South Korea: welcome to the hell

      — Фрик, — не скрывая ядовитой ухмылки, юноша замахивается и наотмашь бьет с ноги скрученного на земле однокурсника аккурат в живот; тот, кажется, отлетает на добрые полметра, сильно, собачьим лаем закашлявшись.       Прихвастни обидчика улюлюкают за его спиной, сжимая меж пожелтевших зубов фильтры дешевых сигарет, и просят больших, животных зрелищ. Юноша наблюдает за скорченными искренней радостью лицами, не замечая действия парня перед собой: грузное, пропахшее злостью и потом тело оказывается перед самым носом. Сбитые в костяшках ладони зажимают ткань джинсовой куртки и притягивают избитого юношу, оторвав корпус того от асфальтированной площадки курилки.       — Ты самый настоящий мусор, Бён, — чужая пасть раскрывается наподобие оскала, и Бэкхён издает слабый смешок, слизав капельку крови с разбитой губы. Его взгляд холодеет, а глаза становятся точно стеклянными, неживыми, будто и не его вовсе.       — Используешь мои слова, неблагодарная тварь? — чеканит юноша, пока на дне его зрачков хищно облизываются чертята. Его голос чуть трещит, щекочет молоточки с наковальнями, царапает барабанные перепонки знакомым тембром, отчего хватка на одежде ослабляется. — Знала бы, что ты станешь таким же непутевым, как твоя мамаша, так скормила бы свиньям.       — Что ты несешь, урод? — шипит парень, встряхивая внезапно отяжелевшего Бёна, и прячет липкий страх за разгневанным взглядом.       — Говорит выродок, который даже мой прах не потрудился забрать. Сучоныш, я же тебе жизни спокойной не дам да на том свете найду, как подохнешь, — Бэкхён натягивает сардоническую гримасу, подковырнув чужие раны и щедро обсыпав их порошком чили.       — Завались! — рявкает местный хулиган и оставляет на острой скуле однокурсника очередной кровоподтек сильным ударом кулака.       Он брезгливо отшвыривает ослабшее тело и кидает оскорбления в расслабленное, ехидное лицо Бэкхёна, улегшегося на спину. Вскоре вся шайка оставляет Бёна, на ходу угрожая убить в следующий раз, а тот лишь достает сигарету из смятой пачки и закуривает, так и не поднявшись на ноги.       — Небо сегодня удивительно красивое, да, аджумма?       Бён Бэкхён обладает — по его мнению это проклятие — даром: он может видеть мертвых. Бесконечность душ преследует его ежедневно, нагло и без приглашения внедряется в эфемерное личное пространство.       С самого рождения мертвецы не отпускают юношу, ходят по пятам, не пытаясь хотя бы ради приличия сыграть в прятки (в любом бы случае проиграл Бён). Он живет в вечной мрачной антиутопии, на периферии двух миров. Парень будто попал в заброшенный парк аттракционов, где все покрыто плесенью и ржавчиной, и теперь не может осмелиться отвести взгляд от карусели, скрипящей при вращении. И на местами поврежденных конях восседают хохочущие души. Первое время они мешались, путались под ногами и настойчиво требовали чужого внимания, но со временем Бэкхён даже привык, научился усмирять фантомов, управляя ими как умелый дрессировщик цирковыми собаками в пестрых костюмах, и получать от них пользу.       Однако такая жизнь, покрытая туманом мистики, все же тяготит, подкидывает банановые шкурки под ноги. Например, слухов так много, что можно накормить ими все население Китая.       — О чем вы? Он просто сумасшедший. Ну или внимание привлекает.       — Нет же! Его бывшие одноклассники до сих пор рассказывают, что он общается с мертвыми! У меня мурашки идут от этих мыслей.       — Я слышала, что он прямо во время уроков разговаривал, как казалось, сам с собой, а потом послания от умерших передавал!       — Я живу с ним в одном районе, так все местные знают, что его бабка ведьмой была или что-то вроде того. Вот он от неё дар и получил.       — А разве он не продал душу дьяволу, чтобы общаться с мертвыми? Помню, как раз-таки в вашем районе находили пентаграммы из крови животных и подвешенных котят у храма.       — Не думаю, он же любит животных, нет? Мне вот говорили, что его деда прокляли, мол, все мужчины в его роду будут рождаться с чертовщиной, потому что он бросил свою жену и ушел к молодухе.       — Успокойтесь уже, все это брехня. Он псих, ну или сталкер какой-нибудь.       Из-за подобного Бэкхёна избегают. Смотрят как на чумного, боятся ближе двух метров рядом оказаться. Ещё немного и будут дольки чеснока в карманах носить и крест на шее, лишь бы не заразиться паранормальщиной. Но кто-то, вроде Шивона из волейбольной команды, не страшится, избивает до кровавых соплей и гематом на ребрах и тут же получает нагоняй от умершей не так давно бабушки. Строгая, беспощадная, злющая, как стая бешеных собак, старуха — настоящий деспот, тиран. Внука она не любила, готова была утопить в тазу подобно щенкам и закопать без жалости и стыда, но всё же заботилась о паршивце, всё силы на него истратила, потому и слегла в могилу. А вот Бён ей с первой встречи понравился.       Он как нахохлившийся маленький скворец с орлиными когтями. Действительно нежный, миниатюрный, но цепкий, дерзкий, совсем язык за зубами не держит, а если попадает в драки, то сам подставляет щеку. Слишком уж Бэкхён гордый, чтобы просить о помощи или прятаться. Его и так едва ли не всю жизнь считают жалким: чудной одиночка без друзей, худощавый и женственный, слишком сладкий для парня. Так ещё и отродье бесовщины. Целованный не Богом, а Люцифером. Бён олицетворение порока, нечисть во всей своей ипостаси.       Пусть внешне Бэкхён и не похож на аггела — скорее напротив, — но многим окружающим это не мешает видеть витиеватые рога на выбеленной макушке и тонкий остроконечный хвостик за спиной. Как же ему хочется быть незаметным, серой массой, не стоящей пристального внимания, но, к сожалению, ему изо дня в день необходимо пробираться через тернии взглядов, направленных в его сторону. Порой действительно кажется, что он стоит на огромной сцене многотысячного стадиона и все прожектора направлены аккурат на него, вот только среди зрителей ни одного фаната.       — Пожалуй, пора на пары, — потушив сигарету, Бён выпускает из легких последнюю струйку дыма и с трудом отдирает собственное тело с асфальта.       Бока адски горят от полученных тумаков, а разбитая губа и красноватый ушиб под глазом ноют тупой болью. Глубоко вздохнув, юноша выпрямляется и неспешно идет к корпусу, спрятав покрытые пластырями ещё после прошлых побоев ладони в карманы.       В корпусе он приобретает баночку холодной газировки из автомата, чтобы приложить к щеке, а спиной в это время чувствует десятки пар заинтересованных глаз. Не иначе он бенгальский тигр на арене цирка, раз заслуживает такую заинтересованность, граничащую со страхом смерти. Обернувшись в пол-оборота, Бэкхён впервые за все время учебы замечает безразличный, холодный взгляд.       — Отвали, Сехун, — Пак отпихивает от себя парня, цокнув языком.       — Да почему? Ты ничего не потеряешь, если подойдешь к Бёну и попросишь связаться с Чанбёном. Так у тебя хоть какой-то шанс появится что-нибудь узнать, — О, хлопнув ладонью по чужому плечу, искренне недоумевает упрямству друга. — Ну правда, приятель, в чем твоя проблема?       — В чем моя проблема? — переведя свирепый взгляд на Сехуна, наконец потеряв медиума из поля зрения, выплевывает Чанёль сквозь сжатые до скрипа зубы. — Месяц назад моего младшего брата зверски убили, полиция до сих пор не вышла на след маньяка, мои попытки выяснить хоть что-то потерпели крах, а ты советуешь мне какую-то бессмысленную хуйню и ещё спрашиваешь, в чем, блять, моя проблема?       — Чан, я понимаю твое горе, но…       — Когда похоронишь свою сестру, тогда и расскажешь мне про понимание, а сейчас лучше не открывай свою пасть, — ядовитым шепотом выдыхает Пак и срывается с места, желая оказаться в аудитории как можно скорее.

Как же это все заебало.

