Монохромия

Фриск не хотела этого делать. Не хотела. Правда не хотела. Но, будем честны, когда это чьи-либо желания играли хоть какую-нибудь роль? Вот и сейчас, смотря на женщину, с распростертыми объятьями приютившую абсолютно незнакомого ребёнка, она не могла не сравнивать её с собственной матерью. Её чахлая, безответственная, всеми брошенная, вечно виноватая мать. Фриск, будем честны, не любила родителей, хотя и пыталась. Первые несколько лет после вынесения диагноза. Впрочем, ненависти или омерзения она тоже не испытывала — только безразличие, жалость, и лёгкое-лёгкое сожаление. Мать от отца в этом плане не сильно далеко ушла. Да, они жили в одной квартире, носили одну фамилию, ели из одной посуды, их спальни разделяла одна тонюсенькая стенка, но на этом всё. Словно соседи по лестничной площадке, ежедневно пересекающиеся, однако остающиеся друг другу никем. Чужие, по сути, люди. И всё же… И всё же. И всё же совместный быт с Ториэль вызывал такое стойкое и невыносимое чувство неправильности, зудящее под кожей, словно десятки маленьких комариных укусов. Это ощущение вовсе не острое или резкое, наоборот — практически неуловимое, приглушённое. Кажется, что ты почти можешь забыть о нем, отрешиться, отодвинуть на край сознания… Но каждый раз оно снова и снова напоминает о себе, заставляя находить отголоски прошлого в любой гребаной мелочи. Не такая улыбка — женщина улыбалась заботливо и нежно, мягко-мягко, но у неё была лишь дёрганная пародия на усмешку; не такой режим сна — женщина предпочитала вставать рано и соблюдала здоровый образ жизни, ей же редко удавалось заснуть раньше полуночи; не такие шаги — женщина обладала поистине грациозной и лёгкой поступью, в то время как она всегда шаркала. У Ториэль всё не такое. Словно две полные противоположности. К своему стыду, Фриск часто ловила себя на этих невольных сравнениях и следующим за ними разочарованием. Чтобы она не говорила себе, в чём бы не убеждала, женщина оставалась просто женщиной, не в силах заменить материнскую фигуру. Возможно, это могло бы измениться со времен. Возможно, Фриск могла бы целиком и полностью принять чужую заботу, отвечая взаимностью на ласку. Могла бы полюбить в ответ. Но разбросанные по шкафчикам детские вещи разных размеров, иногда проскальзывающая в чужом взгляде тоска, случайные оговорки или механические действия намекали слишком явно — она здесь далеко не первая. И, вероятно, не последняя. Возможно, Фриск могла бы поверить в чужую искренность, если бы не горький опыт из прошлого, дающий слишком чёткое понимание ситуации. Она — чья-то замена. Непреднамеренная и неосознанная, но замена. Не больше, не меньше. Когда теряешь что-то очень важное и дорогое, бывшее неотделимой частью тебя самого, возникает слепое желание заменить это, заполнить зияющую в сердце дыру. Ты можешь не осознавать этого до конца, но всё равно следовать порывам, ища утешение в похожих вещах. Так поступала её мать, тщетно пытаясь потеряться в веренице кавалеров, чья внешность всегда имела подозрительно одинаковый типаж, черту лица, неуловимо пересекающуюся с отцом. Так поступала и Ториэль. Не то чтобы Фриск в чём-то обвиняла её. Вовсе нет. С чего бы? В независимости от мотивов, эта женщина была добра к ней, дала приют и даже иллюзию семейного тепла. Требовать что-то ещё, что-то большее, не только глупо, но и совершенно бессовестно. И всё же… И всё же неуместное, иррациональное чувство предательства горечью оседало на языке. Это заставляло Фриск чувствовать себя ещё более виноватой. А что люди делают когда чувствуют себя виноватыми? Либо пытаются исправиться и загладить проступок, либо избегают источника. В общем, да, она сбежала. — Какая же ты всё-таки идиотка, — до этого молча выслушивающий её скомканное объяснение Флауи раздражённо вздохнул, видимо не находя в её словах и следа семени разума. Фриск нервно хихикнула, отводя взгляд в сторону. Руки крепче вцепились в лозу, специально опущенную цветком по её просьбе с края балкона. Они направлялись в Дом

***

— Флауи, — она позвала, перебираясь через баррикады из мусора и старых веток. Всё выглядело весьма обветшалыми и заброшенным: через неровный бордюр пробивались побеги лозы; штукатурка на стенах домиков-коробок, будто слепленных впопыхах, потрескавшаяся, рыхлая; ветер гонял по безлюдным улицам кучи мусора и пыли, разбрасывал полусгнившую красную листву. — Флауи, — она попыталась снова, более настойчиво, но вокруг не появилось даже намёка на чужое присутствие. Вокруг вообще было до чёртиков безлюдно, хотя и не страшно. Завораживало. Несмотря на засорённость пространства и откровенно удручающий общий вид, Фриск чувствовала щенячий восторг, трепетно вздыхая при обнаружении каждого нового неизведанного