South Korea: welcome to the hell

      — Детектив…       — Закрой рот, сержант! — мужчина рявкает, отбрасывая окурок в сторону. — Объясни мне, какого черта журналисты оказались на месте преступления быстрее меня? — он с тяжестью выдыхает, отряхивая куртку от невидимой пыли, вспомнив столкновения с пронырливыми операторами и репортерами. Разогнать всех удалось только с помощью спецслужбы в касках и при щитах.       — Я не могу быть уверен, сонбэ…       Детектив в сердцах замахивается на подчиненного папкой, что придерживал подмышкой, и разъяренно скалится. Его ярость отпускает только прохлада воздуха, привкус металла в слизистой и мягкий мрак надвигающейся ночи, посему он лишь разочарованно шипит и тяжелой поступью уходит к отцепленному черно-желтыми лентами месту преступления — как минимум, место обнаружения тела, — где судмедэксперт царствует уже некоторое время.       — Здравствуйте, Ли Седжун, — уважительно обратившись к пригнувшемуся к телу подростка мужчине, Юнчон глубоко кланяется. Судмедэксперт приподнимает голову, бросив на детектива высокомерный, несмотря на свое положение, и насмешливый взгляд. — Простите?       — Господин Ли отсутствует, я его заменяю, — парень, едва закончивший университет, щурит по-лисьи глаза, всем своим видом показывая пренебрежение, которое струится из него ядом едва ли не физически, прямо с выбеленных клыков.       Юнчон долго молчит, рассматривая человека перед собой. Формирует его психологический портрет, внимательно прослеживает детали, бросающиеся в глаза, и успевает рассмотреть посиневший труп подростка, почти сразу же делая выводы об убийце. Важной задачей осталось выслушать временного заменяющего.       Судмедэксперт не спешит разглагольствовать, всё смотрит презрительно, вытягивая уголки губ, словно и не сидит над телом убитого юноши, а выпивает элитный ром на собственной яхте в окружении купленных женщин. И детектива подобное раздражает ещё больше.       — Выводы? — кивнув в сторону мальчишки, спрашивает Юнчон с прищуром и ведет языком по нижнему ряду зубов, стараясь перевести внимание на это.       — Рука «Дзями», сразу понятно, — небрежно отвечает молодой человек и в той же манере сбрасывает перчатки на землю, едва не задев мертвенно-бледное лицо подростка. — Снова застой на несколько месяцев, да, детектив? Вам на пенсию бы уже, — поравнявшись с мужчиной, усмехается тот и протягивает руку, — Ким Ёльбан.       — Сопляк, — детектив злостно отвешивает Киму звонкую пощечину. Подобное неуважение к себе он бы и стерпел, но только не к делу. — Понятно ему, чьи руки здесь копошились, — сатирично рычит Юнчон, пылающим взглядом оглядывая схватившегося за покрасневшую щеку судмедэксперта. Парень смотрит озлобленно, волком, чуть ли не завывая. — Ты хоть с одним эпизодом ознакомился, прежде чем приниматься осматривать? Мне издалека ясно, что это не «Дзями»! Мелкий ублюдок…       Дзями виртуоз. Для него убийство — творчество, созидание чего-то ужасающе — исключительно по его мнению — прекрасного. Рваного, неаккуратного, дерзкого, но удивительно невообразимого, нечеловеческого. Маньяк упивается страданиями, видит в них само мироздание, смысл бытия. Об этом говорят и долгое его бездействие — поскольку подобные зверства сполна утоляют кровавый голод у психопатов, — и драные раны на телах, резкие и небрежные, и запредельная внимательность к чистоте — ни одной улики, ни одного попадания на камеры — убийств.       Дзями не боится быть пойманным, нет. Он страшится лишь одного: не убивать. Не терзать, не насыщаться. Он больной, зависимый до жестокости. Потерять доступ к безграничному обилию жертв — потерять себя.       В данном убийстве слишком много отличий. Непозволительное количество «ошибок».       — Я так понимаю, ты стажер? — не без презрения выплевывает детектив, слегка сощурив глаза. — Считай, больше нет. Характеристика тебе обеспечена, щенок, — последнюю фразу Юнчон выдыхает почти беззвучно, копошась в кармане в поисках полупустой пачки сигарет с зажигалкой внутри. — Сержант Пак! Направьте тело в морг, убедитесь, что вскрытие проведет лично Седжун! — выкрикивает указания Сон, заприметив поблизости подчиненного, пока Ёльбан недовольно сопел, держа ладонь у пострадавшей щеки.       Мальчишка слишком высокомерен для подобной работы, слишком беспечный. Седжун же не потерпит подобного легкомыслия в ходе расследования.       — Вы же уже видели новости? — осторожно начинает Чонин, покосившись на хмурого Чанёля.       Он видел, хотя лучше бы ослеп. Злость затуманила мозг, окутала легкие до спертого, хриплого дыхания, едва ли не рычания. Он определенно злился. На бездействие — или, по крайней мере, медлительность — полиции. На беспомощность, потому что собственноручно хотелось задушить ублюдка, вырвать гортань и отрубить каждый палец постепенно, по фаланге отдельно, прежде чем убить. На несправедливость, ведь погиб очередной мальчишка, юный и готовый к открытиям. На личную обиду, ибо его маленький братишка всё ещё не был отомщен.       Сехун неловко кашлянул в кулак, отведя взгляд в сторону, подальше от друга, который пышет яростью с самого утра, и отодвинул поднос с едой подальше: аппетит пропал мгновенно, а обеденный перерыв был испорчен нагнетенной атмосферой.       Бэкхён с определенным недовольством и немым вопросом «Ты дурак спрашивать подобное при Чанёле?» заглянул Киму в глаза. Казалось, даже призрак его бабули хлопнула трухлявой ладонью по собственному лбу.       Юноша осторожно потянул Пака за рукав лонга под столом, незаметно для других коснулся напряженных побелевших костяшек, пригладив подушечками пальцев натянутую кожу, отвлекая его от мрачных мыслей. На удивление, подобный жест срабатывает — Чанёль шумно выдыхает через нос, пару раз моргает мучительно медленно, будто сгоняя пелену с глаз, и натянуто ломает уголок губ в подобии улыбки, повернувшись к Бёну.       — Договоримся не поднимать эту тему, ладно? — заключает медиум, убедившись, что Чанёль действительно пришел в чувства, и с неким родительским укором смотрит на Чонина.       — Нет, всё в порядке, не о чем волноваться, — не дождавшись запоздалых согласий, проговаривает Пак чуть задумчиво, ненавязчиво, но с пролегшей хмурой морщинкой на лбу. — Я ненавижу этого подонка, но это не значит, что о нём нельзя говорить, тем более в моём присутствии.       — Чан… — обескураженно выдыхает О и тут же становится перебитым.       — Нет, всё действительно в порядке, — торопливо, бегло, с легким покачиванием головы. — Я просто найду его и убью. Точно так же, как он убил Чанбёма. Изобью, вскрою и перережу глотку, — Чанёль быстро тараторит, сморщив нос, будто запахло чем-то неприятным, резким и горьким в носоглотке. Взгляд его обезумевший, отстраненный — мыслями он уже всаживал мачете в одну определенную грудину и вёл лезвием к лобку.       — Хватит.       Бэкхён прервал Чанёля внезапно, нагло вклинившись в мерзкие и кровавые фантазии, испуганно прикрикнув.       Чанбём. Он плакал, лил капли слёз, подвывая, и судорожно мотал головой. Слова брата бороздили свежие — всегда будут такими — раны, резали призрачные извилины, по которым жуткие воспоминания бегали, оставляя за собой болезненные мозоли. Говорить о тех ужасах не хочется, не хочется до боли во всем эфемерном теле, до мурашек на загривке, до неконтролируемой истерики. В таком несуществующем состоянии боли не бывает, её невозможно ощутить, почувствовать, но одно лишь упоминание Дзями, его зверств вызывают судороги, спазмы в пустых глазах, предсмертную агонию, которую мальчишка не пережил, не вытерпел.       И Чанёль вернул его в тот день, в те минуты, в то состояние. Выгребная яма, полная помоев, нечистот, вновь окутала, настигла спустя столько бесконечных дней в пустом, вечном пространстве, в его бессмертном лимбе. Чанбём проваливается снова и снова, захлебывается не то отходами, не то собственной кровью, тёплой, липкой и ярко-алой, той, которой был испачкан Дзями, когда резал на лоскутки, когда жадно вылизывал её с пальцев, причмокивая и смакуя, будто не мог насытиться свежим пористым бисквитом.       Чанбём воет отчаянно, рыдает навзрыд, оглушает Бэкхёна, врываясь своими криками в слуховые каналы, и тот сидит как контуженный, смотрит на Чанёля потерянным, жалостливым взглядом, едва ли не слезливым. И шепчет-шепчет-шепчет, почти не двигая губами.       — Хватит. Не говори, ничего не говори, — обескураженный вид Пака вынуждает говорить дальше. — Чанбёму больно это слышать, он плачет. Не говори больше про него.       И непонятно, про кого именно Чанёлю нельзя произносить и слова.       Юнчон прибыл в морг после звонка оттуда же от Ли Седжуна.       «Кое-что нашел».       В какой-то мере утешительная, но беспомощная новость, поскольку найден был не след Дзями, а его подражателя.       Нередко у серийных убийц появляются подражатели, сумасшедшие, фанатичные последователи, завербованные чем-то непонятным, диким, животным. Детектив подозревал, что рано или поздно Дзями обзаведется подобными. Сломленные, потерявшие мораль и человечность люди, чаще психопаты, вдохновляются чужой безжалостностью, чужим «богоподобием», желая вершить судьбы так же, как и их фавориты. Они менее аккуратны, менее осторожны, до невозможности неловки, оставляют за собой несмываемые следы.       Подражатели маниакально восхваляют своих прототипов, посвящая им собственные убийства, так и норовя быть признанными, быть любимыми личными божествами, порой даже превзойти. Однако не всем маньякам нравится подобное, не каждый готов стерпеть, не то чтобы принять, нежданного преемника. Зодиак, неустановленный серийный маньяк, действовавший в Северной Калифорнии, написал в полицию письмо, когда некто представился его кровожадным псевдонимом, позвонив в студию ток-шоу.

«Надеюсь, вы вдоволь развлеклись, пытаясь найти меня. Это ведь не я был на телешоу».

      Юнчону боязно представить реакцию Дзями, а она последует незамедлительно, он уверен. Просто, чтобы доказать превосходство, чтобы показать, кто в вершине пищевой цепочки. Ублюдок слишком любит свое убийственное хобби, жадный до него, не в силах им делиться.       Дальше будет только нескончаемый Ад.       — Касательно находки, — Седжун натягивает стерильные перчатки, туго стягивающие кожу, на ладони. Юнчон внимательно наблюдает за судмедэкспертом, встав аккурат напротив, с противоположной стороны секционного стола, на котором расположили юношу лет двенадцати, частично прикрытого легкой белой простынью. — Дзями в первую очередь убийца, — почему-то мужчина начинает издалека, взглянув детективу в глаза, — лишь потом насильник-педофил. Сейчас же всё наоборот, — он слегка откидывает ткань и отводит худощавое бедро в сторону, демонстрируя неаккуратные, хаотично рассыпанные засосы и следы от пальцев, потемневшие бледной синевой.       — Этот «экземпляр» страстен до детских тел, — обводя оттопыренным мизинцем разноцветные пятна на бледной коже, обреченно выдыхает Ли, подразумевая убийцу, и отстраняется. — Думаю, тебе стоит и это увидеть.       Седжун нехотя поднимает простынь выше, собирая её гармошкой на наспех зашитом животе, и демонстрирует нечто воистину извращенное, мерзкое и ужасающее. Гениталии мальчика были вырезаны от паха до мошонки, и теперь слой мяса и жировой прослойки пестрил в глазах, что захотелось зажмуриться.       — Вероятно, оставил себе как трофей, — возвращая простынку на место, изрекает свои предположения Ли и поднимает тяжелый взгляд на лицо шокированного Юнчона, затаившего дыхание от смятения и неясной, почти панической безысходности. — Есть и хорошие новости, — с неловкой усмешкой — потому что в расследованиях хороших вестей не бывает — и незаметным покачиванием опущенной вновь головы продолжает Седжун. Далее молча он — не без труда, поскольку окоченение уже началось — чуть поворачивает голову мальчишки, показывая важную улику детективу.       — Укус? — скорее как утверждение хрипит Чон, рассматривая багровеющий след от зубов на тонкой шейке ближе к линии челюсти.       — Я хотел показать тебе, прежде чем отправлять его на экспертизу, — Юнчон на это согласно кивает, понимая, что участок кожи необходимо иссечь и поместить в раствор, чтобы отправить медкриминалистам. — Опись и фотографии я уже сделал, позже отправлю тебе на почту.       