      Сехун уже который раз предлагает безумную идею попросить странного однокурсника, вокруг которого сплетен как у помойной ямы мух, о помощи, возможности связаться с тем миром, далеким и неизведанный живыми существами. Чанёль же считает, что его друг бесчувственный клоун, виртуозно жонглирующий чужой болью. Подобный бред действительно вызывает лишь истеричные смешки и разочарованные взгляды.       Как магнит всех неприятностей сможет разобраться с монстром, которого полиция не может найти более полутора лет? Бэкхён же облезлый кот с бойким характером, стойко выносящий нападки и физические страдания, создавая на своем теле целые палитры холодных оттенков. Он безусловно боец, неимоверно силен эмоциональным интеллектом, но точно не сверхчеловек.       В аудитории все что-то слишком громко обсуждают, хвастаются прошедшими ночами, а Пак, заприметив удобное место в самом конце, идеально подходящее неугомонной голове, работающей на износ, молча занимает парту. Он заглушает стоящий гул льющимся роком из наушников и бесстрастно пялится на веселых студентов, бесконечно хохочущих и взвизгивающих от смеха. Не так давно он сам был таким, настоящим заводилой, а теперь…       Теперь смех и улыбки для него под запретом. Самолично скальпелем выскребал скуловые мышцы, чтобы эта дрянь не лезла на лицо, пока ублюдок не окажется за решеткой. Чанёль расшибется, но всё сделает для того, чтобы тот как можно дольше гнил в тюрьме, иначе быть линчеванию. Но дело так и не сдвинулось с мертвой точки, хотя, как известно со слов отца, детектив каждый камень в Канбукку перевернул, обеспечил все районы своими подчиненными в поисках маньяка. И всё равно ничего.       Пак тем временем сложа руки не сидел. После пар бегал по домам, спрашивал соседей, не видели ли они в тот вечер Чанбёна, просил тётушек из местных магазинов показать видеозаписи с камер, надеясь увидеть хотя бы брата. Юноша даже не знал какой дорогой отправился его маленький братишка в свое последнее путешествие. Это раздражало, бесило до исступления, до треснутых груш в зале и бессонных ночей уже которую неделю. Только бы найти, только бы…       Чанёль, погрузившийся в поток музыки, не сразу замечает чужого копошения в рюкзаке рядом, потому сильно удивляется, увидев рядом с собой светловолосого однокурсника, что нарушил его покой и уединение. Они, конечно, пересекаются на поточных лекциях, но ранее ему не приходилось делить место с Бэкхёном. Оно и понятно: Пак раньше не любил сидеть на последних рядах, не нравилось ему чувствовать себя отщепенцем. После смерти брата его напротив тянуло оказаться подальше, вжаться в спрятанную бетонными блоками арматуру, однако оказывающийся рядом Сехун усаживал рядом с собой в центре студенческой суматохи, где не спрятаться.       Сейчас О, надувшись из-за легкой перепалки, мостится около их общих товарищей из баскетбольной команды, пока Чанёль, нагло своровавший часть чужого пространства, волчком, исподлобья поглядывает на соседа.       Бён изгнанник. С первого курса он делит задние парты с одиночеством, из импровизированного террариума смотря на «свободных» людей. Он, точно хамелеон, вечно пытается слиться с интерьером либо стенами и надеется, что получится остаться незамеченным хотя бы на день, ну или парочку пар… Однако тут же после подобных мыслей — сокровенных желаний — получает косые взгляды и шепотки. Поразительно, как за прошедшие два курса и начавшийся третий Бэкхён не упал в рейтинге самых обсуждаемых сплетен университета.       И Пак чувствует себя взломщиком, незаконно проникнувшим на чужую территорию, выяснив, что никакой охраны там нет. Только странный хозяин, который не выгоняет и так же не пытается заговорить. Видит, но не замечает. Из каких побуждений он не берет двуствольный дробовик со стены и не звонит в полицию? Чужое присутствие его не волнует? Или оно ему нравится? Чанёль не знает, да и думать об этом не хочет, наверное, усилено пытаясь отвести потяжелевший взгляд. Не получается.       Кровоподтек на уголке рта раздражает, кажется едким пятном пролитых чернил, а робкая родинка рядом въедается под кристаллик, приживается как пересаженный орган. Пак очерчивает глазами контур губ и поражается их форме: они как девичьи, припухлые и маленькие, аккуратные. Ещё и налиты сочностью зрелого персика, поблескивают каким-то маслом с его запахом, придавая здоровый оттенок. Чанёль ловит себя на чуждых, странных мыслях, доселе незнакомых, оправдывая их внезапной возможностью изучить вблизи держащегося особняком однокурсника.       Ссадины и шрамы, разбросанные по всему лицу Бэкхёна, тоже не остаются без внимания, получают порцию внимательных, изучающих взглядов. Почти незаметная розоватая полоска на переносице становится фаворитом, потому что не разглядывать её не получается. Ранка больше напоминает вмятину на коже от оправы очков, а не след от побоев, но Пак прекрасно знает, что юноша не носит очки, даже декоративные. И из-за этого знания его кулаки невольно сжимаются от злости. Не на придурка из волейбольной команды, нет. На самого Бёна.       Почему он терпит? Дать отпор у него вряд ли хватит сил, но он может попросить о помощи, обратиться к декану, если не в полицию с прямым доказательством избиений в виде гематом и рубцов на всем теле. Но он принимает удар за ударом, несет бессвязный бред, за который его пинают ногами, и только издевательски хохочет напоследок, о чем Шивон трещит на каждом углу, как будто хвастаясь собственными злодеяниями.       Впервые задумавшись об этом, Чанёль понимает, почему Бэкхён тупо бездействует, съедает такое отношение к себе по всем правилам этикета, элегантно промокая губы после трапезы салфеткой. Всем плевать. У парня нет соратников, готовых поддержать и обеспечить защитой — исключительно палачи и любопытные зрители публичной казни. Вместо того, чтобы бессмысленно убегать и казаться более жалким, он с гордо поднятой головой встречает свою участь. Мужское воплощение Анны Болейн.       А всё ведь началось с глупого слуха, пришедший невесть откуда (по крайней мере Пак не знал его точного месторождения, поскольку никогда не верил в эти бредни и не интересовался ни Бёном, ни той чепухой, которую о нём говорили). Странно, правда, что Бэкхён никогда не пытался его опровергнуть, но Чанёль смеет предположить, что тот просто слишком гордый, чтобы убирать грязь, оставленную другими.       Парень думает обо всем этом, наблюдая как музыкальные пальцы прижимают полупустую жестяную банку с капельками конденсата к содранной скуле и чуть заметно морщится, прикрыв глаза. Желваки легонько играют под бледной кожей, за чем Пак наблюдает украдкой, наконец отвернувшись. Преподаватель уже читает новый материал (как долго парень сказать не может), потому устраивает голову на сложенных руках, наклонившись к столу, не намереваясь делать записи.       Вблизи Бён истощает какую-то мистику, загадочность, чувствуется спрятанным от глаз пещерным озером с прозрачной, чистейшей водой и сгустившейся тьмой над ней. Оно пугает и завораживает; это ощущение вызывает какую-то иррациональную дрожь, вибрацию в сжатых легких, отчего воображается прикосновения к плазменному шару с серебряным кольцом на пальце — разряд тока тут же обжигает до волдырей. Бэкхён содержит в себе что-то нечеловеческое, пышет инородной силой, и это кажется нереальным, метафизическим.       Он теперь анализирует слова Сехуна, пытается приглядеть под другим углом, сопоставляя в голове — наверное? — логическую цепочку, плотную взаимосвязь, чем подрывает устоявшийся скепсис. И пока не начались ремонтные работы, Чанёль обещает самому себе обдумать всё дома ещё раз и только тогда принять окончательное решение, стоит ли попытаться. Не сочтет ли Бэкхён его сумасшедшим после просьбы связаться с умершим братом? А если всё это не правда, то точно посчитает отбитым придурком, доверяющим небылицам.       Бён так не думает, даже пока терпит любопытный, пожирающий взгляд соседа. Он как будто мишень, алая точка в центре черно-белых кругов, на которую направлено дуло пневматической винтовки. И такие испепеляющие взгляды не новы, вполне обыденные, только что Пак смотрит без страха и осуждения — исключительно изучающе, заинтересованно. Подобное случается впервые, и охладевший за столько лет издевок и асоциальности парень чувствует себя по-особенному заинтригованно, щекотно. Что же будет дальше? Будет ли вообще?       В целом вся нелепость ситуации заключена в ранее полном игнорировании со стороны Чанёля. Это даже неплохо, достаточно приятно и спокойно, ибо из нескольких тысяч студентов в их корпусе едва ли пара сотен предпочитают если не замечать существование медиума, то хотя бы не доставать его, иногда даже разговаривать. А теперь Пак наблюдает пристально, но без злобы и осуждения, как за докладчиком у кафедры.       Бэкхён беззвучно, облегченно выдыхает, когда Пак ложится на парту, и достает небольшой помятый тюбик заживляющей мази. Рядом шуршанием раздается раскаты бас-гитары, ударной установки и хриплое надрывное пение, чуть поодаль слышится монотонный голос преподавателя, и юноша погружается в какофонию звуков, замечая на задворках сознания ещё редкие приглушенные разговоры однокурсников.       Резковатый запах эвкалипта и медикаментов играет с носоглоткой, волнуя нежную слизистую, и Бён чуть морщит нос, выдавливая немного массы, маслянистой и густой, на кончики пальцев. Он так часто подвергается избиениям, что носит с собой аптечку со всем необходимым, чтобы не донимать бедную медсестру, которую он ограбил на дюжин десять лейкопластырей. Латать себя приходится прямо на парах, ибо небольшие перерывы уходят или на пару-тройку сигарет, или на неторопливую из-за боли прогулку до следующей аудитории.       Пак тоже чувствует щекочущий аромат, потому приподнимает голову и принюхивается к источнику. Парень наблюдает картину: Бэкхён аккуратно втирает белесую субстанцию в щеку, жмурясь и прикусывая губы изнутри. Закончив с лицом, он приподнимает черную ткань футболки, оголяя россыпь сливовых с паутинками капилляров гематом.       — Почему ты позволяешь так поступать с собой? — слова срываются быстрее, чем Чанёль успевает прикусить язык.       Бён застывает, прекращая массировать кожу измазанными лекарством пальцами, и только глазами ведет в сторону неловко вжавшего голову в плечи соседа по парте. Юноша не любит отвечать на глупые вопросы, но этот — вполне логичный, требующий объяснения, которое Бэкхён, к сожалению, найти не может.       — Не знаю, — спустя некоторое время срывается с его губ. Парень поджимает их как-то несуразно, забавно, чуть надув щеки, одна из которых блестит от мази, и продолжает водить пальцами под ребрами. — Скорее всего мне тупо лень. Да и как мне этого избежать? Учебу бросить?       — Нет, почему сразу бросить… Ты мог бы пожаловаться в деканат, например? — делая короткие паузы, мямлит Чанёль и нервно теребит провода наушников пальцами, ковыряя кнопку микрофона отросшим ноготком.       — Во-первых, — Бэкхён прячет тканью синяки и выпрямляется, смотрит расфокусированным взглядом перед собой, распрямляя все морщинки и складки от напряженных мышц, — Шивон играет в волейбольной команде. Если я настучу на него, то его выгонят. Тогда мне точно пиздец. Во-вторых, — он запрокидывает голову, прикрывая глаза, и разминает затекшие плечи, — предположим, его не выгонят из команды, а сделают выговор. Дальше что? Он меня пинать от этого перестанет? Нет. Никто больше этим заниматься не будет, скажут, чтобы сами разбирались. Ну и в-третьих, — шумно выдохнув, Бён чуть поворачивает всё ещё запрокинутую голову к Чанёлю, — тебя это каким хуем волнует?       Пак не отвечает. Икнув от неловкости, он вперяется глазами в преподавателя и не моргает полминуты, пытаясь переварить пережитый шок. Парень находится в оцепенении ещё какое-то время, задумчиво хмурясь, хотя в голове ни единой мысли, один лишь ступор и блуждающие бесцельно перекати-поле. А вот, правда, каким? Пак не может объяснить, почему решил дать ненужный совет — если Бён не жаловался, значит не посчитал нужным, — просто из человечности какой-то? Этот парень действительно странный, раз на всё, даже какую-никакую заботу, реагирует именно так.       До конца пары Пак больше не оборачивался на однокурсника, рисовал на полях тетради абстрактные узоры, слушая музыку, а теперь бежит стремглав из аудитории, желая поскорее избавиться от тошнотворного чувства дискомфорта от самого себя из-за случайной оплошности.

