Серебристые воспоминания

Нет ничего красивее, чем огни ночного города, что простерлись у твоих ног. Здесь так высоко, и все так ярко горит, и не огнем, что пожирает все без разбора, но силой куда более загадочной и могущественной, которую человек приручил трудом и умом, как сделал это с непокорным пламенем тысячи лет назад. Думая об этом, Брем Стокер представлял себя молодым, едва проснувшимся от небытия человеком, что оказался в мире, наполненном чудесами человеческой мысли. Вся его жизнь, с юных лет, была наполнена тем, что во времена Стокера называлось магией. И ребенок растет, и магия для него не запретное таинство, но естественная часть жизни, не запретный плод, но ласковая необходимость. Стокер чувствовал, что его способность, какой бы сильной она не была, никогда не перестанет быть черным, сочащимся кровью проклятьем, порождением зла этого мира. Он никогда не сможет даже на миг прикоснуться к тому прекрасному и неописуемому, что он видел вокруг себя сейчас. — Почему нам нужно было забираться так высоко для встречи? — послышался голос из-за спины. Говард Лавкрафт стоял за спиной Брема, уставший от долгого подъёма, и постепенно втягивающий щупальца в рукава, заставляя их принять форму человеческих рук. Его длинные волосы, когда-то вьющиеся, выпрямились от воды. Стокер с ласковой улыбкой заметил такой же мокрый пиджак, под ним рубашку, воротник которой обрамлял сбившийся галстук, на котором были видны пузырьки. — Тут красиво, не находишь? — он кивнул в сторону, где был виден светящийся мост. Лавкрафт подошел ближе к Брему. — Наверное. Что именно ты имеешь в виду под "красиво"? Я плохо понимаю. — спросил Говард. — Это когда смотришь... И не можешь оторвать глаз от восхищения. — ответил Брем. — Красиво. — Лавкрафт кивнул. — ты тоже красиво. — Я знаю. — с усмешкой ответил Стокер. — Раньше таких высоких домов не было. Помнишь, как это было? — спросил Говард. — Как не помнить... ... Брем был нелюдим, во многом оттого что люди не очень любили его. И, как это часто бывает, богатым, но одиноким людям, душевное тепло заменял блеск золота. Он всегда посылал своих людей за купцами, чтобы узнать у них о товаре, и нередко сам потчевал купцов у себя в поместье. Они рассказывали ему много историй, все же купец — всегда моряк, а моряку, вернувшемуся из плаванья, всегда есть о чем рассказать тем, кто остался на суше. И Стокер слушал. Слушал о свирепых штормах и неугомонных бурях, что подстерегают суда на их пути, о пиратах, что только и думают о том, чтобы разграбить купеческие суда, и о морских чудищах, что топят корабли. Последние особенно интересовали Стокера, и все потому что описания чудища и его повадок у разных купцов были невероятно похожи друг на друга. Поначалу Брем решил, что, должно быть, существуют старинные легенды про такого рода чудовищ, из которых моряки и черпают вдохновение, однако ни одна книга по мифологии и сказаниям самых разных народов, что собрал в семейной библиотеки прадед Брема, не содержала в себе ничего похожего. Морские чудовища описывались там по-разному, и не имели тех необычных деталей, коими были наполнены рассказы купцов, и которые так часто совпадали в их рассказах. Стокер никогда не был скептиком — он сам был свидетелем невероятных, невозможных вещей, что творила его способность. Он мог поверить в то, что где-то там, на дне моря, может существовать морское чудище, что способно топить корабли и вызывать у моряков ужас, несравнимый со страхом перед самим морским дьяволом. А может быть, именно он и был этим чудищем? Кто знает, кто знает... ... — Так ты искал меня? — спросил Говард, смотря на Брема. — Можно сказать и так... Удивительно, как ты изменился за это время. Уже не топишь корабли. — Изменился? Я по-разному справляюсь со скукой. Иногда контракты со смертными, иногда потопление кораблей, а с недавних пор — общение с тобой. — С недавних пор? Мы ведь знаем друг-друга несколько веков... — с ноткой обиды в голосе проговорил Стокер. Говард, кажется, не услышал этого, и не понял причины, по которой ему неприятно слышать подобное. — Я ведь говорю — с недавних пор. Хорошо, что