Детектив осматривает труп беглым взглядом, пытаясь зацепиться за что-то новое, что-то отличающееся от почерка Дзями, и обращает внимание на резанные раны юноши под горлом.       — Ещё на месте преступления я заметил, что увечья наносились не рукой Дзями. Порезы слишком ровные и плавные, не в его черте.       Седжун снова несдержанно усмехается, поражаясь наблюдательности старого знакомого, и отбрасывает простынь теперь с грудной клетки.       — Ты прав, — Ли прослеживает взглядом линию разреза, залатанную большими стежками, — в данном случае использовали скальпель. Слишком ровно, ни одной погрешности или отступа. Будто орудовал хирург…       Чанёль и Бэкхён расположились на стадионе университета, заняв свободные места в конце трибун, где людей совершенно не было. Они не пошли на пару, договорившись о совместном побеге невербально, одним лишь столкновением потерянных и требующих спокойствия взглядов. Лишь редкие выкрики тренера и смех молодых атлетов на поле нарушали покой, который их окружил.       Не хотелось разрывать почти тишину между ними, потому оба парня, задрав головы к ясному, теплому, покрытому золотистой пыльцой солнечных лучей небу, наслаждались легким дуновением воздуха. Тот не особо холодил разгоряченную недавним происшествием кожу, просто мягко касался её, гладил редкие родинки на лице и руках, что были не скрыты одеждой, и оседал у кромки волос, отзываясь легкими мурашками.       Прошло не более часа после обеденного перерыва, и за всё это время Пак не поднял интересующую его тему: почему Чанбём отреагировал столь рьяно, резко и панически. Он помнил каждое слово детектива в тот злополучный день, помнил темноту мрачного подвала в морге, помнил бледность брата и его обездвиженность, обезжизненность, но теперь отчаянно и упрямо отказывался воспринимать подобное поведение всего-то из-за пары фраз, брошенных касательно Дзями. А ведь младший без того связывался с ним катастрофически мало и редко, будто чего-то смущался, боялся чужой обиды или негодования, испуга, однако Бён быстро успокаивал.       — Ему хорошо там, спокойно. Он не хочет часто выходить на связь с живыми людьми. Я — исключение, и то не по его прихоти.       Чанёлю оставалось верить, принимать решение брата и уважать его, однако теперь он ворвался с невидимыми слезами и болезненной просьбой замолчать. После подобного невозможно не спросить, не вмешаться и не узнать. Он слишком долго безмолствовал и терпел неведение о том, кто забрал у него Чанбёма.       — Бэк? — кратко и тихо, стараясь не беспокоить недавно взвинченного медиума. Расслабленное мычание в ответ дало негласное разрешение на продолжение толком не начавшегося разговора. — Он рядом?       Юноша выдохнул, немного устало, совсем капельку удрученно. Бён ждал, понимал, что Чанёль не упустит из вида и собственной заинтересованности случившееся в столовой.       Бэкхён лениво повернулся к Паку, склонив голову, прищурился и упорно выглядывал что-то из-за его спины, пока не сердито — на саму ситуацию — вздохнул. Он дернул головой, рассматривая поджавшего худые коленки мальчишку, что умастился на пластмассовом кресле подле брата. Выглядел младший понуро, виновато опустив плечи, и пришибленно, подавленно, туманно. Его дымка посерела, развеялась, стала плешивой, и отсутствующие пятна заполнялись игривым солнечным светом, поблескивая.       — Чанбём-а, — шорохом протянул Пак, даже не попытавшись просмотреть в ту сторону, куда Бэкхён приковал свой взгляд. Было легче разговаривать в безнадёжную пустоту перед собой, чем с незримым, призрачным воплощением брата. — Прости, я не хотел тебя обидеть. Ни тогда, ни сейчас.       Мальчик пытливо повел носом к брату, взволновано прислушиваясь. Сердце — небьющееся, почившее — отчего-то защемило неприятно, но трогательно, едва ощутимо. На мгновение Бэкхёну показалось, что прозрачные щечки покрылись робким румянцем, а тёмный пустынный взгляд вспыхнул чем-то искристым, живым.       — Мне плохо без тебя, — откровенничает Чанёль, не смущаясь одного определенного зрителя, от которого секреты не было желания хранить. Бён давно перешёл ту черту, чтобы осторожничать, лишь бы не выдать какую-нибудь тайну. Он особенный не только своим даром. В большей мере он особенный для Чанёля. — Я скучаю, очень сильно. Я не могу, да и вряд ли смогу, смириться с тем, что больше не увижу тебя, как бы сильно я этого не хотел, — Пак засопел как-то приглушенно, прикрыв глаза трясущейся ладонью, и дрогнувшим выдохом неестественно усмехнулся. — Поэтому теперь я просто хочу, чтобы того ублюдка больше не было, чтобы никому не приходилось скучать, как мне и нашим родителям. Я хочу, чтобы больше никто не пострадал. Помоги же мне, всем нам.       Чанбём поджал пухлые губки, опустив их уголки, и подбородок его задрожал, будто вот-вот он вновь расплачется, завоет суровой вьюгой. Но он молчал, упорно и долго, впервые взглянув на старшего брата, по щекам которого струились беглые слезы, тут же стираемые тонкими и аккуратными пальцами обеспокоенного Бэкхёна.       — Я не могу, — выдавил младший из себя спустя какое-то время устами медиума, которого повело вбок из-за внезапного симбиоза с отрешенной душой. — Я не могу и не хочу это вспоминать, — повторил он и растворился легким шлейфом в поднявшемся ветре.       Юнчон, обложившись документами и данными по новому делу, спрятался в своем кабинете до наступления темноты. Пропустивший все приемы пищи, разбавляя голод несколькими чашками горчащего кофе, он долго всматривался в поступившие улики, изучал сделанные на месте преступление и в морге фотографии, пока в ушах назойливо, подобно москитам в летнюю ночь, гудели слова Седжуна.       Будто орудовал хирург.       Рассматривать в деле представителей медицинских учреждений было бы логично, но не только врачи виртуозно орудуют скальпелями, в том числе и ножами. Взять тех же мясников, возможно, поваров или ветеринаров, которых, по сути, тоже можно отнести к медикам. Однако детектив, проработавший с Седжуном не один десяток лет бок о бок, решил довериться его чутью, которое ни разу не подводило. И, не так давно получив записи видеокамер — как и ожидалось, подражатель не так аккуратен, как его негласный наставник — и составив примерное описание преступника (правда, не совсем точное, потому что качество кадров оставляло желать лучшего), Чон принялся за заключение из лаборатории по следам зубов.       