Монохромия

Говорящий цветок беспрерывно щебетал на фоне, настойчиво пытаясь что-то втолковать Фриск. Фриск не слушала. Даже вид не делала, что слушает. Ведь в этот момент было много чего другого, куда более интересного и требующего её полного безраздельного внимания. Например, эта трава под ногами, шелковистая и такая зелёная-зелёная, совсем как рассказывали в школе учителя. Или серые стены пещеры вокруг. Раньше она думала, что хотя бы чёрно-белые объекты воспринимает правильно, но оказалось нет — даже они содержали в себе море оттенков, тонов, но каких именно различить не получалось. Пока что. — Эй, ты вообще меня слушаешь?! Ой, кажется её игнорирование кого-то окончательно взбесило. Фриск перевела взгляд на цветок. Несмотря на искривлённое выражение лица (или мордочки? Или что это вообще у растений?), тот выглядел довольно мило — будто сошёл с детских рисунков. Толстый зелёный стебель, два симметричных листочка и голова с ровно шестью… какого цвета эти лепестки? Она не уверена. Не знает. Дело в том, что цветы (в отличии от травы и камней) бывают абсолютно разных… цветов. Красные, синие, фиолетовые, жёлтые, белые, оранжевые, голубые. Ей были известны названия, но не их значения. Слишком много вариантов, а какой правильный спросить не у кого. Хотя подождите… Цветок же говорящий. Может попробовать.? — Милый-милый цветок, какого же цвета твой лепесток? — Фриск спросила, но прозвучало это почему-то отнюдь не как вопрос. От неожиданности она тут же накрыла губы руками, удивляюсь самой себе. Вырывающиеся изо рта слова ощущались какими-то отрешёнными, чужими, будто адресовались вовсе не собеседнику перед ней, а воздуху. Это было не совсем тем, что она хотела сказать. Вообще не тем. И тем не менее, сказала она именно это. Почему? Голову наводнили воспоминания о старых, давно забытых деньках отпуска с родителями, когда они всей семьёй ездили в горы, а память услужливо подсказала мелодию частушки, популярной среди детей тамошних мест. Будто наяву, на периферии сознания пискляво запел тихий голосок: Милый-милый цветок, какого же цвета твой лепесток? Синевой ли, как моря, сверкает на листочках роса? Такой же зелёный, как лес, тот забавный росток, Что пророс сквозь века, пока на него не ступила нога? А серым ли был людской дивный замóк, Чьи оковы забрали у тебя светло-голубые небеса, И заставили спрятаться в мрачный чёрный закуток, Навсегда украв возможность видеть белые облака? Да, теперь над тобой только скучно-блёклый потолок, Но это заслужено, так почему же прозрачная слеза, Падая в красную лужу, создаёт в сердце пурпурный потоп? Пути назад уже нет, прекрати пускать бурую пыль в глаза. Чего ты трясёшься, совсем без жёлтого солнца продрог? Не нужно бояться, хоть жизнь и не очень розовая, дружок, Но всё же прошу, ответь на вопрос, пока не настал эпилог — Какого же цвета твой лепесток, мой милый-милый цветок. —…ты что, совсем глухой, идиот?! — верещащий у самого уха голос внезапно прервал поток её воспоминаний, а лозы, до этого притаившиеся под землёй, крепко обвили тело, словно тиски, и подняли в воздух. Перед глазами всё перевернулось, но, к счастью, быть красочными не перестало. Фриск сощурилась, разглядывая собеседника с нового ракурса. — Тебя разве не учили отвечать, когда с тобой разговаривают?! Учили. Правда, не особо старательно. По крайней мере, молчанию с своей стороны и набирающей обороты ругани с чужой, Фриск мешать не собиралась. Можно было, конечно, и ответить из вежливости, но так совсем не интересно. Безопасно и скучно, да, но не интересно. Не для неё. Теперь нет. Её инстинкт самосохранения скоропостижно скончался ещё раньше, ещё даже до падения в эту удивительную, такую живую и красочную пещеру. Возможно, это походит на издевательство — это и есть издевательство — но кому какая разница? Будет ли она останавливаться на полпути, когда этот говорящий цветок уже выдал за минуту больше эмоциональных реакций, чем Фриск за всю жизнь? Не-а. Поэтому наглое игнорирование продолжилось, несмотря на тряску, угрозы и крики. Цветок после каждой новой секунды молчания только сильнее злился, вскоре став напоминать надутый гелиевый шарик, готовый вот-вот лопнуть. А ещё, что куда больше её заинтересовало, он постепенно менял окраску. «Так вот, что значит «побагроветь от злобы», занятно» — безмятежно думала Фриск, пока вокруг её шеи сжимались зелёные лозы, шипами царапая нежную кожу. — Милый-милый цветок, какого же цвета твой лепесток? — она, ни на кого не обращая внимание, продолжала пытаться нудеть под нос незамысловатую мелодию, но — из-за пережатого кое-кем горла — получалось лишь не особо красиво хрипеть, что, вот удача, ещё сильнее раздражало собеседника. Видимо