поворота узких городских коридоров. В её глазах это место было удивительнейшим восьмым чудом света, хоть и не переливающимся всеми цветами радуги. Ведь в каждом проёме, углублении потолка или расщелине, стояли ажурные прозрачные витражи. Грязные, помутневшие, но витражи. Можно было представить, как свет из них льётся из них на серые дома и те в миг обретают чарующую красочность. — Флауи, я знаю что ты здесь, — в её голосе проскользнули усталые раздражённые нотки. Она окликнула ещё несколько раз, озираясь по сторонам. Никто, естественно, не ответил. Ладно, зайдём с другой стороны. — Грёбанный сорняк, я сейчас вытопчу всех твоих собратьев! — Чтобы подтвердить серьёзность своих заявлений, Фриск притопнула и показательно, со всей силы вырвала ближайший к ней цветок. На пальцы брызнул травяной сок, стебель ощущался шероховатым в ладонях. — Идиотка, сколько можно повторять, мне плевать на эти растения! Даже не смей сравнивать нас! И кто тут ещё сорняк?! — Не прошло и двух секунд, как вокруг её руки обвилась шипастая лоза, сердито дёргая и царапая. Она даже не попыталась сдержать вылезшую на лицо ухмылку. — О, отозвался. Если уж решил сменить имя, то можно было и просветить. Но ладно, забудем, просто начну теперь обращаться к тебе так — намного эффективнее, оказывается. И тишина. Занавес. Замерев, цветок резко осознал, что его просто обыграли. Бесхитростно и примитивно обыграли. А он взял и клюнул на удочку, как последний болван! А что делают цветки когда чувствуют себя обведёнными вокруг пальца? Либо пытаются обвести в ответ, либо сбега… — Ты куда-то торопишься? — Фриск шире растянула губы и прищурила глаза, очевидно пытаясь скопировать нежное выражение лица Ториэль. Получалось… Специфически. Флауи через силу сглотнул, решив, что день у него сегодня очень даже свободный. Достаточно, чтобы потратить немного драгоценного времени на идиотов вроде людей. С момента падения этого человека его скука смогла хоть немного развеяться. — Что тебе от меня вообще ещё нужно? — он шикнул и насупился, возвращаясь к привычному пассивно-агрессивному поведению. — Я уже прикрыл тебя от Старой карги, рассказал про это место и помог пробраться. А что получил взамен? Ты меня даже не слушаешь никогда! — Неправда, я всегда тебя слушаю… — В первую встречу ты игнорировала меня и вообще вела себя как умалишенная! — …С момента нашего полноценного знакомства. И в любое время готова спросить твоего мнения… — Чтобы нагло проигнорировать и сделать всё по своему? —…Чтобы узнать альтернативную точку зрения. Извини, но я не могу согласиться с твоей политикой нападать на каждую пробегающую мимо безобидную лягушку… — Фроггиты не лягушки! И далеко не безобидны — эти паршивцы мне когда-то обгрызли целый лепесток! Ты знаешь как сложно смывается их слюна? —…В общем, я бесконечно уважаю и ценю тебя и твой вклад, поэтому прошу об ещё одной услуге, ведь лучше тебя её выполнить не сможет никто. Возможно, будь Флауи чуть более тупым и наивным (кем-то вроде Папируса), то, не задумываясь, приосанился бы от похвалы и на волне позитивных эмоций мог по глупости согласиться на крайне сомнительную сделку… Вот только Флауи — бездушная безэмоциональная скотина, слишком часто проворачивающая такие же трюки, чтобы самому на них подкупаться. Правда, осевшему глубоко внутри чувству гордости на его размышления, похоже, было плевать. — Так что всё-таки тебе от меня ещё нужно? Ой. Кажется они пошли по кругу. — Компания. Я имею ввиду, — Фриск впервые за разговор почувствовала неуверенность, теребя в нервной хватке рукав свитера, найденного у Ториэль, и сминая губу, — не составишь мне компанию? — и посмотрела жалостливо-жалостливо, хлопая длинными ресницами Строящая щенячьи глазки Фриск представляла собой… Специфическое зрелище. Особенно для кого-то вроде Флауи, повидавшего все грани её «мерзопакостного, тупого, безответственного и вообще крайне отвратного» характера. Цветок закрыл глаза. Открыл глаза. Снова закрыл, но в этот раз медленно посчитал до десяти. Открыл — ничего не изменилось. Вздохнул и попытался найти достаточно веские причины отказать. Они нашлись моментально. Начиная с того, что он бывал здесь уже множество сотен раз, успев облазить каждый закуток, так что лично для себя ничего интересного найти не сможет и заканчивая тем «А с чего он, собственно, вообще должен?». Только вот на язык ни одна из них почему-то не лезла. Улочка посреди которой они находились погрузилась на несколько минут в тишину. А после по поляне прокатился страдальчески-протяжный вздох. — Ладно, но носить меня сама будешь. На руках. — Флауи закатил глаза, стараясь игнорировать чужое в миг просветлевшее лицо, и зевнул, прикрыв рот листком. И нет, Фриск! Он вовсе не прятал там улыбку!