Протокол гласил, что укус ромбовидный, от клыков, с небольшим отклонением вниз. Нижние резцы искривлены вовнутрь, а общее количество отпечатанных зубов составляет двенадцать, по шесть с верхней и нижней челюстей. Судя по их размеру и диаметру, кусал мужчина средних лет, от 35 до 45, применяя особую силу, оставив на образце кожи ярковыраженные кровоподтеки и вмятины с редким расстоянием между зубами.       Запросив в базе данных совпадения с заключением экспертов и любых стоматологических записей, находящихся в доступе полиции, Юнчон ещё некоторое время пялился почти бездумно на фотографии трупа, рассматривал увечья, темные пятна насилия, впечатанные в кожу вплоть до разложения, пока в закромах его мыслей витало предположения Седжуна. Вероятно, хирург — по крайней мере медработник, — к тому же с наклонностями к педофилии.       Мог ли — только предположительно — в стенах больницы таиться больной мужчина, страстный до детских тел? Судя по способу убийства, человек долго сдерживал свой «запал», свою агрессию и порочность желания овладеть ребёнком. Изнасилование закончилось летальным исходом для жертвы. Почему так? Нередко насильники отпускают своих жертв, но что-то подсказывает детективу, что убийство было намеренным, необходимым. Будто маньяк боялся быть раскрытым, боялся потерять репутацию и те крупицы, которые связывали его с реальностью, человеческим естеством. Он боялся свидетелей. Подходит ли подобное объяснение солидному, респектабельному врачу с авторитетом?       Если всё-таки отталкиваться от данной версии, на что намекают косвенные улики и догадки, предположения, какому специалисту легче всего взаимодействовать с детьми, что помогало бы столько времени сдерживать нездоровое возбуждение? Педиатр, с возможностью трогать, рассматривать, щупать детские, невинные, девственные тела. Но Седжун — если так можно сказать — сделал ставку на хирурга.       И это только подтверждает гипотезу детектива, но и изощряет жестокость и кровожадность убийцы. Детский хирург. Это совершенно иная, более глубокая и изысканная одержимость, зверская жажда. Быть внутри ребенка другим способом, интимным, трепетным, ощущать его изнутри, перенасыщаться его слабостью, бездействием, беспрекословным подчинением. Сексуальное влечение и рядом не будет стоять с лицезрением таящегося внутри: хрупкое сердце, буквально стучащее в мозолистых пальцах, склизкие органы и мягкое нутро, отдающее обжигающим жаром. Но, если преступник имеет такую возможность — находиться в непосредственном контакте с детьми, — почему он пошёл на акт душегубства?       Юнчон только может догадываться, допускать туманные предположения о мотивах, но что-то ему подсказывает, что дело в жадности, рьяной зависти, побудившей перейти собственноручно проведенную черту. Появление Дзями — катализатор, красная тряпка для быка. Восхищение и ревность — парадоксальная, чуждая, но липкая, как смола — смешались между собой, подвели к отчаянным шагам, чтобы доказать: он умнее, ловче, страшнее. Это заставило столь долго выжидать — почти два года, — терпеть и взращивать внутри себя чудовище, способное на более дерзкие действия. Например, повторить почерк Дзями, путая расследование. Нагло, рискованно и — к сожалению подражателя — провально.       Импульсивность привела к ошибкам, слишком заметным и явным, чтобы не броситься в глаза следствию. Вспоротой брюшины не хватило для отвода глаз, а далее и вовсе началась жалкая импровизация. Неопытный новичок, может быть, и повелся бы на подобное, но только не Юнчон, не зоркий глаз Седжуна и осведомленность СОГ. Подражатель похоронил свой замысел едва ли не сразу, как набросился на свою уязвимость — ребенка, — не сдержав себя в руках. Обузданное влечение оказалось сильнее тонкого, острого ума, коим обладает Дзями.       Размышления Юнчона прервала трель мобильного телефона, отчего вибрация расходилась по всей поверхности деревянного стола. Кажется, даже гладь недопитого кофе заволновалась в чашке. Осторожно помассировав глаза большим и указательным пальцами, предварительно сомкнув веки, детектив нехотя ответил на звонок старшего сержанта. Продуктивных вестей он почему-то не ждал, смиряясь с безысходностью незакрытого дела. Искать детского хирурга в Сеуле все равно, что — иголку в стоге сена.       Однако возбужденной, несколько радостный голос Кима вселил отголосок надежды.       — Есть совпадения! — протараторил он на одном дыхании, и Чон почувствовал сквозь расстояние чужую улыбку. — А с других видеокамер нашли фрагменты, где отчетливо видны силуэты мужчины и юноши незадолго до предполагаемого времени убийства!       Чанёль предложил Бэкхёну провести его до дома. Бэкхён не отказал.       Они шли под аккомпанемент вечернего города, слышали шум проезжающих машин, сплетались воедино с трелью готовящихся ко сну редких птиц. Разбавляя молчаливый путь тихими разговорами, едва ли шелестом осыпающихся осенних листьев, им казалось, что никаких проблем не существует. Их попросту нет, ничто не омрачает незатейливую, легкую молодость, расцвет сил и амбиций. И робкие, мягкие смешки только впечатывали в осознании вспыхнувшее ощущение умиротворения.       Частный, ничем не примечательный район отдавал странной ностальгией о былом, о прошедшем детстве, об играх, резвых и громких, обязательно с гомоном и весёлыми криками. «Попался!» И прятки начинаются вновь. Один ищет, другие подбирают себе подходящее убежище. В версии Чанёля и Бэкхёна прятались двое, но никто не искал.       Им было комфортно рядом друг с другом, уютно, как у выложенного кирпичом камина в загородном доме, и по-домашнему приятно. Они оба нашли свой тайный уголок, укромный от назойливых взглядов, не желая из него выбираться, и никто не собирался выяснять почему. Почему их двоих настигли одинаковые чувства, внезапно, в одночасье, будто ещё не так давно не было никакого обоюдного игнорирования.       