Серебристые воспоминания

— Ты был весьма странным. И мешал мне. — проговорил Лавкрафт. — И почему же ты тогда не убил меня? — спросил Брем. — Мне было интересно. Жизнь очень однообразная, а способности тогда еще были мне не так привычны. Я еще не выполнял контракт с Фицджеральдом, где встретил множество одаренных. — Значит, ты вышел со мной на контакт из любопытства? — Как и ты. — А сейчас тебе интересно со мной? — спросил Стокер. — Не скучно. — Ясно. Что-то холодно... Согрей меня. — и Брем подошел ближе к Лавкрафту. Тот огляделся, и развел руками: — Я не смогу найти твою одежду. — Какой же ты глупый. Совсем ничего не понимаешь. — Стокер приблизился к нему, и прильнул к его губам, царапая их острыми зубами. Он взял руки Говарда, и уложил их туда, где изгиб белой талии сменяется выпуклостями ягодиц. — Как ты согреешься, прижимаясь ко мне? Моя одежда холодная. Брем вздохнул, и снисходительно взглянул на Лавкрафта. Он ничего не понимает, не находит обнажённого Стокера сексуальным, и совершенно не видит, что с ним флиртуют. И Брем бы предложил ему раздеться тоже, полушутя, но было бы правильнее начать говорить прямо о своих желаниях и намерениях, а не еще сильнее путать его намеками. — Целуй меня. Я наконец-то освободился от этого меча, хочу воспользоваться им. — голос Стокера был властным и повелительным, однако Лавкрафту было куда проще, когда он ведет себя так. Он осторожно начал целовать бледные ключицы, и Стокер откинул голову назад, тихо вздыхая. — Давай сделаем то, что было в прошлую нашу встречу. — тихо проговорил он. — В бальном зале? — спросил Лавкрафт. — В бальном зале мы танцевали. А помнишь, как пошли в спальню? — Помню. Это было лучше, чем танцы. ... После пробуждения, длительного и спокойного, Говард каждый раз вспоминал, что на земле у него есть тот, кто по нему скучает. Тогда он поднимается, находит средь руин Р'льеха человеческое одеяние, и поднимается на поверхность. Высокий и худой, бледный и мокрый мужчина в старых и выцветших одеждах многих пугал, однако сейчас на суше бушевали ветра, что вырывали деревья с корнем, и хлестал ветер. Никто бы не вышел на улицу в такую погоду, это было бы просто опасно, однако Лавкрафт не обращал на это внимания, лишь радуясь тому, что тьма и буря скрыли его от испуганных глаз. Деревня Стокера поредела с его последнего визита, дома заметно отодвинулись от поместья графа, но Лавкрафт не думал об этом. Его целью было дойти до старинного поместья, где обитал граф. В то время он был на пике своего могущества, а так же на пике своего нравственного падения. Жажда власти убила в нем человека, и через несколько месяцев, когда он будет повержен, его нарекут одним из десяти страшнейших бедствий человечества. Однако и об этом Говард не думает: он помнит лишь отголоски эмоций, которые дарили ему прежние встречи, да дорогу до замка. Там уже давно не принимались гости и не проходили балы. Окрестности заросли лесом, деревни поредели, люди оттуда разъехались в большие города. Последние двадцать лет это место лишь вырождалось, а теперь его постигла беда. Лавкрафта, мокрого и грязного, единственный разумный человек в замке принял как последнюю отдушину в своей жизни. Будь тот чуть более проницательным, понял бы, насколько сильными в ту минуту были эмоции Брема. Он был тут один долгие десятилетия, и от одиночества окружил себя неразумными упырями, что покорно выполняли любое его поручение. Он сознавал кошмарность своих действий и каждую секунду ждал, ни то с ужасом, ни то с надеждой, когда кто-то убьет его. Однако всего этого Говард не видел и не мог увидеть. Он чувствовал лишь приятное спокойствие от вида Брема, от его голоса с интонацией строгости и