***

Они шли по узкой винтовой лестнице, осторожно придерживаясь за поручень. Ну, как «они» — шла Фриск, а вот цветок по хозяйки устроился на её плече и, вроде бы, даже задремал. Не то чтобы она была против. Ступенька за ступенькой, поворот за поворотом, всё выше и выше — казалось, что эта башня бесконечна. Но если слова Флауи правдивы, то это того стоит. Ведь там, вверху, их ждала самая высокая точка Дома, с видом на всю пещеру. Её пальцы задрожали от предвкушения и рука по случайности соскользнула с поручня. Фриск покачнулась, пытаясь удержать равновесие, но в этот же момент наступила на прогнившую доску, которая с глухим «хрусть» надломилась прямо под ней. На секунду спину охватило почти забытое чувство невесомости и парения, совсем как в тот раз, когда она упала в Подземелье. Правда, сразу за ним пришли и звуки. Звуки внезапно разбуженного, очень разгневанного цветка. — Ты что творишь, идиотка?! — голос Флауи слышался у самого уха, хриплый после сна, сердитый и совсем чуть-чуть напуганный. И вообще не беспокойный. Вообще. — Мне на пять минут отвлечься нельзя уже! — Спасибо. — Игнорируя чужие крики, Фриск благодарно кивнула и крепче вцепилась в поручень, осматривая себя. Тут же стало понятно, что испытываемое секунду назад чувство было вызвано вовсе не падением, а лозами, подхватившими её тело в воздухе. — Не кипятись, всё ведь в порядке. Мы, кстати, уже почти пришли. И действительно — если поднять голову и сощуриться, можно было чётко увидеть свет, пробивающийся через несколько лестничных пролётов. Осталось всего немного поднажать и… — Совсем отвлекаться нельзя! — цветок снова прикрикнул, шлёпая её лозой по ноге. Доска, на которую она хотела наступить, треснула лишь от ударной волны. Фриск неловко хихикнула. Они продолжили подниматься вместе, теперь в сопровождении её нервных улыбок и окриков вообще-не-обеспокоенного-с-чего-ты-это-взяла Флауи. Но ни боль в ногах, ни несколько всё-таки полученных ушибов, ни чертовски болящие уши не могли заставить Фриск расстроится. Честно-честно. Когда они смогли таки добраться наверх, на её языке почти успело осесть горькое разочарование. Просто крыша, просто дома, пыль и грязь. Ну, пока цветок не фыркнул и не дёрнул за один неприметный рычаг у стены. Послышался короткий щелчок и сразу последовавший за ним дикий механический скрежет заржавевших шестерней — гигантский люк, который всё это время, оказывается, был на потолке, медленно раздвигал свои створки. Если бы в этот момент кто-то захотел залезть ей в голову, то ничего бы не нашёл, кроме ошеломляющего чувства благоговения. Но если бы этот кто-то был настойчивей — мог бы докопаться до одной-одинёшенькой малюсенькой мыслишки. «Флауи был чертовски прав» Над крышей башни, прямо по центру всего города, располагался огромнейший витраж круглой формы с причудливым узором, изображающим несколько фигур. Если бы Фриск поставили задачу обхватить его руками, понадобилось бы как минимум десять Фриск и ещё столько же Флауи, полностью растянувших свои лозы. Возможно, она утрировала, но… Так красиво. Свет, струившийся прямо из витража, проходя через стёкла окрашивался во все только существующие оттенки, мигал и переливался, наделяя, казалось бы, серые здания, удивительнейшей палитрой. Пресно-скучные улочки становились радужными дорожками, черепица на крышах приобретала свой классический багровый оттенок, даже окна одиноких домов начинали словно светиться изнутри ярко-жёлтым. Стало понятно назначение тех разбросаных по всему городу витражей — они замысловато отблёскивали солнечными зайчиками, дополняя картину. Так... Продумано. — Восхищает, да? — буркнул цветок, возвращаясь на её плечо и даже не обращая особого внимание на вид перед собой. — Величайшее творение монстров! Дело всей жизни десятков архитекторов! Шедевр, на создание которого ушли десятилетия и тонны вложенного труда! Флауи цокнул и закатил глаза, распаляясь, но