окончательно устав от столь однообразного времяпровождения — он душит и бесится, она напевает и висит — цветок решил завести более конструктивный диалог. Ну, или попытался. — Ты не только глухой, но и слабоумием страдаешь, что-ли? «Милый-милый цветок, какого же цвета твой лепесток?» даже не звучит особо связно. Кто вообще из всех возможных вопросов, первым задаёт именно такой говорящему, подчёркиваю, цветку? Го-во-ря-ще-му. Или, в принципе, так реагирует на встречу с говорящим цветком. Сгруппироваться не получилось при падении и мозги совсем отшибло? — А если такие вопросы задавать не говорящему цветку, то какому тогда? Немому? И ты всё ещё не ответил. — Не перевирай мои слова, прекрасно понимаешь же, что я имел ввиду, — проворчал он, чуть расслабляя тиски на теле — достаточно, чтобы нормально говорить и дышать, но слишком мало для побега. Как будто она собиралась, право слово. — Да и какой смысл в этом вопросе? Сам не видишь? Или люди настолько разленились, что даже лишний раз взглянуть перед собой не удосуживаются? — Я вижу, но не знаю названия. Не выучила. Ой. …Прозвучало не совсем так, как она имела в виду, да? Услышав, а после медленно переварив её слова, цветок замер и вытаращился на неё, будто это она тут невиданное странное говорящее растение. Моргнул несколько раз совсем осоловело, в неверии, а его рот отвис, как у рыбки. Либо он считает её непроходимо глупой, либо думает, что над ним просто издеваются. Чёрт разберёшь, какой вариант хуже. Правда, сегодня уже она об этом не узнает. Цветок явно готовил тираду о человеческой деградации, тупости и несусветной лени, настолько обескураженный, что даже окончательно разжал лозы, но не успел. Шар, представляющий собой огромный огненный сгусток (это оранжевый или красный?) неожиданно врезался точь-в-точь в то место, где он рос, поджигая сочно-зелёную траву. Неожиданно, но не слишком пугающе. Фриск, осторожно выпутавшись из ослабшей ловушки, невыразительным взглядом прошлась по испорченной поляне и посмотрела в сторону, откуда вылетел огненный шар. В темноте еле различался чей-то огромный силуэт. К ней (а может и к тому кусту рядом, ведь если цветы разговаривают, почему кусты не могут?) быстрым шагом приближалось антропоморфное существо, напоминающее смесь козы и медведя курильщика, но с нежными человеческими глазами. Роба на существе была яркая-яркая, оттенка, который ей ещё не попадался. Жаль, что цветок так и не успел сказать, какого цвета его лепестки, а найти и спросить ещё раз будет не так-то непросто — имя собеседника Фриск, честно говоря, прослушала.

***

— Это что? Цветок переводил пустой взгляд с её лица на пирог, снова на её лицо, снова на пирог. Эта немая пантомима продолжалась уже несколько минут, непрозрачно намекая Фриск предложить какое-то объяснение. Собиралась ли Фриск это делать? Не-а. — Пирог, — проговорила она медленно, по слогам, словно ведёт беседу с годовалым младенцем. Отчётливо различимый в тишине поляны скрежет зубов цветка (у него действительно были зубы? У растения? А с другой стороны, как бы он без них говорил и ел?) усладил её барабанные перепонки. — И что я должен с ним делать? — Кушать. — Чтобы как-то подкрепить собственные слова, Фриск передвинула тарелку с пирогом чуть-чуть поближе и отломала заранее принесённой вилкой маленький кусочек. — Мне нужно изображать самолётик? Цветок посмотрел на неё со всей неприязнью, которую только мог предложить. Смутило ли это её? Нет, она продолжила бесстыдно тыкать куском пирога в его лицо. Просто неприязни оказалось до прискорбного мало. — Можешь не волноваться, моих слюней там нет и всё более чем стерильно… Если конечно, кого-то, живущего в грязи, волнует чистота. Последнюю часть она сказала куда тише, будто под нос самой себе, но не стоило сомневаться — её расслышали. Цветок поперхнулся воздухом от негодования, хоть и сумел вернуть контроль над собой довольно скоро, сразу вознамерившись ударить в ответ. Словесно, естественно. Физически ей вредить он больше — почти — не пытался. Во первых, Ториэль бдит. Во вторых, подобный вид запугивания просто не работал на ней как надо, совершенно не вызывая оцепенения или ужаса, а потому быстро надоедал. Запугивать кого-то вроде Фриск очень скучно. — Слышу от человека, настолько ленивого и беспомощного, что даже его мозг атрофировался, неспособный больше самостоятельно различать цвета. Она замерла. Это совпадение. Просто совпадение. Конечно, цветок явно, определённо, имел ввиду немного другой подтекст, иной смысл, никак не связанный с её болезнью, дефектом… Он не мог об этом узнать, неоткуда… Да и как?.. Совпадение. Просто совпадение. Удивительное совпадение, но всё же то, насколько же близко он подобрался