову не будут лезть воспоминания о том, как он манипулировал мальчишками и пил их кровь, как пытался склонить Валерку на свою сторону… Туда, где сам воздух не будет напоминать об отдающем железом вкусе крови. Туда, где Лёва будет просто обычным мальчишкой, без пугающего прошлого. Только вот Хлопов знает: нет такого места. Не в лагере дело, воспоминания всегда будут с ним. С того самого дня, как они открылись ему в кошмарах, а потом доктор дополнил их деталями… С того самого дня Лёва точно никогда не сможет жить, как будто ничего не было. Он не сможет забыть. – Знаешь, Валер… – начинает Лёва, но почти сразу же делает паузу. Он не уверен, что Лагунов вообще горит желанием его слушать. Тот не перебивает, лишь слабо кивает головой. И Лёва расценивает это, как просьбу – «продолжай». – Я б не смог, как ты. – Он снова замолкает, но на этот раз из-за того, что пытается получше подобрать слова, не затронуть случайно какой-нибудь «триггер»… – Мне б сил не хватило всё это внутри сдерживать. Бороться с этим. Они проходят ещё несколько шагов в молчании. Хлопов правда полон уважения по отношению к Валерке – так же, как раньше, только сильнее. Только вот он не знает, как обернуть это уважение в слова. – Мне снилось, что я три года назад делал, и… Самое страшное, что мне это нравилось. Лёва никому в этом не признавался до этого. Ни себе, ни Носатову. Вообще никому. А вот Валере признался. Сейчас правда так легко слетает с уст, что становится страшно: вдруг, Валера сейчас уйдёт? Вдруг, подумает, что Лёва – всё то же чудовище, каким был в бытность пиявцем? Но Лагунов удивляет. Он говорит совсем не то, что Лёва ожидает услышать: – У тебя выбора не было. – Это не обычная дежурная фраза, не попытка сказать что-то, лишь бы сказать. Валера правда верит в то, что говорит. – У меня он был. Хлопов поворачивает голову в сторону товарища, не веря своим ушам. Если в той ситуации с Серпом у Валерки был выбор, то Лёва никогда не был пиявцем! – У тебя тоже не было, – поправляет Лёва. – Ты Настю спасал. Почему-то это звучит… немного огорчённо, расстроенно. Это жутко глупо, но Лёва завидовал Сергушиной чёрной завистью – за то, что она смогла добиться внимания Валерки, хотя в нём не нуждалась. За то, что несмотря на то, что раз за разом отвергала его, смогла завладеть его сердцем. А Лёва что? А Лёва… А Лёва, даже будучи вампиром, относился к нему, как к другу. По-человечески. Против воли Валерки он его и пальцем не тронул. А мог ведь! Защищал, прикрывал и даже… Прощал. Хлопов простил ему даже то, что тот ошпарил добрую часть пиявцев святой водой, что была хуже кипятка, хуже разъедающей плоть кислоты. Он его простил и даже постарался понять… Только вот Валерке всегда плевать на это было. Он никого, кроме Анастасийки своей, и не видел. Значение одна она имела. – Ну да, – вырывая Лёву из раздумий, говорит Валера. – Спас… Воспоминания снова душат. Что ещё хуже – они будят мысли, которые Лёва всеми силами старается не допускать. Когда три года назад он сказал Валере «ты интересный», это следовало воспринимать как «ты мне нравишься». И плевать, что им в среднем тогда было лет по двенадцать – сейчас Лёва может повторить то же самое. Валера ему… нравится. В том самом смысле, в котором нравиться не должен. За всеми этими мыслями Лёва даже не заметил, как они оказались на футбольном поле. С этим местом могли бы быть связаны лучшие его воспоминания. А что в итоге? В итоге в памяти всплывает одно: именно здесь его укусили. И он стал первым из тринадцати. Лёва задумывается о другом, смотрит на повзрослевшего и изменившегося Валеру. Он стал другим, но то, что так манило Лёву три года назад, осталось. Валерка был всё таким же «интересным», как и раньше. Только профиль стал выразительнее, а глаза – грустнее, более безжизненными. И Лёве… очень хочется это исправить. – Она помогала мне сдерживаться, понимаешь? – Лагунов сплетает пальцы в замок, с силой сжимает их – так, что даже в полумраке видно, что костяшки белеют. – Теперь я остался один. Хлопов молчит. А что тут скажешь? Конечно, он хочет воскликнуть, что ни черта подобного, что у Валеры есть друзья, настоящие и верные, и есть… есть он! Лёве хочется предложить и свою дружбу, свою поддержку, своё плечо, на которое всегда можно опереться. Но вместо этого – трусливо молчит. Потому что не уверен, надо ли это Валерке. Да и как бы там ни было, Лёва едва ли сможет запомнить собой ту дыру в сердце Лагунова, которую оставила смерть Анастасийки. Что уж лукавить, это… больно. – Валера? Лёва? – Это Рита. Она появляется словно из ниоткуда, и, кажется, так не вовремя… А вдруг, Лёва бы всё же набрался сил и сказал бы хоть что-то?! – Там все готовы… Кажется, Рита видит, что прервала какой-то важный разговор. Она всем своим видом даёт понять, что это, в общем-то, не её личная прихоть, а суровая необходимость. – Идём, – кивает Лёва. И лишь когда девушка отходит на десяток шагов, добавляет, обращаясь уже к Валере: – Вот видишь? Не один… Валера медленно выпрямляется, переводит свой взгляд на Хлопова и озадаченно на него смотрит. Лёва чувствует, что ещё немного – и он совсем потеряется под этим пристальным вниманием, направленным на него. Если честно, Лёва даже сам не знает, кого именно имел в виду, говоря это: Риту и Игоря или… всё же, себя?..