такая перемена случилась. Я не люблю перемены, но эта была к лучшему. С тобой спокойно, как во сне. — И мне с тобой. В ту пору я был молод и глуп. Поплыл навстречу неизвестному, ища, кажется, всего лишь что-то, что будет по своей природе схоже со мной. По той же причине я множил свое семейство, еще сильнее отталкивая от себя людей, что и так ненавидели меня. Однако семейство не принесло мне счастья. Но, кажется, есть кое-что, что принесло... — Принесло счастье? И что это было? Лавкрафт склонил голову набок, и Стокер в очередной раз умилился его детской недогадливости. — Поймаешь меня — и я отвечу на все свои вопросы. — Стокер усмехнулся. Теперь, когда его сила не скована ничем, он сможет чувствовать ее — радость полёта. Его одеяние вниз, обувь остается стоять на крыше, а тело обращается в летучую мышь. Говард смотрит на отдаляющееся от него черное пятнышко, и, как это часто бывало в общении с Бремом, принимает правила неясной, и не очень-то нужен ему игры. Стокер был человеком, как бы ему не хотелось сравнять себя с Древними вроде Лавкрафта. Люди любят вспоминать детали событий, которым эти детали не нужны, они легко предаются мгновенным порывам, в них бушуют тени настоящего, призраки прошлого и мечты будущего. Стокер был болезненно далек от людей, но еще дальше он был от таких, как Говард. Тот не мог любить или дорожить, быть, и Стокера он не любил, а лишь шел к нему, потому что с ним не было скуки сна и суеты бодрости. Лавкрафт был лишен страсти, он лишь спокойно повиновался чужой ему страсти Брема, без воодушевления шел за ним, без радости или печали смирялся с его комичной человечностью. Он выпустил из рук щупальца, и пустился вперёд, за Стокером, цепляясь за крыши. Маленькая летучая мышка виляла туда сюда, иногда тихо попискивая, чтобы узнать, не отстал ли Говард. Ему было бы трудно не потерять это черное пятнышко на фоне черного неба, не издавай оно звуков. Забавно, что они оба играют в догонялки вслепую. Наконец, Брем спустился вниз, на одну из крыш, и принял человеческий облик. Его тело, словно искусно выточенное из мрамора, красиво контрастировало с чернотой неба. Он был похож на греческую статую, еще не узнавшую жестокость времени, а едва родившуюся в мастерской скульптора. Говард приземлился на крышу рядом с ним, он тяжело дышал. — Больше не будем устраивать таких пробежек. Вместо этого я бы лучше поспал. — сухо сказал он. Стокер обернулся к нему, фыркнул, явно недовольный таким отзывом об этой игре. — Ты, кажется, хотел задать мне пару вопросов. Я готов ответить. — на губах Брема появилась высокомерная усмешка. — Не то чтобы я что-то хотел. Но можешь ответить, если хочешь. Стокер цокнул, недовольный равнодушием Лавкрафта к истории и виду обнаженного тела, красоту которого поистине можно было назвать искусством. — Тебе бы стоило внимать моим словам, простолюдин. Так уж и быть, я сделаю тебе одолжение. — и Стокер продолжил свой рассказ. ... Тогда граф Стокер твердо решил найти это чудовище. Любыми способами найти его и выйти с ним на контакт. И лучше всего для достижения этой цели подошло бы судно, так же как сам Стокер охотящиеся на чудовища. Так граф попал на китобойное судно, чей капитан был уверен, что сможет загарпунить самого морского дьявола. Его самонадеянность смешила Брема, он и не думал тогда, что сам не сильно лучше. Они плавали долго, долго и совершенно безрезультатно, поиски существа затянулись на месяцы, моряков изъела цинга. Брем миллионы раз успел пожалеть о том, что согласился на эту затею, и совсем уже было отчаялся, но в один день из воды показались те самые громадные щупальца из историй моряков. Китобои схватились за гарпуны, однако им было невдомек, что, взяв на борт молодого графа в качестве пассажира они поселили на корабле чуму. Все моряки в тот день были обращения в вампиров, кроме рулевого, что должен был еще вывезти их на сушу. Страшные деяния творил молодой граф, жуткие деяния. Он был демоном в обличье юноши, страшнейшим из существ. И сам он не сознавал своей жестокости, а лишь чувствовал жажду крови и... Родства. Тогда он заговорил с чудовищем...