Распутья Речетока

Неспокойно нынче было в вольном граде Речетоке. Ходили толки о смутных временах что у смерда в халупе, что у купца знатного в светелке. Разгулялся люд разбойничий в округе, да и во стенах лиходеев хватало. Федор, бывший воспитанник при храме Милосердной Солнце-Матери из села Лесово, далек был от мирских сует такого клада. Был он подмастерьем у одного из местных лекарей по имени Илей. Хватало ему своих хлопот, работы было невпроворот, а времени, как кот наплакал. Был Фёдор послан на базар у порта для купцов заморских. Выдали юнцу, что до того времени уже выжил девятнадцать зим, мешок тугой монетами звонками набитыми, да наказ дали закупить трав и цветов басурманских для зельеварения. Напомнил молодому травнику мастер его за кошелем следить, зенки на баб не пялить, а то чревато сие деяние потерей того, что звон делает. Знал Федор, что не просто так господин его упоминал это. Был случай - утерял ученик монеты на рынке раз. Ох, и досталось тогда Федорову гузну розог. Илей мужик был хоть и справедливый, но грозный - жил он скорее по заветам Отца Бдительного Лунного, чем Матери Всепрощающей Солнечной. И не сказать было, что Федор тогда виновен был в том, что опростоволосился. Вовсе не на баб он тогда засматривался, а в Храме Матери Солнечной молился. Но кто-ж поверит, что кошель свистнули в месте столь святом? Сказал бы он правду - так его не розгами бы выпороли, а кнутом. Безопасней было на себя наговорить, да срам нагнать греховный, чем церковь хулить даже косвенно. Особенно когда Епископ Речетокский пытался и вольную рыбку купеческую съесть и на царский уд, а тем более кол деревянный, не присесть. Засматривался Солнцеслав, первый царь Свободии, на град славный, аки чревоугодник на пирог ситный, да только слюнки пускать мог до поры до времени, ибо не было повода вторгнуться туда. Федор прилежно откланялся и проверил список трав для закупки. "Конечно, наставник! Я туда и обратно, быстро-быстро! За карманами слежу, н-на дев не заглядываюсь." Бородатый и лысоватый сварливый дед Илей махнул рукой и отвел взгляд от молодца. "Не юли, там товары нарасхват! Пшел!" Федор все еще пытался привыкнуть к большому городу. Уже почти как полугода он там жил, да никак не мог приютиться по настоящему. Не готовили его к такому в Храме, да и он сам не был человеком к городу расположенный. Людно было до ужаса, громко и зловонно. Злачным был Речеток и смрадным в тоже время. Джуба, мерзопакостный однокашник Федоровский из Лесово, был бы тут как сыр в масле. По велению Солнца, а быть может забавы Чертей Богов Старых, Джуба в какой-либо град так и не попал. "Эх, а кто-то ведь мечтает в месте таком жить..." подумал Федор на оживленной улице, крепко сжимая свою пустую сумку. Рядом с аптекой уже был рынок, как всегда - полон див самых разных, жаль с наценкой перекупщиков. Чего только нельзя было там найти! Разве что торговлей плоти живой и разумной здесь не промышляли, в отличии от княжеств южных и племен западных, те что подальше от царства Свободийского. По слухам смутьянов всяких и рабов можно было купить в Речетоке, коль связи и деньги при себе были. Федор этого не знал, и знать не хотел. О рабстве он представление имел только понаслышке и благодарен был за то селу своему и Храму Святому. Не внушали улицы широкие доверия молодому ученику дел лечебных. Спрятал он кошель под робой своей длинной в кармане внутреннем. Карманы-то под покровом были, а одежды другой - нет. Ходил Федор налегке. Одеяние его состояло из темной простой длинной робы, портянок да сапог высоких. Дни были знойными, а работа в аптеке часто душная. Да и удобно было - абы опорожнить пузырь нужда была шесть застежек мучить не пришлось бы. Дорога одна была в порт, широкая для люда и возов. Обычно места там было много – и купец с караваном пройдет и мужик яо скотом домашним. В тот день занят был тракт дополна, не протиснуться было даже. "Оххх ну что-ж там еще!" Федор приуныл, когда увидал колонны заморских наемников, гордо проходящих из порта. Там и обозы, и лошади были разных видов. Мужи дела военного, облаченные в доспехи причудливые, да наряды с скоморохами схожие. Увидал Фёдор и кондотьеров Республики Союзов Многих и ландскнехтов Репугнианских, да даже дикарей с Севера в шкурах и шлемах рогатых. Предлагал Царь Солнцеслав свое войско в дружбу дать Совету Речетокскому, да веры у них было больше в люд заморский до монет жадный, чем в того, кто принес Свет Солнца Милосердного в края их заветами Лунного Отца Всебдительного. Были у некоторых из них и флаги и даже надписи на возах. Одну такую надпись попытался бывший храмовник прочитать пока ждал "Бааас...