она слишком отчетливо чувствовала в его словах иронию, злорадство и совсем лёгкий отголосок боли, как от давно-давно зарубцевавшейся раны. Предчувствие пробежало по позвоночнику. — Тысячи вручную вырезанных, уникально вылитых стёкол, наслаивающихся друг на друга и создающих всевозможные узоры в зависимости от угла обзора. Этот проект называли «Символом новой надежды»… Правда вот только буквально через несколько лет после завершения строительства горожане переименовали его в «Символ разочарования». А хочешь знать почему? Не хочет. Так как прекрасно понимает, знает, что ничего хорошего не услышит. Но тело, предавая хозяйку, всё равно замирает статуей, отказываясь двигаться с места. — Монстры не различают цветов. Фриск догадывалась. Было на самом деле много намёков. Больше, чем пальцев на руках. И всё же, её подсознание умудрялось прятать всё время эти, казалось бы, такие очевидные факты, если они не вписывались в общую, желанную, картину мира. Самообман в чистом виде. Самообман, сохранение которого критически для неё важно. Она открыла рот, но не успела и пискнуть — Флауи перебил почти сразу, кажется, довольный произведённым эффектом. — Дай угадаю: хочешь узнать «А на кой чёрт тогда строили эту махину»? Всё просто — проблемку заметили не сразу. Раньше монстры, как и люди, осознавали окружающую среду в полном цветом спектре. Вот только с каждым годом, проведённым в Подземелье, эта способность слабела, атрофировалась. Мир блёкнул и тускнел, а монстры серели, утопая в жалости к себе. Сейчас среди них не осталось практически никого, способного полноценно видеть — исключения существуют, бесспорно, но на то они и исключения, чтобы подтверждать общее правило. Его смех прокатился по потолку пещеры, громкий и надломленный. — Монстры, после осознания больше не способные нормально жить здесь — буквально под постоянным напоминанием о своей неполноценности — перебрались в глубь Подземелья, покидав все манатки. Так что это место давно уже пустует, позабытое и никому не нужное. Кроме маленьких любопытных человечков вроде тебя, конечно. Она не решалась его перебить. Возможно, это всё её фантазии и домыслы, но, кажется, она нашла ещё одну из причин, по которой он так долго отказывался соваться сюда. Флауи, как ей удалось выяснить, несмотря на постоянные порывы всех убить и вспышки гнева, был довольно чувствительной натурой. — Разве это не смехотворно? Только посмотри до чего они докатились — их величайшее чудо, «Надежду монстров», могут оценить по достоинству лишь люди! — А ты? — Фриск тихо спросила, наклонив голову, стоило только цветку замолчать. — Что «я»? Не могла бы ты выражаться четче, а? Нисколечко не напуганная агрессивным тоном, она вымучено улыбнулась и терпеливо разъяснила: — Ну, ты всё время говорил «они» или «монстры», будто не причисляешь себя к ним. Да и к тому же, когда я назвала твои лепестки жёлтыми, ты скорее разозлился и возмущался, а не выглядел растерянным. Вот я и подумала… Её прервал довольно болезненный шлепок лозы по щеке. — Нет. Просто нет. Не смей больше спрашивать меня об этом. Даже не думай. Закрыли тему. Она была удивлена такой резкой отрицательной реакции, хоть и привыкла к постоянному недовольству цветка. И тем не менее… Похоже, это действительно что-то личное. Такт — совсем не черта Фриск, но Флауи, несмотря на его собственное мнение, стал её другом… Ради него можно и укоротить своё любопытство. До лучших времён. — А Ториэль? Он посмотрел на неё странным взглядом, мол «это действительно тот вопрос, который ты хочешь задать первым?» и тем не менее ответил. В своём стиле, естественно. — С Каргой всё сложно. Если подытожить — да, видит. Чертовски мало и плохо, но видит, иногда. Это уже больше, чем есть у остальных монстров — некоторые, знаешь ли, и за такое убьют. Фриск собиралась спросить ещё что-нибудь, но ей не дали. Снова. — А знаешь что? Дам тебе совет: не привязывайся