***

Вся эта заварушка на кладбище уже не кажется чем-то жутко страшным по сравнению с тем, что они не могут найти Валеру. Куда он ломанулся? Зачем? Где он сейчас может быть?.. Даже Игорь, который знает Лагунова лучше всех присутствующих, теряется в догадках, не рискуя ничего предполагать. Остаётся только… идти к дому этого отца Павла, уповая на то, что Валера там. Ещё и Рита куда-то пропала… Идти приходится долго, слишком долго. Лёве кажется, что проходит целая вечность, прежде чем они выбираются к берегу Рейки. Спокойнее, однако, не становится. Напротив, делается только… хуже. Дом Павла почти разрушен, вокруг – ни души. Ни намёка на самого отца Павла, Риту или Валеру. – Давай на секунду забудем, что Валерка – твой друг, – доносится до слуха паникующего Лёвы голос доктора. – Что будем делать, если это он натворил? Сердце Лёвы предательски сжимается, словно под тисками. Он не хочет, отказывается верить, что Валера мог учинить подобное. Не мог весь свет в нём держаться исключительно на Сергушиной. Лёва отчаянно верил, что Валера монстром не стал. – Да с чего вы взяли, что это Валера? – Игорь говорит почти с претензией, и в Лёве просыпается былое к нему уважение. Что три года назад, что сейчас, от «своих» Корзухин не отворачивался. – А я что, один видел, как он сюда побежал? А перед этим с пиявцем разделался, как с игрушкой? Лёва всё продолжает коситься на этих двоих. Носатов – человек тяжелый, если упёрся – сложно его переубедить. А по части вампиров – так у него вообще разговор короткий: кровопийца – значит, умереть должен. А вот Игорь, кажется, закипает. При всём уважении, но с доктором он ни за что не согласится. Для Лёвы это – как соломинка для утопающего. Пока ещё кто-то, помимо него самого, видит в Валерке свет – наверное, не всё потеряно. – Валентин Сергеевич, я за Валеру готов ручаться головой. – Корзухин, – отрезает доктор. – Голова у человека одна. Так что не надо… Хотел Носатов сказать что-то ещё или нет – они уже не узнают. Всю округу разрезает пронзительный крик, и Лёва вскакивает с места прежде, чем понимает, кому он принадлежит. А когда понимает – хочется плюхнуться обратно и заорать, что есть мочи. Это кричит Валера. И кричит он явно от боли. Все, не сговариваясь, подрываются с места. Бегут на источник звука – по крайней мере, надеясь, что бегут в правильном направлении. Наконец, они видят троих: суетящуюся Риту, мужика в чёрном балахоне и… Валерку, без чувств лежащего на песке. У Лёвы сердце уходит в пятки, гулко и болезненно ухает. В голову тотчас лезут мысли о страшном. О самом страшном. Он, Игорь и Валентин Сергеевич оказываются рядом с почти бездыханным Лагуновым практически одновременно. Пока Игорь просто сидит в немом шоке, а Носатов разговаривает с, как оказалось, отцом Павлом, которого они так отчаянно искали, Лёва, повинуясь внутреннему голосу, осторожно касается Валеры. Тех мест, что не повреждены жуткими ожогами, хотя таких почти нет. Лёва аккуратно дотрагивается до волос парня, бережно откидывая с его лица выбившиеся мокрые пряди. Он даже не сразу замечает, как пальцы его подрагивают. Глядя на них, парень быстро одёргивает руки, опуская их на песок рядом с телом Валеры. Его неправильно поймут, если увидят, какой нежностью наполнены его движения… Всё становится ещё хуже, когда священник говорит, что Валера может не выжить. В больницу нельзя, уповать на чудо – тоже такой себе вариант. Но… видимо, ничего другого им просто не остаётся. Они переносят Лагунова в дом – и даже там он не подаёт никаких признаков жизни. И Лёва понимает, что отдал бы что угодно, лишь бы Валера был в порядке. Он даже готов был бы его место занять, самому лежать полумёртвым, лишь бы с Валерой всё было хорошо. Лёва отдал бы всю свою кровь, до последней капельки, если бы знал, что это поможет… Это ли не любовь, когда о страданиях другого думаешь больше, чем о своих собственных? Только вот, увы, нет у Хлопова такой возможности. Он ничем не может Валере помочь. Может только надеяться, что тот достаточно сильный, чтобы выкарабкаться. Может только сидеть, держа его руку в своей. Была б