к правде немного огорчало. На самом деле, забудьте — это чертовски сильно огорчало Настроение, с самого момента падения сюда (она до сих пор не уверена, является ли всё происходящее реальностью или утешительным предсмертным глюком) бывшее на планке «прокисшее молоко не проблема, а мотивация сделать блинчики» невольно скатилось к «сырость, слякоть, грусть, тоска». Стоило закругляться. Срочно. Цветок, правда, её мнения не разделял. Нащупав больную тему, он был полон решимости додавить до конца, содрать кожу с застарелой ранки и, в приступе садизма, заставить гноиться по новой. Или же, просто хотел чуть острее подколоть, не подозревая о глубине проблемы. Она слишком мало его знала, чтобы делать глубокие выводы. Вот только мотивы не изменяли итог. Никто не собирался так просто отпускать её. — Что, неужели комплексуешь? Или правда глаза режет? Ты можешь сколько угодно строить из себя дальновидную бесстрашную «не-такую-как-все», смело плюющую в лицо даже смерти, но я знаю. Все, обладающие интеллектом чуть выше Старой карги, знают. Внутри, за всей этой мишурой сидит жалкий, тупой, не способный вписаться в рамки общества, бесполезный, слепой… — Жёлтый. Цветок остановился на полуслове, словив ступор в тот момент, когда уже почти скорчил одну их своих самых жутких гримас (отрепетируванную, между прочим, с медленно расплывающейся клыкастой улыбкой и глазами-бусинками в расширенных глазницах). Он попытался проанализировать разговор до этого и найти предпосылки, предшествующие такому ответу — скорее вбросу — но картинка отказывалась складываться. Незаметно даже для него самого, удивление свело на нет всю ехидность и злорадство. Тем временем, Фриск воспользовалась чужой заминкой и поспешила развить мысль, не давая собеседнику вставить и слово: — Цвет твоих лепестков. Я узнала, что это жёлтый. Если чуть точнее — что-то между шмелиным и масляным. Но не прямо ярко-лососевый, а ближе к тосканскому солнцу… Если бы цветок был роботом, то непременно словил бы на этом моменте экран смерти. Он не прерывал её рассуждения о полу-тонах, наоборот — продолжал молча стоять (расти) на месте, кажется, даже слушая. Правда, если судить по чужим медленно расширяющимся зрачкам и такому же медленно увеличивающимся между ними расстоянию, выводы делал отнюдь не утешительные. В пользу её плачевного психического состояния. К тому времени, когда речь зашла об отличиях между «бедром испуганной нимфы» и «цветом пергидрольной блондинки», кажется, даже перестал стараться осмысливать. А ещё успел отдалиться на несколько метров. Они могли просидеть так ещё не один час, но Ториэль, бесшумно возникшая с громким кашлем за её спиной, считала иначе. Фырканье женщины вернуло цветка из прострации слишком поздно, чтобы улизнуть незаметно — благо, в этот раз обошлось без огненный шаров. Жалко, что их снова прерывают, а ведь от пирога, который и был собственно причиной встречи, ещё не откусили и кусочка. — Моё дитя. — Фриск повернула голову на голос и посмотрела глаза в глаза, всем своим видом показывая, что готова внимать. — Уже довольно поздно и детям, таким как ты, в это время уже нужно сидеть дома. Пойдём, я приготовила вкусный сытный ужин… Позади них раздался звук вскапывания почвы. Было ожидаемо, что цветок воспользуется первой же подвернувшейся возможности и уйдёт по-английски — не прощаясь. Но оттого не менее обидно. Тарелка рядом звякнула, опустошённая. Пирог пропал. Ей хотелось усмехнуться, когда на следующее утро она смогла прийти на ту же поляну и более внимательно осмотреть незабранную утварь. Даже крошек не оставил, гад. С того времени приносить и оставлять на этой поляне остатки выпечки вошло в её привычку. И хоть цветок настойчиво не желал больше попадаться ей на глаза (с пирогом Фриск удалось застать его врасплох), еда исправно пропадала. Конечно, её могли съесть и проходившие мимо Фроггиты или другие монстры, но отчего-то она была уверена, что цветок своё, даже ненужное, и за деньги не отдал бы. «А говорил, что не будет» — иногда со мешком повторяла про себя Фриск, неспешно перелистывая найденный в доме Ториэль журнал «Сто секретов швеи», где перечисляли и наглядно показывали разнообразнейшие оттенки ткани. Ещё там доходчиво объясняли, как цвет одежды влияет на общее настроение человека, ауру, производимое впечатление и, конечно же, эстетику. Так, мирно и неспешно, время протекало в Руинах. Быт с Ториэль, изучение красок мира и периодические поиски цветка. И если через несколько дней она найдёт на тумбочке рядом с кроватью скомканную записку, гласящую неровными корявыми буквами лаконичное «Меня вообще-то зовут Флауи», то это ничего не значит. Совсем. Даже если в ней было запрятано несколько конфет.