Наверное, потому что каждый из них в какой-то степени помог? Поддержал? Это могла бы быть благодарность, но она не стоит и рядом с тем, что кроется глубоко внутри, спрятавшимся, пока игра не закончится. Пока кто-то не выйдет из своего пристанища первым.       Юношам не требовалось озвучивать свои опасения, свои вето, свои предупреждения, чтобы кто-то из них не пытался выяснить то, что хотелось узнать, но по какой-то причине этот секрет оставался неприкасаемой тайной, обросшим плесенью скелетом в шкафу. Они понимали, что есть вещи, которые проговаривать не хочется, не хочется о них вспоминать и думать, как маленькому Чанбёму о дне его смерти, жестокой, несправедливой.       Но окруживший покой, теплившееся внутри иррациональная нежность и понимание — всё намного глубже и ярче, чем способность осмыслять — друг друга — всё подтолкнуло к разговору, нагому, откровенному, необходимому. Чанёль начал первым, Бэкхён безропотно ответил.       — Ты всегда их видишь? Призраков.       — Раньше — да, постоянно видел, куда бы не пошел. Мне пришлось долго тренироваться, выстраивать всеми правдами и неправдами «защитный» купол вокруг себя, пока не научился перекрывать духам доступ к себе.       Чанёль понятливо хмыкнул, закивав. Воспользовавшись короткой паузой, Бэкхён заговорил.       — Почему ты так резко принял меня в свое окружение? — отчасти Бён понимал почему, видел и читал между строк, между трепетной радужкой и дрожащим зрачком, слитыми воедино.       — Возможно, дело в Чанбёме. После его смерти… Я не знаю, как это объяснить, просто, когда я видел твои побои, не мог на месте усидеть, хотелось сломать руки всем, кто так с тобой поступал, потому что это несправедливо. Я не хотел бездействовать, когда ты нуждался в помощи.       Бэкхён тихо усмехнулся, покачав головой и выдохнув деланно недовольное «Я не нуждался».       — Ага, как же. Тогда я нуждался в том, чтобы помочь тебе, — Пак вспыхнул алым румянцем, будто сказал что-то запредельно сокровенное, личное. Заметив чужое смятении периферийным зрением, Чанёль, кашлянув, поспешил отвлечь старшего следующим вопросом: — А как так вышло, что ты можешь видеть… Ну, мертвых?       Парень задумался. По правде, он и не понимал особо, как так вышло. Он, будь не собой, вряд ли бы поверил в такие бредни, как связь с потусторонним миром, возможность быть проводником из мифического Эмпирея в скупую, скептическую человеческую действительность на Земле. Но всё же так вышло. Точного объяснения этому нет, но несколько сомнительных версий в его семье имеется.       — Мама говорила, что это передалось мне от бабушки, её же матери. Мол, она тоже могла видеть мёртвых, но ей никто не верил. Под старость лет, ещё до моего рождения, она и вовсе обезумела со своим даром, и дедушка с мамой отправили её в психбольницу. Не выдержав обиды из-за «предательства», — юноша выделил слово кавычками, пару раз согнув пальцы, — она прокляла свою дочь, то есть мою маму, чтобы все её дети и дети детей, и так до десятого колена, страдали от её дара, как она сама.       — И ты в это веришь? — Чанёль от неловкости почесал кончик носа, потому что прозвучавшее казалось редкостным бредом. Только существование Бэкхёна опровергает весь бред, который навязан обществу научными фактами.       — Не знаю. Бабушка сказала, что всё было не так. Она никого не проклинала, однако ясновидение мне действительно досталось от неё. Дар передавался через поколение. Если верить её словам, то моих детей это обойдет стороной, правда, внуки намучаются.       — Так откуда вообще всё это взялось?       — Этого даже моя бабушка не знает, честно говоря… — задумчиво протянул Бэкхён и замолкнул на жалкое мгновение, чтобы насладиться внезапной свободой, снятым Паком камнем с затекших плеч из-за недосказанности. Вместо прямого вопроса люди предпочитали сплетни, родившиеся из ядовитой темноты ума. Вдоволь упившись воздушным удовольствием, он спросил, наверное, самую глупую, наивную и детскую вещь: — Если бы тебе досталась какая-нибудь способность, чтобы ты предпочел? — загоревшись ребячливым любопытством, Бэкхён растянул губы в улыбке, нежной, легкой, такой, от которой Чанёль затаил дыхание.       — Управлять огнём. А лучше временем. Меня бы прозвали Watch-man.       — Человек смотрит?       — Да нет же… Что за чепуха?       И тихая улица заполнилась смехом, чистым, игривым, слегка визгливым, таким, из-за которого Чанёль забыл, как дышать.       — Детектив, — Ким, взволнованный и взъерошенный после долгого ожидания руководителя, учтиво кланяется, встав из-за своего рабочего стола, и, не успев занять прежнее нагретое место, тянет руки к последним отчетам. — В базе данных нашли некоторые совпадения…       — Ты уже говорил это по телефону, — строго, чуть грозно, истощая ауру дикого зверя, притаившегося в кустах, чтобы резко напасть на ничего не подозревающую лань, процедил Юнчон. Следом, вернувшись к холодному самообладанию, он спокойно продолжил: — Давай ближе к делу, ладно? Нервы и так на пределе.       Молодой человек, стушевавшись, шумно сглотнул скопившеюся кислую слюну от нахлынувшего испуга. Будто лань — это он, а не подражатель, личность которого установлена. Практически.       — Да, конечно… — Ким судорожно протягивает раскрытую папку, отчего-то тяжело задышав. Находиться с разъяренным, готовым крушить всё, что попадается на глаза, детективом не хотелось никому, и теперь, удосужившись такой участи, сержант боялся ошибиться, собрать неверную информацию, потерять своё и чужое время. Боялся гнева Чон Юнчона, вот уже два года копившего неистовую злобу — желание убить, разжечь тягу к линчеванию, прилюдно казнить в медном быке — на Дзями.       Юнчон второпях пробегается цепким, настороженным взглядом, пытаясь из водянистого текста вычленить необходимое. Буквы рябят в глазах, мутнеют, предложения кажутся бесконечными, и смиренное оживившейся интригой, предвкушением, раздражение вновь разгоняется по зудящим венам, мелким раскиданным паутинкой по телу капиллярам, пока нужное — ключевое — не находится.       