таарди, ди, Ко-оо-ме-ра...за." Попытался Федор выговорить буквы малознакомые. 'Это что же... ублюдки Коммеразы? Кто-ж себя в здравом уме так сам назовет? Чудные люди...' Подумал Федор, разглядывая наемных воинов. Предводитель самопровозглашенных ублюдков был мужчина зим тридцати, а то и сорока. Кожа его была смуглее, чем у местных, но не столь темная, как у некоторых западных варваров. Волосы у капитана были черны и длинны, бородка подстрижена модно, но щетина на лице все же была. Шляпа с изогнутым краем и привязанными перьями казались Федору слишком вычурными для человека войны. Загляделся в итоге Федор не на дев красных, а мужей заморских. Взгляд гордого кондотьера был уставлен вперед, но воин будто чувствовал на себе чей-то взор. Вскоре очи конника в причудливой шляпе обратились на миловидного зеваку в робе. Оба мужа немного замешкались. Пути их уже пересекались одной зимой ранее. Федор вспомнил, где видел схожего чудака. Когда Федор еще в Лесово при храме израненных авантюристов на Царском найме лечил, был один нахал бесстыдный, что совратил Федора на рукодейство греховное, ранами жгучими прикрываясь. Появился румянец на лице молодом, а на лике постарше нарисовалась похабная ухмылка. Подмигнул кондотьер Федору и даже шляпу свою чудную снял, дабы покланяться по-шутейски. 'Ухх срамник!' Федор подумал со злобой, морщась и хмурясь. А вот главу наемников это только умилило и позабавило. Не мог он остановить свою ватагу ради связи старой и быстрой - не суждено было двоим вновь встретиться и поговорить по душам в тот миг. Ждать там еще нужно было долго, много было воинов. Подмастерье аптекаря был смущен и раздосадован. Топнул он ногой и махнул рукой, и отправился прочь. Федор не любил использовать обходные пути и закоулочки. Хоть дружина Речетока и держала преступность в относительной узде до поры недавней - полностью безопасным каждый угол назвать было сложно. Юноша из Лесово уже однажды чуть не обжегся по-жуткому, шагая домой через переулки как-то вечером. Спасла его тогда сама Матерь-Солнце, не иначе... ну или скорее солнцеволосая дева, напоминающая Федору лук, так как думал он, что слоев у ее души было больше чем то, что она показывала, да и запах у нее порой был схожий. Не хотел Федор рисковать понапрасну, а что поделать? Идти против ватаг наемников было скудно на ум - придавили бы, а то и вовсе раздавили. Ждать пока все пройдут - долго, к тому времени уже могли все раскупить. Другие рынки с наценкой были, а денег было дано в обрез. "Эх...была ни была!" Нерадостно ступил Федор в путь быстрым нервным шагом. Летали в его голове вылезшие наружу воспоминания об израненном наемнике, чей скабрезный грешной ум склонил послушника к рукодеянию непотребному и обучил самоудовлетворению грамотному. Летали мысли те как назойливый комар, да вот отмахнуться от них было сложнее. Жил бы может Федор счастливее если б так и не познал тогда неги семяизвержения. Сами, быть может, руки Федора до такого бы дошли, аль кто другой надоумил. Все может быть - но конкретно здесь виновником познания плотских утех был кондотьер - тот, чье бедро лечили в Храме Лесовом. Так и не познал Федор ничьей руки более после той встречи, что уж там говорить о других частях тела. Чувствовал травник уже как уд его помаленьку рос под одеянием. И не то ведь было, что Федору так нравился усатый нахал, но напомнил он о том, чего Федор давно уже не делал, так как Илей почти всегда крутился где-то рядом, работой юношу нагрузить готовый. Да еще и эта солнцеволосая луковица в фантазии срамные лезла невзначай... 