Зачем я вообще с ним заговорил? Твою-то мать…

      Он умывается прохладной водой в уборной, прочесывает мокрыми пальцами платиновые волосы с сиреневым отливом и похлопывает ладонями пару раз по щекам, оставляя на них деланный румянец. Отражение в зеркале смущенное, обескураженное, как у нашкодившего ребенка, пойманного на месте преступления. Ничего страшного не произошло, но его так негативно взволновала реакция Бёна, что Чанёль себе место найти не может — потряхивает всего.       До конца пар Пак не наблюдает своего друга. По крайней мере около себя. Издалека его темная макушка проскакивает периодически в компании других ребят, но юноша этому не противится, даже не ревнует. Сам ведь нагрубил, пусть и — по субъективному мнению — было за что. Он обязательно извинится, но позже. Может, вечером? Или следующим утром в университете, только не сейчас. На сегодня Чанёль вымотан, чтобы стрессовать ещё больше, а ему же ещё почти до ночи бегать по району и искать хоть что-нибудь. Любую зацепку…       Оказавшись дома, Чанёль аккуратно, почти на цыпочках, идет в свою комнату. В гостиной слышится тихий разговор актеров из динамиков телевизора, а на диване виднеется накрытое пледом тело матери. Она посапывает под белый шум, сжимая в ладонях уголок декоративной подушки, и эта картина вызывает у Пака вымученную улыбку. Ей очень тяжело.       Женщина после потери младшего сына сильно исхудала на нервной почве, сейчас выглядит как черно-белая плоская картинка, но точно не человек. Она выматывает себя на работе, а после приходит домой и пытается заботиться о двух мужчинах, слишком активно и яростно их оберегая, как орлица. Мужу плачется о том, что переживает, когда тот поздно возвращается, а старшенького не выпускает из дома после ужина, истерично рыдая и закрывая собой входную дверь.       Потому Чанёль и крадется мышкой в спальню сменить одежду и взять необходимое, стараясь не разбудить маму, чтобы без лишних слез и перепалок выйти из квартиры. Получается. На улице парень вдыхает полной грудью свежесть, наивно просит сил и терпения у всевышних и ступает вниз по улице, заглядывая во все уличные лавочки с едой по пути.       Фото Чанбёна известно каждому жителю района, но самого мальчика вживую никто не видел, по крайней мере в злополучный вечер. Пак злится, возвращаясь обратно — до ужина, чтобы мама сильно не переживала — ни с чем, как и обычно. Пинает ногой фонарный столб, оглушая самого себя мерзким звоном металла, и курит противную сигарету, полученную от сердобольного мужчины. Табак жжет язык, мажет горечью по глотке и наполняет легкие дымком. Не расслабляет ни на йоту, но теперь всё внимание обращено противному послевкусию во рту.       На детской площадке у родного многоэтажного дома юноша видит резвящихся детей, а чуть поодаль их родителей, переговаривающихся между собой. И ему до сорванного голоса хочется орать, чтобы они уносили ноги, чтобы прятались от чудовища, ведь скоро наступит опасная темная ночь, а значит и время его властвования. Однако он слабо тянет уголки губ вверх, выстраивая в голове иллюзию, что с ними и его Чанбённ — он прячется в пластмассовом домике, а потом побежит на освобождавшиеся качели. Пак позовёт его домой, и мальчишка рванет со всех ног к нему, бросаясь на шею, тут же залепетав свои достижения за день.       Чанёль судорожно выпускает поток воздуха с привкусом боли и медленно плетется к подъезду, стараясь избавиться от колющих сердце представлений и несбыточных желаний. Всю дорогу до квартиры он борется с самим собой, усердно выбрасывает нужные и вместе с тем ненужные мысли и только за закрытой входной дверью это удается.       Пахнет чем-то вкусным, смесью специй и легкой остротой квашеных овощей. Пак слабо улыбается миражу домашнего уюта, но, заслышав торопливые шарканья домашних тапочек матери, тихо матерится себе под нос. Женщина вбегает в прихожую с испачканной маслом деревянной лопаткой в ладони и облегченно выдыхает при виде сына.       — Ты где был? На звонки почему не отвечаешь? Я чуть с ума не сошла! — госпожа Пак ощупывает юношеское лицо, будто ищет наличие каких-то повреждений, резво ворочая голову сына удивительно сильными крепкими пальцами.       — С парнями в баскетбол играл, не заметил, прости, — Чанёль поджимает губы, осторожно обхватив тонкие плечи, мягко поглаживая торчащие кости. — А ты вот почему ещё не покушала? Уже кости торчат, мам!       — Отвечай на звонки… — бубнит она, опустив ладони с чужого лица, и виновато заглядывает сыну в глаза. — Я как-то забываю, сынок, покушать… Давай сейчас поужинаем, хорошо? Или отца дождемся? Уже восемь, он скоро должен вернуться.       — Я позвоню ему, узнаю, не задержится ли. Если будет поздно, то поужинаем вдвоем, — мягко проговаривает парень и, напоследок поцеловав лоб матери, уходит в свою комнату, на ходу выуживая за кармана мобильное устройство.       Короткий разговор с отцом дает понять, что спустя минут пятнадцать он вернется, сразу после заезда в магазин. Пак делится этим с матерью, усевшись рядом с ней на диване, пока на экране главный герой прилюдно целует девушку на глазах бывшей возлюбленной. Он скептически, не без презрения беззвучно хмыкает, поражаясь глупости мыльного сценария. Но если этот бред помогает его матери придти в себя, отвлекаясь на что-то менее утомляющее и более бессмысленное, то Чанёль готов потратить годы, чтобы заучить все подобные дорамы и активно обсуждать с мамой неожиданные сюжетные повороты.       Ужин протекает мирно и спокойно. Отец до безумия трепетно ухаживает за своей женой, на протяжении практически всего вечера не выпуская её пальцы из своего захвата. Чанёль с эмоциональным смягчением наблюдает за родителями, искренне радуясь их сплочению и взаимопомощи в общем горе. Нельзя отрицать тот факт, что он гордится старшим Паком, который ведет себя как достойный возлюбленный и сильный духом человек. Возможно, его вера в лучшее и спасла шаткое состояние и положение семьи.       Пусть он и скрывает свою боль, по крайней мере не показывает в полной мере, юноша слышал доброе количество раз слёзы отца из кухни, а утром находил пустой стакан из-под коньяка в раковине. Открыто крайний раз мужчина плакал на похоронах, точнее в крематории. Его охватили невероятный ужас и сильнейшая паника, что пришлось воспользоваться помощью медперсонала. Даже госпожа Пак держалась спокойнее, с приглушенными рыданиями через окно наблюдая за гробом, медленно погружающимся в жар печи. Тот день был самым трагичным для четы Пак. Известие о смерти сына надорвали семейную фотографию, а горстка пепла в красивой фарфоровой урне окончательно оторвали лоскуток бумаги с улыбающимся Чанбёном.       И, опять же, Чанёль по сей день благодарит своих родителей, что смогли уберечь семейную идиллию от больших изменений. Известны случаи, когда супруги разводятся из-за подобных потрясений, полностью изменившие не одну жизнь с белого на черный, в то время как его «старики» — так их добродушно называет юноша за глаза — в друг друге находят утешение и умиротворение. Конечно, если бы они приняли решение расторгнуть брак, Пак бы не противился и одинаково поддерживал обоих родителей, однако обошлось и без этого.       Отправив родителей отдыхать, парень самостоятельно убирается на кухне после ужина, добросовестно выполняя свою работу, чтобы маме следующим днем было легче, и только потом обессиленный валится на постель. Принятие душа откладывается на утро, поскольку сил едва хватило на избавление от одежды, а выполнение заданий от преподавателей и вовсе не посещают платиновую головку, оставаясь где-то там, за чертой извилистых и глубоких чертог разума.       Легкий сквозняк из окна гуляет по чуть загорелой коже, щекочет напряженные мышцы и остужают поток разгоряченных дум, как будто наводя чистоту в вечном вихре беспорядка. На замедлении оных Чанёль ухватывается за избитую фигурку странного однокурсника, выглядящего хрустальным созданием, причудливой фигуркой искусного творца. Бён не сочетается с багровыми, темно-синими, почти черными, гематомами, ему не к лицу ссадины и лопнувшая кожа с кровоподтеками. Ему не идут побои с эстетической точки зрения.       