Совпадения: Стоматологическая амбулаторная карта. Имя: Мин Донхэ. Дата рождения: 1980 год, 13 ноября. Место работы: Медицинский центр Гиль. Должность: Заведующий хирургическим детским отделением. Место проживания: Сеул, район Мёндон, улица Самил-Даиро, 49, 113.       Разбросанные, потерянные детальки пазлов с абстрактной картинкой стали магнититься друг к другу, соединяться точно приклеенные, образовывая цельную картинку. Цепочка за цепочкой все догадки, предположения, необоснованные, притянутые за уши гипотезы собрали, сформировали конечный — верный — портрет преступника, бездушного детоубийцы и насильника. Впервые за день Юнчон позволил себе непритворно улыбнуться, почти по-ребячески. Он поднял благодарный, признательный взгляд на молодого человека, что от внутреннего напряжения и неведения словно сжался, осунулся, струсившим щенком заглядывая в чужие глаза, и уверенно закивал головой, безмолвно приняв решение.       — Поехали.       По дороге, сидя в душном, прогретом не по погоде печкой, Ким рассказывает про кадры с других видеокамер. Специалисты смогли установить приблизительный рост и вес убийцы, получив более чёткую и качественную картинку для своих зорких, соколиных глаз. На светофорах, в нетерпеливом ожидании зелёного света, сержант суёт под нос детектива распечатанные фотографии, и Чон соглашается с выводами экспертизы. Мужчина на изображениях не выше 175 сантиметров с учётом подошвы обуви, а вес будет варьироваться от 65 до 70 килограммов, судя по телосложению.       — Пак допросил родителей юноши, как только установили его личность, — отчитываясь за своего коллегу, рассказывает Ким, аккуратной стопкой пряча все документы в папку. — Ещё до того, как мы установили личность предполагаемого убийцы, они сказали, что незадолго до трагедии их сыну делали операцию, аортокоронарное шунтирование. Как раз-таки в медцентре Гиль. И они нахваливали врача, который проводил операцию.       Невольно в памяти проскакивает багровый набухший шрам на грудине юноши, на который Юнчон особо не обращал внимание, изучая фотографии из морга.       — Дай угадаю. Его имя Мин Донхэ?       Решительный, твёрдый кивок в ответ, и Чон крепче сжимает ладони на кожаном руле до скрипа. Уверенность в успехе яро наполняла нутро, тянулась от низа живота к легким, щекоча напряженные от сладостного предвкушения триумфа органы. Превышая скорость, детектив вдавил педаль газа в пол, и недавно обновленная на Hyundai Solaris полицейская машина пошла в обгон. Время не поджимало, можно было не торопиться, но Юнчону не терпелось закрыть дело и запереть в одиночной камере убийцу на ближайшую пару-тройку десятков лет, даже если теперь они ошибаются.       До больницы оставалось не более трех километров, максимум, десять минут езды, беря во внимание частые светофоры и извилистые улочки, и все секунды были потрачены на размышления, копошащиеся ленточными червями в подкорке воспаленного мозга. Ким, чувствуя сосредоточенность детектива, дышит через раз, боясь издать звук, громче шороха: отвлекать Чона во время силлогистики было опасно, чревато последствиями.       Юнчон упрямо, навязчиво полагал, что жертва не была случайной. Донхэ привязался, прикипел к юноше, к его больному кровеносному движку, к его покорности, и не смог отпустить, не смог отстраниться от вожделения, неудовлетворенной потребности обладать, присвоить окончательно после столь интимной близости, жизненно необходимой связанности. Сердца, трепыхающегося под умелыми, опытными руками, недостаточно, запредельно мало, захотелось большего: жарче, глубже, жестче. Захотелось озвереть, исполнить греховные — и такие бесстыдные — прихоти гнилой головы, животной нездоровой сущности.       Медицинский центр встретил полицейских запахом пилюль, едких химикатов и антисептиков. Вылизанная чистота — стерильность — чувствовалась комком, тугим, запутанным клубком ниток под легкими, ближе к пульсирующей диафрагме, и Ким несдержанно скривил лицо, на секунду прижав ладонь ко рту, тут же осекаясь, заволновавшись, что жест может показаться грубым, неуважительным. Чон, не заметив суетливого поведения подчиненного, стремительно поторопился к стойке регистрации, за которой миловидная медсестра только отняла трубку стационарного телефона от уха.       — Детектив Чон Юнчон, — показав именной значок, мужчина, на вид суровый и властный, представил своего напарника. Ким легко склонил корпус и шустро показал корешок удостоверения. — Не подскажите, где я могу найти доктора Мин Донхэ?       — Десятый этаж, прямо по коридору и направо. Кабинет будет в самом конце, там ещё рядом вазон с фикусом, — девушка, насторожившись, но не смея перечить стражам закона, озадаченно прищурилась и нетвёрдо указала путь. — Извините, а вы по какому делу? Что-то произошло?       Юнчон, заметив во взгляде напротив напряжённость, вызванную их внезапным визитом, мягко усмехнулся в попытке расслабить заметно обеспокоенную медсестру и покачал головой.       — Ничего особенного, всего лишь пара вопросов о его бывшем пациенте.       Сыльги — если бейдж на медицинской униформе не соврал — облегченно выдохнула — будто наведались именно к ней, а не заведующему отделением — и жестом руки указала в какой стороне находятся лифты.       Зеркальная стенка лифта лицезрела напряженные, ровные спины, впитывала каждый взмах выделяющихся сквозь легкие белые рубашки лопаток, содрогалась от рычащего учащённого дыхания детектива и внимательно следила за стучащими пальцами Кима по собственному бедру. Кабинка мерно гудела, тянутая стальными тросами, не то успокаивая, не то раздражая, и только протяжный писк, просящий освободить душное, спертое пространство, привел в истомное спокойствие, жаждущее кульминации с последующим упоительным финалом.       Собственные шаги эхом доносились по людному коридору, и это было странным, пугающим, паранормальным, поскольку стук низких каблуков грохотал близ барабанных перепонок. Кабинет нашёлся быстро, рядом стоящий фикус плавно раскачивал гибкими стеблями, и ветерок из приоткрытого окна колыхал вертикальные жалюзи. Детектив прошёлся костяшками по двери, небрежно, бегло, и, не дождавшись разрешения войти, распахнул её.       — Я детектив Чон, — Юнчон решительно направляется к мужчине, лениво развалившегося в объемном кожаном кресле за столом, и предъявляет свой значок, чувствуя небольшое дежавю. — Мин Донхэ, вы задерживаетесь по подозрению в убийстве первой степени. Прошу не оказывать сопротивления и проследовать за нами.       По кабинету разносится звонкое бряканье наручников, следом хрустнувших зубьями на запястьях доктора не без помощи Кима.       Чанёль впервые видит дом Бэкхёна, расположившийся почти на окраине частного сектора. В нём два этажа, фасад смотрит на трассу, а внешние стены отделаны облицовочным рыжим кирпичом. Створчатые окна с рейками истощают отблески, вероятно, от люстры или бра из дальней комнаты, вьющийся плющ растянут в стороне от двери вплоть до квадратного маленького окошка чердака — такого же с рейками — и пестрота высаженных кустовых цветов вдоль фундамента мерцают под назойливой холодным светом уличного фонаря.       Никакой мистики, никакой готики, что ожидались в закромах, в бессознательном. Одна лишь простота, непосредственность, скромность. Пак, с детства закованный в эпицентре каменных джунглей, с непритворным изумлением любовался чем-то малым, естественным, очаровательно необычным. Сосны и белые пихты, окружающие низенькие дома поблизости, распели колыбельные под звездным — что удивительно — небом, и юноша на мгновение — жалкие полторы минуты — ощутил себя в сказке, в дивном городке, описанном на страницах потрепанной книги.       Бэкхён молчаливо ждал рядом. Его взгляд был всецело направлен на Чанёля, пребывающего в восхищении, и юноша сам поддался подобному чувству, немного непривычному, что отголоском гуляло в трахеях. Любование. Озорное, совсем мальчишеское, пленительное любование. Взявшееся из промозглой пустоты, почерневшей в треснутой на части эфирной душе, любование. Пак — по воле случая, наверное, несознательно — заполнил абстрактную чашу внутри Бёна, украсил края лесными ягодами и бутончиками полевых цветов, которые вросли, припаялись к костям, расцветая и щекоча изнутри нежными, шелковыми лепестками.       Чанёль и сам казался спустя долгие месяцы нависшего мрака окрепшим, отпустившим, лёгким. Летним сумраком с персиковым закатом и перистыми облаками. Теперь, похожий на щенка золотистого ретривера, заинтересованного бабочкой-однодневкой, он и вовсе напоминал свободу. Олицетворение жизни, яркой, сумбурной, непредсказуемой, безграничной. И Бэкхён любовался целое мгновение — жалкие полторы минуты, — пока Пак не обратил на него внимание.       — Красиво, — бесшумно, одними губами в темноту, за которой притаился Бён.       — Очень, — претихим шепотом, граничившим с тишиной, во свет, где ждал Пак.       Настала очередь Чанёля. Он внимал дрожь ресниц, блики темных глаз, обволакивающих горьким шоколадом, наблюдал за покачивающейся выбившейся прядкой выбеленных — почти платиновых — волос, и невольно оценивал сухость приоткрытых губ, искусанных до трещинок самим же Бэкхёном за первую пару. Почему-то Пак вспомнил, что утром они были влажными, смазанными прозрачным блеском. Определенно сладким и приятно пахнущим, потому что Бён обожает сладости и клубничный капучино.       Невольно хотелось задать множество вопросов: «Давно ты тут живешь? Этот дом купили или построили твои родители? Как выглядит ваш задний дворик? Я могу войти, родители не будут против? Кстати, в каких вы отношениях? Они тебя не боятся?» Вот только слова застряли ниже глотки, клевались, кусались, и юноше хотелось их выкашлять вместе с до безобразия быстро колотящимся сердцем, которое завелось от всего-то взгляда на Бэкхёна. Мягкого, впредь не покрытого россыпью черно-синих пятен, воздушного. Дурманяще притягательного.       Он чудился глубокой весенней ночью, ещё прохладной после зимы, но пахнущей пышной сиренью, наполняющей легкие медом, коим пропитан кислород. И Чанёль любовался незначительное мгновение — жалкие полторы минуты, — пока Бэкхён, отчего-то смущенный, шаг за шагом выступал из своей темноты, мотыльком притянутый к свету. Высокому, забавному, чистому свету, исцеляющему раны одним лишь присутствием.       — Спасибо. За то, что провёл и составил компанию, — пролепетал Бэкхён, хотя горло царапали другие слова.

За то, что спас меня.

      Непонятно от чего, непонятно чем, непонятно почему. Задиры никогда не пугали Бэкхёна, а теперь ему стало внезапно страшно. А если бы не спас?       — И тебе, — витающий в мыслях — кажется, о Бэкхёне — ответил Чанёль, — тоже спасибо.       — Мне-то за что? — смешок, подобный урчанию довольного кота, и глаза-полумесяцы как-то слишком сильно завладели и без того забитой головой. Пак покачнулся от переизбытка, перенасыщенности, и протяжно выдохнул:       — Я не знаю.

За то, что я нуждался в том, чтобы спасти тебя.

За то, что ты преобразовал мою слабость в силу.

За то, что спас меня.

      Бэкхён накренил голову, едва ли не прижавшись ухом к плечу, и посмотрел так пронзительно, так глубоко, словно Чанёль скрывал в себе бездну, и так трепетно, что юноша с трудом смог сдержаться, чтобы не приблизиться…       — Получается, за всё?       — Получается, да, — Пак закивал и поджал пухлые губы, чувствуя себя донельзя голым, открытым, читаемым.       — Ну, — протянул Бён и улыбнулся, обнажая идеально ровный ряд зубов с выразительными клыками, — я пойду? Родители ждут уже.       Чанёль не ответил. Чанёль не сдержался и приблизился, возвышаясь над оробевшим Бэкхёном, накрывая своим светом всю его темноту с головой. Чанёль не сдержался и решительно, ведомый порывом всего, прижался к тонким мягким губам. Суховатым, пахнущим кисло-сладко, чувственным, отвечающим с той же прытью.       Поцелуй, отчаянный, кричащий, затуманил разум, который открестился от всего накопленного в растаявшем юношеским жаром мозге, и дышать стало легче. Вдох, чтобы приласкать верхнюю губу. Выдох, чтобы примкнуть к нижней, вбирая её в жаркий рот. Вдох — обхватить худое лицо ладонями, чувствуя узловатыми пальцами гладкость алебастровой кожи. Выдох — вжаться в широкую грудь, привстав на мыски.

Впервые дышать стало легче.