к ней. Она детей вроде тебя меняет как перчатки. Карге плевать о ком заботиться, на самом-то деле. Думаешь, что такая особенная? Единственная? Любимая? Так думали и те, другие, первые восемь. И снова что-то явно личное. День неудачных тем, не иначе. — Я знаю, — Фриск хмыкнула, поймав недоверчивый взгляд Флауи. Под светом витража его лепестки приобрели более тёплый, розоватый оттенок. Это забавляло и так не сочеталось с настроением их беседы. — Не тупая ведь. Даже если ты считаешь иначе. Все эти явно человеческие предметы обихода, одежда нескольких размеров, детская, машинальные привычки и «моё дитя» вместо имени. Я всё прекрасно вижу и знаю. Но прежде чем ты снова начнёшь свою шарманку, повторю — моя позиция неизменна, уходить дальше и следовать судьбе всех этих прошлых детей мне не хочется. Даже если ты считаешь её заботу фальшью и предательством, пусть. Я благодарна ей в любом случае. — Да ну? Слышать это от кого-то, сбежавшего из дома, лишь бы только больше не смотреть на её лицо, так жалко. И ты правда думаешь, что я поверю в это? Если так, то ты действительно идиот. Как и все люди. Как и, судя по всему, я, раз рассказал тебе эту чушь и понадеялся получить понимание. Как будто эгоисты вроде вас, не пережившие этого на собственной шкуре, способны понять. Фриск молчала и смотрела вдаль, на пестрящий цветами город. Она не собиралась говорить, что увидела хоть что-то только упав сюда. Она не хотела вспоминать своё прошлое, с каждым днём всё сильнее отрешаясь от него, воспринимая далёким сном. Она действительно была эгоисткой. Флауи прав, как и всегда. Но она ведь только недавно начала жить — пока что можно.

***

Когда она вернулась домой, грязная и немного потрёпанная (спасибо Флауи), Ториэль была… На нервах. Мягко говоря. Уже ставшая привычной нежная-нежная улыбка сошла с лица, будто за считанные часы постаревшего на несколько лет; несмотря на поздний час, женщина и не думала ложиться в постель, сидя в гостиной с чашкой давно ставшего холодным чая и не сводя пристального взгляда с часов; движения заторможенные, сумбурные, совсем не элегантные и не грациозные. Если раньше они с её матерью были полными противоположностями, то теперь — полными копиями. И это отчего-то совсем не радовало. Стоило только Фриск войти в комнату, как Ториэль охнула и обессилено рухнула на колени. Чашка, больше не имевшая даже слабой опоры, перевернулась, расплёскивая содержимое. По ковру стремительно расползалось грязно-бурое пятно. Женщина этого даже не заметила — её расширенные, дрожащие зрачки пристально уставились на Фриск, кажется, боясь даже на секунду потерять из виду. В них читался страх, гнев, разочарование и так, так много облегчения. Никто из них не решался заговорить первым. И всё же она, подавляя стыд, подошла ближе и села на ковёр рядом, неловко протягивая руки. Края свитера тут же намокли. Но кому не плевать, честно? — Моё дитя… — Ториэль всхлипнула, пытаясь сдержать рыдания. Спину Фриск обвили почти в болезненной хватке, стискивая. — Я-я думала что ты ушла. Что я навсегда потеряла тебя… Не справилась. Снова… — Прекратите, — женщина вздрогнула от резкости её слов и Фриск почувствовала укол вины, но знала, что должна договорить. Пока не стало поздно. — Я не ваша дочь. — Н-но, моё дитя… — Ваши дети давно мертвы, миссис. И у меня есть имя. — Она почти сдалась, увидев как осунулось лицо женщины. Как свет в её глазах потух и, кажется, даже радужка потускнела. Она чувствовала себя чудовищем, отбирающим чужую надежду, но знала что должна договорить. — Я никогда не смогу их заменить или назвать вас мамой. Ториэль молчала. — И всё же, я не собираюсь бросать вас. Её дыхание сбилось, пальцы свело тремором. Сейчас была самая важная часть. Реакция женщины на которую решит всё. Решит, смогут ли они на самом деле попробовать построить семью. — Давайте начнём сначала. Меня зовут Фриск, приятно познакомиться.