Бэкхён прекрасно выглядит в своей внутренней темноте, в пороках и тайнах, он само совершенство за закрытой дверью своей бездонной глубины, невообразимой, к чему Пак присмотрелся лишь на третьем курсе по случайности. Юноша чарует, выделяется, истощает едва уловимый шлейф сверхъестественного, и Чанёль задумывается о чужих способностях, находя их невероятными, нереальными, восхитительными. И они впервые не кажутся ему выдумкой, даже не страшными слухами, вызывающими отвращение — невозможной действительностью, которая необходима людям. Тот самый шанс связаться с дорогими умершими.       Утром всё возвращается на круги своя: слухи вновь стали выдумкой, а странный однокурсник остался тем же странным нелюдимым парнем из университета. В котором, кстати, все осталось прежним, даже Сехун, что без лишних разговоров сел с ним на одном ряду, рассказывая про новые серии его любимого аниме. Никаких обид, недопониманий и выяснений отношений, только понимание со стороны О и стыдливый, извиняющийся взгляд со стороны Пака. Всё как обычно, без изменений.       Только по воле судьбы — случайности, ставшие закономерностью, — Чанёль везде, куда ни глянет или пойдет, находит Бэкхёна. Тонкого, полупрозрачного, темно-невзрачного, но ярким пятном бросающегося в глаза проходящих мимо студентов. Юноша слишком часто обращает внимание на чужие взгляды и скрывает от самого себя тихую злость непонимания: Бён не заслуживает такого отношения, он ничего плохого не сделал, даже если думать, что его способности — это чистейшая правда. Чувство несправедливости застревает желчью в горле, собирается негодованием в сжатых кулаках. Пак понимает, что в этой прогнившей университетской клоаке Бэк напоминает ему брата. Того он не уберег от несправедливой смерти, теперь же не уверен, должен ли спасать другого человека.       В очередной раз он замечает Бэкхёна на курилке. У него забинтована рука, придя на смену пластырям, а под глазом стремительно расцветает кустик люпина. Встав чуть поодаль и закурив, Чанёль подмечает трясущиеся губы и отбитые в кровь пальцы (под ноготками разбросаны алые сгустки в хаотичном порядке) и выпускает дым носом, походя на разъяренного быка. Его раздражают синяки, ложащиеся поверх уже пожелтевших пятен, раны на только затянувшихся шрамах и нескончаемая одышка далеко не от сигарет. Несмотря на весь свой всполох эмоций, разъедающих мозг чувств, он не идет на помощь. Стоит в стороне, с трудом соображая почему.       За то время, что Бён маячит перед глазами, Чанёль неумышленно успевает запомнить ряд его привычек, несколько из которых кажутся весьма забавными и разнящимися с образом холодного, отстраненного и таинственного парня. Так из напитков он берет исключительно капучино с клубничным сиропом или же колу без сахара из автомата, а из сигарет предпочитает любые с ягодными капсулами. На ярких пластырях у него изображены нарисованные животные с милыми мордашками, что смешит Пака, замечающего каждый раз нового зверенка. Ещё у Бэкхёна кейс от наушников в чехле в виде кошачьей лапки, которую он постоянно ощупывает, пока греется под солнцем во внутреннем дворе корпуса на большом перерыве. Такие мелочи из раза в раз отгоняют мысли о наличии какого-либо потустороннего вмешательства в образ его жизни.       Спустя несколько недель Пак встречает однокурсника в мужском туалете. И впервые он видит его таким. Разбитым, давшим слабину и с собравшейся влагой в уголках глаз, так и не срывающейся вниз. Тот смывает кровь с лица, залившей глаз, дышит так надрывно, судорожно, перешагивает через себя, потому что видит в отражении жалкого человека, побитого не физически. Чанёль обращает внимание на чужие руки, затупляет взгляд на посиневшей кисти с опухшей кожей, обрамляющей косточки, на треснувшие, кровоточащие губы, и звереет. Он тут же покидает уборную, грозным тяжелым шагом стремится вон из университета, чтобы после одну за одной вытягивать из пачки сигареты. Их встреча от силы длилась не дольше десяти секунд, но и их хватает для озлобленности к самому себе, окружающим и даже Бёну.       Юношу тошнит от горького осознания, что он бросает, не пытается спасти невиновного человека. Он физически чувствует, как чужая липкая кровь струится по его телу, как каждая пролитая капля алой субстанции является полностью его виной: он знал, но продолжал наблюдать со стороны сложа руки. Когда-то его брат нуждался в помощи, и кто-то определенно это знал, видел краем глаза, но не вмешался в ход его участи, из-за чего Чанёль до сих пор воет по ночам, а теперь и он сам становится осведомленным, но не предпринимающим попыток. Паку мерзко от самого себя, от разлагающегося лицемерия внутри него, от варящегося в нём эгоизма. И он не пытается сдержать рвотные массы, вырывающиеся из него, из самого нутра, с привкусом горечи табака и собственной никчемности.       Чанёль слишком часто думает о Бэкхёне. Видит его непозволительно много, следит со стороны, боясь пропустить момент, когда в нём будут нуждаться. Проходят дни, синяки зеленеют, лопнувшая кожа обрастает корочкой, а эластичный бинт режет глаза синевой, и Пак спокойно выдыхает, прослеживая изменения издалека, не приближаясь, но находясь на низком старте. Одно лишнее движение в сторону Бёна, и он сорвется с места, готовый перегрызать глотки. Он не позволит, не допустит, чтобы с ним снова обошлись подобным образом. Он больше не может наблюдать за страданиями своего братишки, своего лучистого и невинного Чанбёна, чье отражение он снова и снова видит во взгляде однокурсника.       Пак сидит с Сехом недалеко от курилки, где не так давно скрылся Бён. Их беседа непринужденная, тихая, ни о чем, но юноше даже нравится: не приходится отвлекаться от слежки, задумываясь над ответами. О это замечает, также порой отводя взгляд в ту же сторону. Он знает, почему Пак туда смотрит, за кем наблюдает, давно это понял, правда, не слишком понимает причин и только смеет предполагать, что друг все же задумывается над его советами.       Шивон прогулочным шагом в компании своих шестерок направляется к курилке, откуда всё ещё не вышел Бён. Он как загнанный в силки зверек, не подозревающий, что охотник за ним уже идет с ружьем в руках. Пак напрягается, изгибается змеей, присматриваясь к волейболисту, и вытягивает ладонь к Сехуну, жестом прося замолчать. Не выдержав и полминуты, Чанёль подскакивает и бросает в руки друга свою сумку, прося последить, чтобы без лишних переживаний поспешить на помощь к Бёну.       — Эй, ты куда, Пак? — опешивший О не успевает сообразить что произошло, раз Чанёль так всполошился.       — Я скоро, — отмахивается Пак, срываясь на бег, когда до чуткого слуха доносится глухой кашель.       Чанёль успевает, он забегает в конструкцию, напоминающую просторную беседку, и утробно рычит, встречаясь со взглядом удивленного Бёна, распластавшегося на земле. Его взгляд выглядит иначе, точно не его; они мутные, застелены сероватой пеленой, отсвечивают потусторонними искорками. Их зрительный контакт прерывается ударом ноги в живот Бэкхёна, который бессильно падает на пол. Шивон погано смеется, сплевывая в опасной близости от бледного исцарапанного лица Бэкхёна.       И он валится следом на бетон, прикладываясь головой о него, потому что Чанёль что есть мочи вбивает подошву своих Dr. Martens-ов между его лопаток. Юноша дышит тяжело, сжимая кулаки, и оборачивается на двух оцепеневших парней, бросая каждому разъяренные взгляды. Его прошибает крупная дрожь, а бешеная озверелость вскрывает грудную клетку, от чего едва не вопли застревают в горле.       — Съебались. Живо, — чеканит Пак, сжав кулаки, и поворачивается к Шивону, когда его шавки, спотыкаясь, сбегают. — Ещё раз я тебя, ебаную суку, — рыком выплевывает Чанёль, наступая на тыльную сторону ладони волейболиста и топчась по ней, — увижу рядом с ним, — кивок на Бэкхёна, который шипящий от боли парень видит, озлобленно глядя на «мстителя», — сломаю руки. Уебок, — наотмашь вдарив носком ботинка в чужие ребра, рявкает Чан.       Он ждет, пока кашляющий Шивон не уйдет, согнувшись и придерживая пульсирующую грудную клетку, и только после подходит к замявшемуся, чуть испуганному Бэкхёну. Этот страх нестабильный, деструктивный, противоречащий всем устоям, привычкам и правилам Бёна. Он обходился без помощи, крестной феи, разгоняющей стаю голодных воронов, а сейчас его вытащили из мусорной ямы, дали отдышаться, выхаркать привкус помоев из легких, и непривычный исход, разнящийся с теми, в которых юноша разлагается в мусоре и своей горделивой беспомощности.       — Ты в порядке? — Пак протягивает свою ладонь, аккуратно сжимает острый локоток и помогает однокурснику подняться, придерживая за плечи. — Прости, я, наверное, не должен был вмешиваться, ты ведь не просил, но… Я не могу оставаться в стороне, ещё раз прости. Он поступает несправедливо.       Бэкхён заглядывает в оцепенении в стыдливые, грустные глаза Чанёля, прищуривается, рассматривая не просто внутренности, а саму душу. Пак чувствует, насколько глубок изменившийся, не принадлежащий Бёну взгляд, но всё ещё знакомый, отдаленно родной, и волосы на холке встают дыбом, кожа покрывает перебегающими мурашками. Что-то происходит, закручивается в водоворот, неподвластный простому человеку, и он завороженно наблюдает за изменениями однокурсника.       — Ёль, — тихо шепчет Бэк, чуть склонив голову, и тянет уголки губ вверх. Пак задыхается, услышав особенное прозвище, подаренное одним-единственным человеком. — Извини, я не думал, что так выйдет. И я не обижаюсь, я ведь на самом деле придурок, как ты и говорил…       — Что?       Чанёль не верит услышанному. Осознание избегает его голову, как и принятие, и сорвавшиеся с чужих губ слова кажутся выдуманными. Никто, кроме детектива, его погибшего брата и него самого, не знает об этом произнесенном оскорблении, которое связано с побегом Чанбёна из дома, а после и его гибелью. Пак до сих пор стыдится рассказывать о подробностях ссоры кому-либо, не в силах избавиться от чувства вины и страха быть осужденным, порицаемым. Особенно родителями. Ему достаточно собственной ненависти, чтобы жить в агонии.       Бэкхён же не отводит взгляд, пристально смотрит в чужие глаза, с неким интересом и несдержанной тоской, замечая разбитые, окровавленные осколки на дне смоляных зрачков. Он впервые встречается с подобной реакцией, не знает как реагировать, и только слуха сквозь толщу воды, затопившей ушные раковины, касается щебетание мальчика, который слишком часто ютится около Бёна в университете.       Юноша давно заприметил ребёнка около себя. Мальчишка светлый, невинный, хрупкий, точно распустившийся бутончик маргаритки в тени, и Бэкхён не понимает по сей день, почему у такого нежного создания оказалась такая короткая жизнь. Он даже не мог предположить, с кем связан Чанбён — так представился фантом, — потому что сам он не говорил, пока не заметил любящий, но до ужаса печальный взгляд, подаренный Чанёлю. Тогда Бён и связал резкие изменения в однокурснике, его внезапно пробудившуюся нелюдимость и пристальные взгляды со смертью члена семьи.       До сего дня мальчик не пытался связаться с братом, хоть и болтал без умолку, что — на удивление — не раздражало Бэкхёна, а только привносило яркие краски в серые будни. В нём смогли рассмотреть собеседника и чуткого слушателя, а не опасного монстра или же проводника через полярные миры, чему юноша в глубине души не мог нарадоваться. Чанбён стал неким успокоением, отдушиной, лекарством, затягивающим раны бессмысленными разговорами и бесчисленными вопросами обо всём. Он один придавал сил, он же и затронул закоченевшую душу, размягчил её в своей вербальной заботе. Бёну хотелось плакать наравне с призраком после побоев, потому что тот с невообразимой чуткостью и бескорыстной бережностью лил слёзы над чужими ранами, усердно и безуспешно пытаясь подуть на поврежденное место с целью унять тупую боль.       А про свою он всегда молчал с опущенной головой, не выдавал причину ранней смерти, мелко сотрясаясь в истерике от живых, унизительных и чудовищных воспоминаний. Юноше оставалось только гадать, но этого он себе позволить не мог из уважения и далёкой привязанности к мальчику, избегающему душераздирающих событий даже после смерти. Может, секретностью он пошёл в старшего брата, который никому и ничего не рассказывал — за исключением, наверное, только близких друзей, — не позволяя кому-то бороздить свежие порезы на сердце.       Про которого Чанбён тоже довольно редко упоминал, выдавая истинные эмоции только ранимыми, стыдливыми, но отчаянно преданными взглядами. Когда старший Пак оказывался поблизости, мальчишка импульсивно срывался к нему, рассматривая брата со всех сторон, пытаясь понять, насколько он изменился за губительное время их разлуки, после возвращаясь к Бэкхёну с грустным молчанием и натянутой улыбкой, не перебивающей витающую в воздухе скорбь и разлуку. В такие моменты юноша позволял опечаленному призраку ютиться у своего бока, бездумно заглядывать в непонятные ему конспекты и мерно напевать мелодию какой-то незнакомой колыбельной. И всё же у Бёна, несмотря на всю лёгкость и незатейливость ребёнка, душа рвалась на тряпки после каждой встречи с ним, потому что тот слишком… Слишком очаровательный и мягкий, чтобы быть видимым только ему.       Однажды, спустя дни или недели, Бэкхён осмелился спросить, понимает ли вообще Чанбён своё положение, не существование. Смерть. Мальчик с лучистой улыбкой и заплесневелой пустотой в глазах безо всяких сомнений ответил, что понимает. Бён бесконечно поражается мудрости и осознанности ребёнка: не каждый взрослый умерший человек принимает свою смерть, постоянно срываясь на медиуме за плохую злую шутку.       — Я не умер случайно или внезапно, чтобы не осознавать. Я долго наблюдал, как меня убивают, — сказал тогда Чанбён, примостившийся на подоконнике в опустевшем с началом пары холле, почти задорно раскачивая ногами. — Не думаю, чтобы хоть кто-то смог выжить в тех условиях.       Бэкхён не стал тогда расспрашивать, зацепившись всем естеством на одно единственное слово. Его убили. Он не сам, не по стечению обстоятельств. Его наглым образом отправили на ту сторону бытия, не учитывая ни возраст, ни расцветающую внутри доброту. Юноше дурно стало от одного осознания, даже боль в грудной клетке из-за трещин в рёбрах казалась не такой значительной по сравнению с мерзким чувством тошноты. Несправедливо, бесчеловечно. Он долго делал и делает вид, что недавние новости об изуродованном трупе подростка, найденном в национальном парке, никак не связаны с младшим Паком, не сопоставляет два факта, чтобы придти к истине.       Тот случай был единственным обсуждением в целом смерти мальчика за всё время их взаимосвязи. Этого хватило, чтобы впредь не затрагивать данную тему, не давить на Чанбёна случившейся неизбежностью, незабываемыми кошмарами, от которых теперь не скрыться и не убежать. Даже по ту сторону ему ничто не позволит забыть, та сторона — нескончаемое напоминание, заметка перманентным маркером на бумажном стикере. Недосягаемость к людям — проклятая участь. И, получается, только Бэкхён сделался ему и другом, и братом, и благоденствием. Сейчас мальчик не сдерживается, произносит устами Бёна душащие его слова уже долгие месяцы, кажущиеся годами, смотрит своим взглядом, исключительным, неповторимым, растаптывает песочные стены — хотя Чанёль готов поклясться, что собственноручно выстраивал многотонные блоки вокруг себя — самоконтроля и выдержки, ментальной выносливости, толкает на мины. И старший Пак подрывается, разбрасываясь тысячей ошмётков, затягивается в эпицентр Катрины, поглощая её в себя, в разорванные внутренности.       Он смотрит выжидающе и не моргая, безмолвно просит у Бэкхёна объяснения, потому что отрицать очевидное теперь невозможно, не имеет смысл, пусть всё и кажется жуткой сказкой братьев Гримм. Невозможной параллельной Вселенной, которая должна существовать за пределами предоставленных границ.       Терпеливое ожидание сменяется на голодный, медовый липкий страх. Действительно сладкий, но разбавленный с пчелиными жалами. Чанёль отступает, пятится мелкими шагами, надеясь услышать ещё слово от брата, вот только Бён смаргивает накрывшую его пелену, смотрит Паку в глаза чуть настороженно и опасливо, расплескивая на дне зрачков благодарность. Ёль всё же сбегает, бежит он долго и без оглядки, не чувствуя ног и самого себя. Хочется спрятаться, похоронить вспыхнувшее отчаяние, освободиться от оков траура и вины, что безбожно настигли вновь.       Амбивалентность произошедшего скребет под диафрагмой, прокалывает артерии цыганскими иглами, пронизывая насквозь, протягивает обезболивающее со стаканом прохладной воды. Чанёль путается в своих чувствах, будто беззаботно играет в резиночку, и глодает пыльный кислород с привкусом потерянности, пока бежит, не уменьшая скорость. Дома вокруг плывут и выученный за столько лет район кажется чуждым, незнакомым.