его воля – никогда её не выпускал бы. Лёве кажется, что он может видеть Валеру последний раз в жизни, от этого сердце мучительно колотится, и он старается как можно дольше растянуть этот момент. Хочется быть… с ним рядом. Отец Павел «гонит» всех из горницы, позволяя остаться только Рите. По сердцу Лёвы снова режет ревность: снова не он подле Валеры, а какая-то девушка. Сначала Анастасийка, теперь она… Всерьёз, конечно, на Шарову он не злится и не обижается, это просто глупо. В конце концов, Лёва понимает, что ему с Валерой не «светит» ничего. Они могут стать друзьями, но… Не больше. И Лёва с этим уже смирился. Ждать приходится долго. Мучительно долго. Игорь и Носатов обсуждают, кто всё же стратилат, что делать дальше… А Лёве до этого нет совершенно никакого дела. Он в панике мечется туда-сюда, пинает песок, камешки и ветки, попадающиеся под ноги, то и дело ерошит волосы и, жутко нервничая, заламывает пальцы до звучного хруста. В какой-то момент Лёва чувствует, что прокусил губу, но даже эту неприятность он игнорирует. Ну вот почему Валера с Ритой не дождались их, почему полезли за плитой сами? Если бы они чуть-чуть подождали, всего этого бы не было… Наконец, дверь в дом со скрипом открывается. На крыльце появляется отец Павел, вид у него – мрачный. У Лёвы второй раз за день «падает» сердце, но тут выбегает Рита. На её лице – выражение облегчения, и она говорит, что Валерка дышит. Хлопов выдыхает с заметным облегчением – Лагунов жив, это главное! Он восстановится, справится, и снова всё будет хорошо… – У нас нет времени ждать, надо ехать, – качает головой Валентин Сергеевич. С ним сложно поспорить. Да, Валерке плохо, но остальным выходить из игры нельзя. Пока стратилат их всех не обыграл. Лёва, скрепя сердце, оборачивается на дом священника, в котором сейчас приходил в себя Валера. Как же ему не хочется оставлять друга, но… Что поделать?.. За этими мыслями Лёва не замечает, как ему на плечо ложится чья-то ладонь. Он вздрагивает, но после замечает: это всего лишь Рита. Её внимательные глаза смотрят куда-то глубоко, туда, куда не заглядывает ни один из знакомых Лёве людей. – Останься с ним, – шепчет Шарова. – Кто-то должен остаться. И мне кажется, будет лучше, если это будешь ты. – Почему? – резко уточняет Хлопов. – Потому что ты точно сможешь о нём позаботиться, – загадочно улыбается девушка, убирая руку с чужого плеча.

***

Лёва действительно остаётся. Носатов сначала бухтит и возражает, но поддаётся на уговоры Игоря и Риты, пускай и неохотно. А Лёва понятия не имеет, что теперь делать. Он проводит подле Валерки всё своё время, даже спит рядом, почти украдкой – и то, только тогда, когда усталость совсем сбивает с ног. Плавное, ровное дыхание Лагунова кажется лучшей «музыкой», которую этот мир только мог породить. Валера долго не открывает глаза, не приходит в сознание, но Лёва точно знает: этот день настанет. Время от времени Лёва разговаривает с Валерой. Тихо, вполголоса. Он не надеется, что тот его услышит, скорее даже наоборот… Хлопов говорит спящему Валере то, что никогда не сможет сказать ему бодрствующему. – В детстве я думал, что хотел с тобой просто дружить, но сейчас понимаю, что я… Что всё это время ты мне нравился. Поэтому я хотел быть к тебе ближе. А ты… даже не зная того, ты всегда меня отвергал. Даже сейчас продолжаешь это делать. Лёва закрывает глаза, откидывая голову назад. Может показаться, что так он винит Валерку в своих безответных чувствах, но ничего подобного он делать не собирается. Наверное, ему просто нужно было выговориться – раз и навсегда. Лёва возвращает голову в прежнее положение и тотчас же замечает перемены. Глаза Валерки. Они… Открыты. И устало, но всё же изучающе, глядят на него. По одному только взгляду Хлопов понимает, что какую-то часть его речи тот всё же услышал. Становится стыдно, щёки резко вспыхивают, и парень с трудом подавляет в себе желание вскочить с места и убежать прочь. – И с какого момента ты слышал? – обречённо спрашивает Лёва. – С такого, чтобы понять, что я больше не хочу тебя отталкивать, – слабо улыбаясь, отзывается Лагунов.