легкой снисходительности, от движений, слишком скованных для того чтобы выразить его эмоции, но слишком активных для того, чтобы быть приличными. — Тебя слишком долго не было. — проговорил Стокер. — И сколько же? — спросил Говард, склоняя голову набок. — Около восьмидесяти лет. — Брем сжал руку в кулак, чувствуя, как когти впиваются в кожу. Слишком, слишком долго. Он злился на Говарда, но тот совершенно этого не понимал, не видел. — На улице дождь. Мне нравится дождь. Как дома... — сказал Лавкрафт, кажется, не придав значения числу, которое произнес Брем. Оно и понятно, для древнего какие-то восемь десятков — жалкий миг. Однако это было очень долго для Стокера, чей земной век пусть и долог в сравнении с людьми, но ужасно короток в сравнении с тем, что прожил Говард. — Дождь... — Брем поджал губы. Руки его слегка дрожали. — Говард, прошу, останься подольше. — Насколько? — Может быть, на неделю, или на месяц... Побудь здесь. — Хорошо. И Брем проводил Говарда в спальню, где вытер его волосы полотенцем, дал ему новую одежду, вздохнул, смотря на него, обещал отправить в баню, чтобы отмыть от морской соли. Лавкрафт слушал его и плохо понимал, о чем речь, но ему было хорошо просто слышать этот голос. А потом Стокер позвал Говарда танцевать. Без причины, без повода. У него есть бальный зал, большой и красивый, просторный и величественный. Поэтому им надо потанцевать. Брем позвал нескольких обращенных вампиров в бальную залу, и отправил их доставать музыкальные инструменты. В прошлый раз когда Говард был здесь замок стоял в запустении, и некому было играть, а в позапрошлый тут еще работали обычные люди. Заиграла музыка. — Мне стоило определённых усилий собрать и скоординировать этот квартет. Они все были исполнителями до обращения, поэтому было нетрудно заставить их играть, но пришлось поработать, прежде чем они начали действовать слаженно. Особенно трудно было понять, как заставить их играть то, что мне нужно. Но зато теперь я могу наслаждаться живой музыкой когда пожелаю. — Понятно. — сказал Говард, хотя едва ли он смог осознать главное: впервые за двести пятьдесят лет здесь снова играет музыка, но сделано это ужасным, богомерзким способом. Они закружились в танце. Брем вел, объясняя Говарду, как надо себя вести, как двигаться, периодически подавляя желание сморщиться, когда ему наступали на ноги. Лавкрафт плохо обращался со своим телом: он был неповоротлив, казался излишне большим и недостаточно изящным для обстановки вокруг, и он совершенно не видел смысла в танцах. Однако музыка ему нравилась. Любому человеку бы показалась, что она звучит хорошо, но словно бы мёртво, словно и не люди ее играют, а бездушные куклы, но Лавкрафт человеком не был. — Не волнуйся, ты обязательно научишься со временем. — сказал Брем так, будто Говарду было неприятно или неловко от своего неумения танцевать. — Хорошо. — слегка невпопад ответил Лавкрафт — учиться сложно? — Не помню. Я давно учился. Еще в детстве. У меня был потрясающий учитель по танцам, француз, мсье... А впрочем, я не помню его имени. — Понятно. ... — Это был весьма забавный опыт. — усмехнулся Брем, и снова прильнул к губам Лавкрафта. — Тебе обязательно кусаться во время поцелуев? — невнятно проговорил тот. — А тебе не нравится? Отдать свою кровь королю — честь для подданного. — Подданного? Так вот, в каких мы отношениях... Когда-то мне регулярно приносили в жертву людей, твои подданные должны делать то же самое? — спросил Говард. — Тебе... Что? Поразительно... А быть богом занимательно. Я даже завидую. — Я не бог. Но у меня есть знакомые боги. — Познакомишь? — Брем усмехнулся — но только после того, как ты напомнишь моему телу, что есть любовь.