'Вот только этого не хватало!' Чуть ли не взвыл Федор, глубоко вдыхая. В Храме Лесовом хоть было спокойствие, единение, люди были все знакомы и коммуна была как большая семья. В Речетоке же человек человеку был как волк оголодавший! 'Да хоть в отшельники!' - подумал Федор, пнув камень под своими ногами. То воспоминание не было единственной причиной такой реакции, оно лишь послужило последней соломинкой. Скучал Федор и по деревне и по Храму, по послушникам - да даже по чертенку Джубе и задире Талопе. Скучал он и по единению с собой, как в духовном, там и в грешном помысле. Паскудно было Федору в Речетоке. Многие его однокашники хотели с села смыться как можно скорее. Много про Речеток речей было поздними ночами после прохода купцов и дружин через село родное. Хотели многие, а отправили с грамотой одного только, самого прилежного и трудолюбивого, Солнце-Мать и Лунного-Отца почитающего. Много тогда лиц от зависти и злости искривились, и не верили никак, что Федор не хотел Лесово покидать. Выбора дано не было. Отказ дать – Наставника оскорбить было. Не нашел Федор отдушники в могучем граде лицедеев, лавочников и булав, сиянию монет поклоняющимся. Единая отрада в Храме и та попорчена была, ибо жрецы там Солнце славили устами, да не чтили деяниями, не так как было все в Лесово родном. Слаб был дух Фёдора, сил мало было противиться нежности греховной. Еще один глубокий вдох и выдох сделал травник отчаявшийся. "Аааай да и чёрт с ним!" Выругавшись, ученик ремесла травного осмотрелся по сторонам и отошел в сторону, к стене без окон. Кусая свою губу и чувствуя азартную дрожь по всему телу, он осмелился сунуть десницу себе под мантию и нащупал свои волосатые муди. "О-оххх да простит меня Милосердная Матерь-Солнце...а т-тем более Лунный Отец!". Почувствовал Фёдор в ногах слабость, а слюна, казалось, была во внезапном недостатке. Пальцы его уже обхватили увесистый уд и начали его теребить. Много предсеменного с кончика капало, больше чем достаточно для удобного рукоблудия. Много что Федор представлял - и ублюдка-наемника, и дев случайных, и Алику, дочь бортника зажиточного из села родного, да даже Джубу, подлеца этакого! "И-из...извините, добр-господин... а не подскажете... Храм Верхновный где находится?" Услышал Федор за своей спиной молодой и нежный голос девчушки, говор которой звучал по царско- столичному, а то и вовсе по-заморски. Боялся Федор такого исхода. Та хоть не дружина Купеческого Совета была, и на том Милосердной Солнечной спасибо сказать можно было. Застыл устыдился тогда молодец, но булаву свою мясную из под гнета перстов не выпустил. Оглянулся он и увидал русую красну деву в справно сшитом плотном кафтане синего цвета. На взгляд было ей, пожалуй, зим восемнадцать. Вид у нее был наимилейший и очень ухоженный. На княжну она, конечно, не тянула, но за дочь купца вполне себе сойти могла. Странно было, что столь богато разодетая милая особа разгуливала сама по себе без какого-либо присмотра. "Я эм... немного заплутала..." Созналась дева, нервно сжимая свои руки у живота. Совсем не в тот момент застала она добродушного ученика зельеварения. Будь это какой другой момент, он бы сам сопроводил ее куда надо и награды никакой не потребовал, и крики и розги бы стерпел, коль за товаром не поспел из-за этого - и все это не корысти ради, а Солнца для и благополучия людей незнакомых. Как на зло судьбы тех двоих попали в переплет, когда Федора будто бес попутал. Разжал травник тогда уд свой и дал мантии вниз сойти, развернулся и уставился на молодую сдобушку. Видно все же было, что мантию что-то выпячивало ниже живота, и очи девицы сие непотребство заметили. Давно было уж пора ей уйти. Странно даже, что она вовсе не убежала, когда ответа сразу не получила. Жила она, видимо, очень беззаботно и без присмотра долго не оставалась, а может быть растили ее дураки, кои не приучили азам бытия в мире опасном. Смотрел Федор на красну девицу, да сам румянцем наливался еще хлеще. Фантазия у него была, да не сильно развита. А