      Комната для допроса, выкрашенная в благородный серый, давила напряжением, почти вызывая под кожей электрические разряды, а люминесцентный потолочный светильник погружал помещение в болотистую полутьму. За двойным зеркалом расположились полицейские, хмурые, нервозные, — цепные псы, готовые вырваться из хватки хозяина, и перегрызть сперва намордник, а после и пяточное сухожилие.       За столом друг напротив друга сидели детектив Чон и Мин Донхэ — доктором его называть не хотелось, — молчаливо обменивающиеся взглядами. Первый смотрел сурово, свирепо и вместе с тем хладнокровно спокойно, а второй — загнанно, но не испуганно. Мужчина не испугался и в своем кабинете, только недовольно шикнул, когда «браслет» туго стянул запястья. Теперь бояться и вовсе нечего: он в ловушке, яме, выкопанной самостоятельно. Всё-таки нужно было быть более осмотрительным и осторожным.       — Вы отказались от личного адвоката, и по правилам мы должны предоставить вам государственного. Скоро он прибудет в участок, — спустя пару минут гляделок с прищуром выдавил Юнчон.       — Не нужно, он мне не понадобится, — флегматично ответил Мин, попытавшись откинуться на спинку жесткого стула, однако брякнувшие наручники, прикрепленные к выступающей перекладине и сковывающие движения, помешали.       — Изъявили желание самостоятельно защищать себя в суде? — ядовито выплюнул Чон, протянув руку к папке с делом, покоившейся на углу стола.       — Можно и так сказать.       Чон бросил небрежный кивок в ответ, медленно перелистывая страницы, что не осталось незамеченным подозреваемым. Внутри мужчина довольно хмыкнул: на то и был расчет.       — Занятно, — протянул он, не поясняя что именно: содержимое страниц или сказанное Донхэ. — В любом случае, вам нужно будет это обсудить с адвокатом. Всех тонкостей я не знаю. Сами понимаете, мое дело ловить ублюдков, — «плохой коп» выбирался наружу, на что реакцией детектива была хищная улыбка: «Пусть развлекается», — вроде тебя.       Формальное общение покорно отошло в сторону, освобождая путь дерзкой натуре полицейского. Фамильярничать в сложившейся ситуации — гиблое дело.       — Можно ближе к делу? — Мин устало нахмуриться, точно диалог ему уже наскучил и хотелось поскорее увернуться от каверзных вопросов. Единственный способ — не пытаться что-то утаить. — Где я оплошал?       Бровь Юнчона в удивлении поднялась. Оплошал? Прозвучало так, словно он провалил итоговый тест на экзамене или промахнулся и не забил мяч в ворота.       — То есть, ты не собираешься отрицать вину и готов дать чистосердечное? — постаравшись увернуться от раздражения, вызванного высокомерным «оплошал», Чон звучно захлопнул довольно увесистую папку.       — Судя по количеству страниц, — Мин кивнул на дело, — против меня слишком много вещественных улик. Косвенных было бы недостаточно, чтобы найти и задержать меня спустя три дня после обнаружения тела. Не вижу резона отнимать и свое, и ваше время.       Осведомленность подозреваемого капала на натянутые струной нервы щелочью, и детектива передернуло от накрывшего плотным одеялом озноба. Поведение Донхэ — хладное и сдержанное, под стать хирургу — цепляло, подрывало самообладание.       — Оставил укус, попался на камеры, — Юнчон цокнул и провел языком по нижнему ряду зубов. — И выбрал своего пациента. Ты же намеренно это сделал, верно?       — Укусил? Не сказал бы, просто перевозбудился.       — Убил именно, — детектив приоткрыл нужную страницу папки, пробегаясь взглядом по строкам, чтобы найти имя. — Шин Хосока.       — А, — задумчиво протянул Мин и посмотрел в сторону. — Да. Намеренно, — прозвучало обыденно, очень просто, точно обсуждалась погода за окном.       — Почему он?       — Сколько вы работаете? Лет двадцать?       — К чему этот вопрос? — Юнчон заметно закипал, едва не рыча. Его бесила уважительная форма обращения со стороны Донхэ, показывающего так свое превосходство. Прижатый лицом к стене, он продолжает считать себя выше, значимее.       — Вы же опытный детектив. Сами всё поняли, — впервые за допрос Мин огорчился, невесело хмыкнув. — Детский хирург, возбуждающийся на детей. Вдохновился серийным убийцей, введшим в хаос весь Сеул, если не всю Корею целиком, — Донхэ попытался пожать плечами, но вновь потерпел неудачу, и опустил голову, разминая шею. — Решил попробовать, вдруг бы повезло? Но увы, я здесь, а значит везение обошло меня стороной.       — Везение? Ты смеешь говорить о везении, больной ублюдок? — Чон резко встал, и стул по инерции рухнул на пол. Он разъяренно впечатал ладони в крышку стола, нависая над скованным наручниками мужчиной, и взревел в безучастное лицо. — Ты ребёнка убил, мудак! Изнасиловал и убил, чёрт тебя дери! О каком везение может идти разговор?!       — Не сдержался. В чём проблема? — руки зачесались от столь безэмоционального ответа. Чон со слышимым скрипом сжал пальцы в кулаки. — Я совершил преступление, я же понесу наказание. Успокойтесь, детектив, ваша ярость не вернёт Хосоку жизнь.       Юнчон отстранился, почему-то чувствуя поражение. Хоть убийца и пойман, хоть он и признался в совершенном, радости не было. Было разочарование. В основном в себе. И наблюдающие за стеклом подчиненные ситуацию лучше не делали.       — У меня, знаете ли, тоже большой опыт. Смерть случается постоянно. И под моим скальпелем умер не один ребенок, только тогда меня не считали убийцей. Меня не считали плохим врачом. Все: и мои ассистенты, и родители детей, и мои знакомые — считали, что такова судьба, таковы обстоятельства. А теперь я убийца, теперь я плохой. Единственное, что изменилось, — место и факт изнасилования. В остальном всё осталось прежним, — Донхэ оставался спокойным и рассудительным, вызывая тем самым больший гнев. — Если мы закончили, не могли бы вы подать мне бумагу и ручку? Я хочу написать чистосердечное признание.       Хоть последнее слово и осталось за оным, справедливость в любом случае восторжествовала. Полицейский участок, отдел по особо тяжким преступлениям под руководством Юнчона и спецгруппа могут расслабиться. Могут не переживать какое-то время. Только никто не подозревал, что всеобщее ликование омрачит последняя выходка Мин Донхэ.       — Блядство, этот подонок стащил ручку и проткнул сонную артерию! Скорее зовите медиков!