Где я вообще? Что это за место?

      Пак прислоняется к какой-то стене, поцарапав через ткань худи кожу на лопатках, пытается отдышаться, что получается с трудом, и большими, распахнутыми глазами пялится перед собой, замечая размытыми пятнами проезжающие машины. Вокруг клокотание, какофония звуков, и Чанёль судорожно дёргает головой в сторону каждого нового источника, полностью дезориентируясь в пространстве, в людях, в себе. Он до выступающих слёз не понимает иррационального страха, собственной реакции, не может принять действительность, в которой странный мистический только из-за выстроенного образа и внешнего вида однокурсник по-настоящему видит что-то иное, слышит другие, несуществующие частоты. Всё взаправду. Юноша ощущает себя полным дураком, обманутым шизофреническим расстройством Бёна, которое диктует действительность, о коей догадываться никто не мог.       Сердце грохочет от нереальности произошедшего, скрипит расшатавшимися клапанами, готовыми оторваться в любой момент, и воет ритмом о чём-то своём, сокровенном. И Чанёль задыхается, глотает мутную воду накрывшей волны в какой-то панике. Мысли о брате потихоньку и вместе с тем охотно отходят на дальний план, но приходит ощущение опустошения, потому что внутри трещит всё, разбивается, рушится от той лжи, которой его кормила жизнь. Он не может осознать существование подобных Бэкхёну, не верит в их материальность, однако меньше получаса назад получил неопровержимое доказательство. Получается, «две стороны одной медали» имеют прямое значение, относящееся к мирозданию в целом. Чёртова аксиома.       Глупо оправдывать всё каким-то страшным недугом, немощной больной головой — Чанёль так поступает из-за глухой беспомощности, тлеющей в костре обреченности и упрямого сомнения. Но взгляд Чанбёна на чужом лице никак не объясняется, нет тому научного объяснения, и это пугает ещё больше. И радует. Истосковавшаяся душа утихомирилась на миг, залепетала приветливо, пытаясь одновременно залатать оторвавшиеся куски, отозвавшись на что-то утерянное и родное, маленькое и такое значимое, что блеск ни одного драгоценного камня не сравнится с знакомыми сияющими искорками в глазах, безобидных, любящих, извиняющихся. Пак не может не верить, ему непозволительно.       Оживившийся страх, утерянный после похорон младшего брата, не меняет отношения к Бэкхёну. Он всё такой же хрупкий, требующий защиты и заботы упертый ребёнок. Его дар ужасающе прекрасен, как однажды и размышлял Чанёль, представлял, окажись это правдой. Оказалось. Теперь Пак точно не допустит ни одного неосторожного взгляда и дурного слова в его адрес, задушит собственными руками любого, кто попытается навредить. Юноша только в легких сомнениях пытается себе объяснить, чем точно вызвано такое рвение уберечь, а на задворках сознания мельтешит улыбающийся лик Чанбёна. Наверное, именно из-за него. Из-за желания показать свое раскаяние, из-за благодарности самому Бёну.       И с этими мыслями Пак отдирает себя от стены, восстановив дыхание, но не пульс, который раздражает своим эхом барабанные перепонки, что хочется расчесать, выскребать мерзкие звуки. Только сигналы машин и гул прохожих помогает не утонуть в вязком раздражении, отвлекая внимание юноши на себя. Он лениво прослеживает ряд автомобилей и аккуратно, на пробу, ступает, параноидально опасаясь того, что под ногами окажутся тонны мягкого, тающего во рту зефира. Ведь теперь все доселе невероятные, порой даже глупые, выдумки вклиниваются внезапно в его жизнь, переворачивая всё с ног на голову, а после оставляют груды мусора, вынуждая обездвижено рассматривать хаос со стороны. Эгоистично и совсем неправильно, не по-человечески.       Он не возвращается в университет, не предупреждает Сехуна (который не может отвернуться от двери аудитории в ожидании друга), что не заберет свои вещи, а бродит по улицам в неизвестном направлении, теряясь в лёгком дуновении освежающего ветра. Чувство опустошенности закручивается, звенит тихими колокольчиками абсурдно праздничную мелодию, радостную, и тонкими струйками смысл наполняет вакуум одной определенной души, реанимируя. Чанёль, заполнившийся до краев, до луж вылившейся воды, выдыхает умиротворенно, свободно, лениво улыбается, чем отгоняет нависающий страх, и успокаивается. Он вновь обретает цель, причину дожидаться каждый новый день без сожаления и апатии.       Закрывшись в своей комнате, Чанёль долго листает социальные сети в поисках хотя бы одного аккаунта однокурсника. Просиживание бесценного времени, раннее тратившегося на, к сожалению, тщетное расследование, за недальновидным занятием оказывается очень приятным, чудным, не досаждает и терзает неугомонное чувство несправедливости. То тихонько посапывает, полностью выдохнувшись, растеряв все силы за долгий период бодрствования, но всё ещё не спит, подобно сторожевой собаке даже ночью, готовой оскалиться на любой шорох. Но сейчас пусть отдыхает, Пак лично поправит на ней пуховое одеяло и по-отечески поцелует в щёку.       Он с трудом выуживает среди тысячи просмотренных страниц однокурсников одну единственную, долгожданную. Ему пришлось долго вспоминать лица и имена людей, которые хотя бы не шарахаются Бэкхёна в корпусе, шерстить их аккаунты и аккаунты их знакомых, на что тратится куда больше предполагаемого времени, заняв не менее трёх часов, и вот теперь он довольно щурится, прикусывая нижнюю губу, и нетерпеливо листает небольшое количество загруженных фотоснимков.       В основном он видит природу на цифровых изображениях, сгустившиеся тучи, много уличных котов и части тела. Пак понимает, что они бёновские, узнает по синякам и шрамам, родинкам над губой и на большом пальце, тёмным глубоким глазам с обрамлением пушистых ресниц. Только одна фотография в профиль, где чётко виден изгиб губ и линия носа, и Чанёль уже борется с желанием сохранить фотокарточку, распечатать в нескольких десятках экземплярах и развешать по комнате на прозрачной леске, не отвлекающей внимание. Бэкхён красивый. Прекрасен в одиноком спокойствии, с расслабленным выражением лица, без морозной хмурости вокруг себя. Вот он, настоящий, умиротворенный, без масок и тяжелого груза на плечах. Ёля одолевает навязчивая идея сделать всё, чтобы таким однокурсник был всегда, каким открылся в социальной паутине. И, тщательно рассматривая контуры, цвета и отброшенные тени, он не может не признать, что ему нравится. Эстетически, с точки зрения композиции, по-своему. Ему нравится.       Вечером, после приятного ужина в кругу родителей, Чанёль заваливается на смятое одеяло и, зевая, вяло почёсывает влажный после душа торс. Капельки воды пронырливо скатываются с рельефных мышц, теряются в мягкой ткани, оставляя за собой тёмные пятнышки, а Пак почти неслышно фырчит, потому что щекотно. Внезапно становится так легко, воздушно, всё затихает в голове, даже заходящееся сердце выравнивает ритм, тешится самоизлечением, точно облитое экстрактом бадьяна, чему юноша улыбается безропотно, не стыдясь. Просто он уверен, что Чанбён будет только рад не видеть страдания брата. Он знает, что Чанбён заразится этой улыбкой, как всегда делал.       Воспоминания о Чанбёне приводят под руку к размышлениям о Бэкхёне, посмеиваясь в кулачок от такой безобидной пакости, потому что Пак каким-то невообразимым образом вспыхивает волнением, покрывается тонким тюлем предвкушения. Завтра все должно быть по-другому, в новинку. Но он не понимает как. Получится ли завязать разговор с язвительным и молчаливым Бёном? Добыть его расположения из шахты недоверия? Юноша не знает, но решает начать издалека, прямо сейчас. Пак шарит рукой у подушки, выгнувшись, и перехватывает аккуратно телефон, чтобы зайти на изученный до дыр аккаунт однокурсника и уверенно открыть пустой диалог. На этом моменте его запал чуть угасает, но не теряется, потому он подливает бензин в тлеющие угли, пуская таким образом всё на самотек.