тут, хоть и одета была девчушка робкая, да давала жару мыслям греховным. Ох и сам Федор не знал откуда только такое в голове своей он мог найти, но хотел он тогда почувствовать ее личико на своем посохе стоячем, жар ее губ да дыхание. Внезапно, особо не думая, взял он да поднял робу свою, оголил место срамное и показал свой похотливый жезл ее очам, от зрелища такого они аж раскрылись широко. Дева, при рождении наречённой именем Джудита, стояла как вкопанная. Пялилась она на негодника, а точнее на то, что он так бессовестно показал. Никогда прежде ей такое видеть не приходилось. Федор сам мог догадаться по ее виду, что так оно и было. Стыдно тогда ему стало, более чем до этого, но и похоть с того еще больше разыгралась. 'Что-же это я творю такое...' подумал он. Хотел он тогда просто убежать, в пропасть провалиться, под камень залезть и сгинуть в небытие, но даже шага назад не сделал. Вместо того сунул он руку свою липкую назад промеж чресел, где была она до этого. Больше и больше фантазий врезались в сознание молодца, доходило аж да совсем вещей диковатых. Представил Федор даже как пузырь свой опорожняет на ее смущенное личико. Джудита же была на столь поражена сием непотребством, что даже закричать не могла. Стояла она так и пялилась вся в румянце - ноги дрожали, да губы дыхание перехватывали пока негодник уд свой удовлетворял на нее глядя. Уж может и дошло бы дело до семяивзержения, а быть может и того хлеще, но напугало что-то деву невинную. Увидала она что-то такое, что вывело ее из ступора и дало ход ногам ее прочь. Уста ее только и успели что «Иии!» произнести. Федор и сам был рад, что удалилась она поспешно. 'Что-же на меня такое нашло? Позор-то какой!' Несладко ему было на душе. Не удумал он даже, что причиной было ее бегству. "Ну и дуралей же ты, Федорка!" Услыхал травник пискляво-грубый женский голосок позади себя. За словами нелестными последовал могучий щелбан, прямо по темени его. "А-ай! Ты чего!?" Отпустил тогда Федор змия искусителя своего мясного и дал одежам вновь срам свой скрыть. Знал он, кто пристыдил его. Была то дева его возраста, Мэдра, в миру знаемая как Мэдлина - та самая солнцеволосая луковица, что однажды уже спасла его жизнь и потребовала за сей акт награду барскую. Удивительно, но от нее не разило луком, рыбой, потом или чем другим, но вид у нее был такой же небрежно-потрепанный как обычно - одежды мужика портового с повязкой налобной красной и только сапоги были, как всегда, прямо будто с пят боярских сняты. Хоть и скрыл Федор плоть свою но все равно оттопыривала сила похоти одежды его пониже брюха. Да и Мэдра разглядеть много успела, перед тем как вразумить юнца. "Я-то че? Эт ты че, дурёха, хрен свой всяким пиздёнкам мелким торговым светишь, а?" Говор у Мэдры был такой же как и ее повадки - околоразбойничий. Выглядела она по-мальчишески, но за мужичье аль отрока ее принять было сложно, уж слишком много девичьих черт было в ее лице и теле, даже если укрыть она их пыталась. Будь она ухожена, причесана и приодета, то могла быть красой названа, вот только не нужно ей было такое внимание ни на грош. Ничего Федор не мог ответить на вопрос столь каверзный и мудреный. Смутился он только да вниз потупился. Развеселило это луковицу солнцеволосую, разгорячило, вот только какая-то странная обида да злость в ней затаилась в то мгновение, кабы почти что ревность. 'Что тебе, такие расфуфыренные нюни нравятся? Фи! Да что такая может! Нашел кому показывать...