22:17

Прости, что я так резко ушёл.

Я действительно испугался, не буду врать,

но это не значит, что я считаю тебя плохим человеком.

Спасибо тебе. От Пак Чанёля.

22:19

Позаботься о себе.

Доброй ночи, Бэкхён.

      Это совсем не страшно. Волнительно, даже слишком, но Чанёль пытается справиться. Пусть если ему не ответят, чего он и не ждет — однако очень надеется, — то хотя бы увидят и не будут считать за врага, коим Пак и не является.       Юноша ещё раз просматривает фотографии, на некоторые засматриваясь слишком долго, как будто не позволительно, и улыбается некоторым изображениям. Он переворачивается на бок, просунув руку под подушку, и уже собирается закрыть ленту, как внезапно чувствует ладонью вибрацию от пришедшего уведомления. 22:29 оу… и тебе доброй ночи?       Пак чувствует чужое смятение и, уткнувшись лицом в угол подушки, беззлобно посмеивается, искренне растянув губы в улыбке. Он откладывает телефон и с мягкой беззаботностью прикрывает глаза, радуясь спустя долгое время прошедшему дню.       Утро также спокойное, размеренное. Кажется, никто никуда не спешит, не торопится заняться работой, и солнце лениво перебирает лучами облака, окрашивая их в желтовато-серый, где-то оранжевый и полупрозрачно-белый. Даже кислород удивительно чистый, сладковатый и с привкусом хвои, которая поблизости не прорастает.       Чанёль медленно тянется, разминая мышцы, ткань пододеяльника струится по его телу, оголяя подкаченную грудь и поджатый живот. Солнечные зайчики нагло бегают по загорелой коже, заинтересованно лезут в глаза и прячутся в ворохе платиновых волос. Юноша сгоняет их рукой, прочесывая пальцами непослушные после сна пряди, и приоткрывает глаза. Комната кажется другой, более свободной, свежей, заставляет улыбаться, не забивать с утра голову ерундой, чему парень повинуется. Он просто занимается утренней рутиной, включив на фоне музыку, и не думает.       Только закончив со сборами, Пак ловит себя на мысли, немного непривычной и чужой, доселе не посещавшей его. По пути на кухню, где мама колдует над ароматным завтраком, он останавливается у комнаты, которую не посещали около трёх месяцев, и с тяжело давшейся лёгкостью выдыхает, пока проворачивает ручку. Помещение встречает его пылью, танцующей золотом в полосках света, деланным порядком и одиночеством. Коллекционные фигурки ждут внимания на полках, сложенные стопкой тетради лежат на углу рабочего стола, в центре которого фото в поминальной рамке делится запечатленной ребяческой улыбкой.       Чанёль как-то печально, но радостно усмехается. Он не замечает толком никаких изменений в детской, за исключением пары деталей, и является видимость оживленности, яркости, будто в комнате всё ещё кто-то живёт. Но всё не так, Пак понимает это, пройдя глубже и вдохнув пустой, не имеющий никакого привкуса воздух, разве что лёгкой спертости. Пальцы сами тянутся к рисункам на стене, которыми Чанбён так гордился, скользят по струнам, вызывая звонкий возглас гитары, на которой Ёль лично учил брата играть. Он усмехается ностальгически, трогая тёплые воспоминания, пушистые, как шерсть рыжего кота, живущего у их бабушки. Но та самая рамка с лентами посреди стола обдает лёгким морозцем, отрезвляя, и юноша на прощание рассматривает все предметы, чтобы случайно не забыть, и прикрывает за собой дверь. Парень улыбается, надеясь, что братишка им гордится, и дает себе обещание больше не расстраивать его душу своими горькими слезами.       Чанёль завтракает быстро, не желая задерживаться — на самом деле он хочет встретиться кое с кем, — потому кофе допивает на ходу. Оставив кружку прямо на обувной тумбе, он натягивает вчерашние ботинки, накидывает на плечи кожаный бомбер и кричит маме на прощание слова любви, упорхнув в подъезд.       Настроение у него приподнятое, и это непривычно, несвойственно, но до усмешек, которые Пак бросает по пути к метро, правильно. Его не раздражают люди, особенно медленные, не злят веселые лица, а дети не вызывают сильную тоску. Так, всего лишь приятным бризом щекочут сердечные клапаны. Теперь всё кажется новым, будто Чанёль приехал из другой страны. Нет, прилетел с далекой планеты, потому что ощущения совершенно иные, отличаются даже от тех, что он испытывал до смерти Чанбёна. Может, так происходит прощание? Настоящее завершение чего-то неимоверно болезненного, но важного, после которого случается перерождение?       Или так влияет Бён? Точнее желание его спасти. Не опасно ли быть спасателем, когда сам не успел обсохнуть после затягивающего ко дну водоворота? А становится ли Чанёль им? И неясное опасение мерцает маяком издалека, азбукой морзе общаясь лучами огромной лампы. Долгая вспышка света, короткая, снова короткая и две долгие. «Всё из-за Чанёбена?» Нет. Бэкхён сам по себе такой, даже без присутствия брата, что хочется его уберечь. Наверное, и раньше бы захотелось, задолго до всего, просто они слишком поздно оказались рядом. Там, на последней парте, где рокочет рок и пахнет эвкалиптом.       Пак останавливает у ворот, мнётся, пальцами стуча по пачке сигарет в кармане, и постоянно оглядывается. Много знакомых заученных лиц мелькают перед глазами, слышатся приветствия со всех сторон, но Чанёль не отвечает, просто не хочет. Он думает, что никто из них не заслуживает, все они жалкие, поверхностные, чертовы охотники на ведьм. Но всё же лучистая улыбка не сходит с лица из-за промелькнувшей злобы, наоборот она помогает чуть лучше разобраться в людях и круге своего общения. Ёль будто выбрался из раскидистых кустов шиповника, упав в лилейные объятия белёсых колокольчиков.       — Ты ебанулся? — кто-то яростно ударяет ладонью по плечу, и Чанёль, опешив, медленно поворачивает голову. Позади стоит яростный Сехун, размахивающий паковским рюкзаком, успешно сваленным ещё прошлым днём в чужие — и такие заботливые — руки.       — Прости, Се, неотложное дело было, — добродушно мурлычет Пак, взвалив ношу на спину, и заинтересованно наклоняет голову. Просто Сехун выглядит так, словно на его глазах случилась авария, которая напомнила ему о не закрытой на ключ двери. Испуганно-удивленное.       — Отпиздить Шивона? — стараясь казаться как можно бесстрастным, спрашивает О, недоверчиво прищурившись. — Он уже всем растрепал, что ты псих, защищающий «дьявольскую падаль», — закатив глаза, Се выделяет пальцами прямую цитату.       — Я защищал Бэкхёна, — с улыбкой выдает Пак, растрепав волосы друга, — никакой падали я не знаю. А теперь вали, мне нужно встретиться кое с кем.       — Тебе занять место? — Сехун никогда раньше не спрашивал, просто занимал, но что-то ему подсказывает, что сейчас поинтересоваться просто необходимо. Отрицательный ответ друга его почти не удивляет, как и неожиданное хорошее настроение, как и внезапно появившееся простота, как и дотошное внимание к странному однокурснику.       «Кое-кто» появляется на горизонте спустя десяток минут после ухода Сеха, и Чанёль улыбается шире, истощает жизнелюбие и лёгкость. Он рассматривает издалека однокурсника, на расстоянии впивается взглядом в расцветшие синяки, скалясь, но тут же успокаивается. Скоро заживет, никто не оставит очередной кровавый след на Бэкхёне. Который становится все ближе и реальнее, четче. Юноша довольно резко поднимает глаза с земли, будто что-то его напугало, и ими ловит Пака, слегка замедляясь.       Бён хмурится, без злобы, скорее любопытно, рассматривая диковинку из музея, и всё так же медленным шагом приближается, пока студенты молниями проносятся рядом. Время застывает точно для двоих, и если один смотрит благодарно, восхищенно, то второй — недоверчиво, заинтриговано. И оба — без страха и опасений, без злобы и жалости. По-настоящему, только друг для друга.       — Привет, — облегченно выдыхает Чанёль, облизнув и закусив губу после. Он как золотистый ретривер, ещё немного и завиляет хвостом от встречи с хозяином.       — Привет, — тянет Бэкхён, подобно притаившейся в укрытии уличной кошке, прячущейся от службы отлова.       — Я знаю, это может выглядеть странно, — чуть сморщив нос от неловкости и запустив пятерню в волосы на затылке, произносит Пак, неотрывно смотря на юношу перед собой, — просто я хочу… Слушай, я понимаю, твоя особенность удивительна, вчера я в этом убедился, но меня больше интересуешь ты, а не она. Поэтому я и вступился… Не в этом суть! — хохотнув, он мнется секунду, пытаясь подобрать правильные слова. — Я просто хочу быть к тебе ближе, хотя бы как друзья. Точнее как друзья, не подумай лишнего!..       — Ты странный, — изрекает Бэкхён, прикусывая щёки изнутри, чтобы не улыбнуться. Почему-то его глаза блестят искорками, что не остается незамеченным, и Чанёль довольно улыбается, в кои-то веки поняв человека без слов.       Наверное, их общение не совсем правильное и верное. Оно ощущается странно, кажется совершенно неожиданным и будто неуместным, режущим глаза. По крайней мере для окружающих, что следят за сложившимся дуэтом с самого начала дня, став свидетелями недолгого разговора у ворот студенческого городка, по которому главный инфоповод разлетелся быстрее сверхсветового движения. Один из престижнейших университетов Южной Кореи не иначе рассадник для сплетен, теплица для споровых грибов.       Чанёль на обратившиеся в его сторону шепотки не реагирует, единственно радуется, ведь всё негативное внимание направлено к нему, и Бэкхён может отдохнуть за это время. По которому не скажешь, кстати, что обретение нового близкого знакомого — приятеля? — как-то обрадовало, но по безмятежности с уверенностью можно сказать — не обременило уж точно. Бён же, до конца отыгрывая роль охладевшего принца, андерсенского Кая, душит себя рвущейся улыбкой, задыхается разгорающейся радостью.

Твоя особенность удивительна, но меня интересуешь ты, а не она.

      В этом предложении собраны все желания Бэкхёна, дефиниция заветных мечт, некогда несбыточных. Может, именно потому сладость фразы кажется насыщеннее, чувствуется не только во рту, а растекается по всему телу утопичной реальностью, наступившей… Просто наступившей, несмотря на набухшие, словно на дрожжах, предположения и в некотором роде ожидания. Такой исход весьма разумен после практически месяца обоюдных шпионских наблюдений, связывающего звена в виде Чанбёна и иррационального понимания друг друга.       Бён на самом деле не мог бы ответить трезво, почему дымка взаимопонимания витает между ними, однако после полбутылки горячительного с уверенностью пролепетал бы: всё дело в равносильной боли и отрешенности. Оба что-то потеряли, неимоверно и бесконечно ценное, жизненно важное, оба ощутили себя «чужими» среди «своих», вдвоем они отдались и вверились обреченности, черной, глубокой, без конца и любого проблеска света. Будучи абсолютно не похожими друг на друга, разными во всех аспектах, они стали четким общим ядром, неумолимым центром двух магнитных полей.       Чанёль на этот вопрос не нашёлся бы с ответом. Вероятно, он просто разглядел трепетное и, к превеликому несчастью, едва живое очарование юноши, ну или в нём действительно пробудилось желание уберечь вылитого хрусталем человечка, заслужившему не только защиту, но и все прелести социализации, которой его бесчеловечно лишили, просто потому, что он не такой. Лили Эванс, выделяющаяся невиданным доселе волшебством, и Северус Снейп, убедивший её в собственной особенности.       У всего должно быть мягкое, гладкое и незатейливое начало. Не все машины со старта берут разгон свыше сотни километров в час, не каждая жизнь начинается со старости. Так и в общении — по возможности — должны быть соблюдены этапы и структура. Можно подумать, что строить взаимоотношения подобным образом глупо и необдуманно, ведь желание сблизиться, «подружиться» — порыв чувств, импульс головного мозга, что цепочкой нейронных связей оповещает тело о неизбежных действиях, движениях рук и даже рта. Но на деле ко всему на свете можно найти инструкцию, вот только упрямо её игнорировать и собирать шкаф по наитию или же воспользоваться её содержимым — дело каждого.       Чанёль же всё совмещает. Он строит общение с Бэкхёном по памяти, постоянно вспоминая, как он делал те или иные вещи с другими, что у них спрашивал и с какой скоростью сближался. Только Бён… он не поддается какой-то системе. Он нагло и не без удовольствия перемешивает пункты плана, а после летит спиной на гладь воды и умиротворенно движется по волнам, пока Пак судорожно и истерично бегает по берегу. И в такие моменты ему самому приходится ложиться на воду и, нагнав новоиспеченного друга, отказываться от системы.       Бэкхён, например, ненавидит вопросы, как замечает Пак спустя дюжину проигнорированных, но легко поддерживает беседу и даже ярко выражает свой безграничный спектр эмоций, если Чанёль начинает вслух рассуждать о чем-либо без уточнений и вопросительной интонации. И это забавляет, потому что юноша видел подобное в сериале про врача аутиста, о чём даже было высказано Бёну, с удовольствием ответившему на это звонким подзатыльником.       Ещё Пак удивляется интеллекту однокурсника, у которого не просто чертоги разума, а какая-то вселенская библиотека, масштабами превосходящая Бурдж-Халифа в сотни раз. Бэкхён, кажется, знает обо всём, даже что его не интересует, постоянно опирается на научные факты и приводит в примеры статьи и литературу, о которой, вероятно, даже не все преподаватели слышали. Чанёль с неподдельным восторгом наблюдает за юношей, виртуозно обращающимся с информацией и собственными знаниями, и ещё больше поражается Бёном, когда тот признается в получении помощи — в исключительно редких случаях! — от фантомов. У кого вообще язык поворачивался говорить об этом даре, как о проклятии?       Радует деланная тишина студентов, которые впредь боятся открыто высказываться о Бёне, предпочитая не нарываться на Чанёля. Он не особо жестокий, как тот же Шивон, что в последнее время боится лишний раз на глаза показаться, и в драки не лезет, как и не провоцирует их, но абсолютно каждый наслышан о тяжелой руке Пака, способной уложить спать с одного удара. К тому же огромную роль играет и уважение, которым прониклись к третьекурснику за все года совместного обучения.       Чанёлю нравится Бэкхён. На самом деле у них это взаимно. Бэкхён наслаждается каждой минутой проведенной с Паком, даже если тот непростительно ошибается и донимает. Чанёлю хочется наблюдать за заразительной улыбкой своего однокурсника на постоянной основе, беспрерывно, потому что мягкие податливые — они такими кажутся — губы, не испачканные ссадинами и порезами, слишком прелестно выглядят с приподнятыми уголками.       Бён в целом выглядит слишком трепетно, хрупко, даже с зажившими за почти два месяца общения побоями. И Пак неустанно готов повторять самому себе, что расшибется, но попытается уберечь, если кто-то рискнет замахнуться. К их радости, никто не осмеливается.       Возможно, дело ещё в Сехе и Чонине — нападающему их баскетбольной команды, который довольно часто тусуется с Паком и О, хоть и учится на другом факультете, — которые в целом радушно приняли Бэкхёна в свои ряды. Они оба позже признавались Чанёлю, что были полнейшими кретинами, раз повелись на слухи и сплетни и стали избегать безумно интересного парня.       Бён остается всё таким же таинственным и пугающим, однако в компании новых друзей хмурость толком не лезет на его лицо, как и грубые слова. Он лишь иногда подшучивает над младшими — он и сам удивился, когда узнал, что все трое младше, — цитируя умерших родственников, которые периодически навещают своих внуков.       — Нини, — как-то раз тянет Бэкхён за обедом в шумной столовой. Его взгляд привычно меняется, чуть искажается серым цветом, а Пак прыскает в кулак, зная, что произойдет.       — Только не это, — Ким прячет лицо в ладонях, вымученно взвывая. — Бабушка Мин, правда? Только ты меня так называла… Ай! — рядом сидящий Сехун пихает от смеха юношу в бок, держась за живот и ёрзая. — Не смейся! Забыл, как к тебе любимый дядюшка приходил? Придурок, — Чонин обиженно сопит на друзей и удрученно поворачивается к Бэкхёну, связавшемуся с миром «мёртвых».       — Не выражайся, медвежонок! — высоко лепечет Бён, прищурившись. — Ох, мой милый, я так скучаю! Навещайте мою могилу чаще, пожалуйста.       — Да, бабушка, — бурчит в ответ Ким, смущенно отведя взгляд, а после вскрикивает на друзей, что через слезы карикатурно передразнивают прозвучавшее «медвежонок»: — Да хватит! Бэкхён, почему я?!       Подобное впредь не пугает. Пака и вовсе завораживает, что он подолгу не может заткнуться, возвышая Бэкхёну чуть ли не к лику святых. Юноша из раза в раз смущается, несильно бьёт однокурсника в плечо и с фырчаньем просит прекратить. Это не срабатывает, вообще нет, но они оба проделывают подобное постоянно, будто по привычке. Или, что вероятнее, им обоим это нравится. Им всё в друг друге нравится, честно говоря.       И всё продолжалось бы в подобном русле, дружеском, по-летнему тёплом и будоражащем, если бы не разлетевшаяся по Сеулу новость.       Спустя четыре месяца бездействия «Дзями» пробудился. Новая жертва найдена на берегу реки Хан…