Ухх! А я то думала травинка у тебя, а там...' Думала Мэдра про себя, да не показывала удумки свои. "Не ну с таким бога-аатсвом я-бы мож и сама светила всем! Хороший у тя окорочек, тятя, жирненький." С улыбкой неприятно-хищной промолвила она, только смущая отступника нравственного еще больше. Не готов был Федор к таким "комплиментам", да мало кто вообще видел срам его передний, а в разгоряченном виде и вовсе только кондотьер один. Зарумянился травник весь, да съежился, бормоча что-то себе под нос. Внезапно встала пред ним Мэдлина и загородила собой аки щит плотский. Не просто так сие деяние совершенно было - проходили мимо дружинники совета купеческого. Падкие на взятки да раздачу взбучек были те мордовороты. Не сдобровал бы Федор, коли бы увидали они ту выпуклость заметную промеж его чресел. Попялились слуги закона на девку в обносках, да дальше пошли. Понял скоро Федор, что вновь спасен был он своей луковицей-хранительницей. Вот только не знал он - радоваться ли такому. В прошлый раз Мэдра за спасение свое потребовала таких зелий ей наварить, что Федору еще зим пять прощения у Солнце-Матери и Лунного Отца просить с пристрастием предстояло. "Хух! Миновали! От ты... кабы не я, стрясли бы с тебя все! А мож и просто въебли в хайло та поплясали на костях, ну..." И вновь улыбочка мерзкая расплылась на ее лике. "Ну мож и просто выебали, экого красного…" Сказала она и посмеялась без намека на какой либо стыд. "С-спасибо... И за... за все, и что остановила меня, не дала мне согре-" Промямлил Федор, не в силах узреть своей спасительнице в очи. Ответа не последовало, она просто взяла его за руку и отвела подальше, в угол, что был менее приметным и у людей не был на проглядках. Зажат оказался юный выходец из Лесово. "Ну-ну, рано благодарства шлешь, милок. Не думаешь же ты воот так пятам ход давать, а? С этим во-так?" Пояснила она, что в уму имела перстами своими. Обхватила она плоть греховную поверх мантии темной и сжала нежно. Дрожь прошла по телу Федора, он только и мог, что ахнуть да очи вытаращить на десницу ловкую на плоти своей. Знал он, что разумно было отказаться, да утечь побыстрее. Знал-то знал, а сделать ничего не мог. "Ты придержи платье свое вверх, ну а я там дальше сама..." Шепнула Мэдлина с видом смягченным и не столь хищно-боевым. Плюнула она на длань свою и растерла все по перстам своим. Федор схватил свою робу и поднял вверх, оголяя вновь свое все еще распаленное, да твердо-стоящее богатство, власами заросшее. Не мог он вымолвить слов, ни пятам, ни мыслям ход дать не мог. Считал Федор, что ничто его на грех плотской свести не сможет более, считал, что черти соблазнов не достучатся до него - но не тут-то было! Стоял он в темном закоулке в компании той, коя разбойницей какой была, да уд свой твердый ей на утеху давал. Не хотел он в тот момент думать. Хотел Федор вымолвить "да простит меня", да знал что на смех его поднимет соблазнительница. Знал он, что не было в ней веры - ни в Солнце-Мать, ни в Лунного Отца, да даже в Богов Старых, тех, кого предки чтили до прихода Слова Солнечного устами сладкими и копьями, кровью окропленными Царя-Солнценосца. Начал Федор молитву про себя читать, да как персты обслюнявленные на булаве мясной почувствовал сразу мысли растерял, выдохнул только и очи закрыл. На момент выветрились у него мысли все, покой был и удовольствие. Блаженство, кое дотоле позабыл он. Уж никак Федор к такому повороту не готовился, даже не подмывался в тот день, да и представить просто не мог себя с Мэдлиной, а по правде — и с кем другим, в таком виде, до сего момента. Умурзилась Мэдрина десница быстро, но не смутило это разбойницу - марала она свои руки и хуже, куда хуже Опытна была Мэдра-блудница, знала она как семя тянуть с молодцев. "Воо-оот так, ага! Ты вооще когда себе расслабиться даешь? Ай не вавкай даже, и так всё понятно!" — Мэдра сблизилась с Федоровым телом. Одной десницей дело не ограничилось - шуйца ее аки змея проползла вверх живота юнца, Дерибала она его с лаской, пока до сосца не добралась. Стиснула она тогда его сосец меж перстами, да так, что боли сильной не было, но чувства возбудило сильно. Чуть не застонал Федор от такого. Был он близок к тому, чтобы семя своё исторгнуть. Дышал он тогда громко и глубоко, натужился так, что аж вспотел. Но не бывать тогда было блаженству греховному. Прекратила Мэдра деяния свои так же внезапно, как их и начала. Недоумевал Федор. Оками похлопал, да на спасительницу-соблазнительницу свою потаращился. Вид у нее был таков, что можно было только одним словом описать - дразнилка! "Фии, грязнуля!" Назвал горшок котелок чернотой. Высунула Мэдра язык из уст своих да издала звук непристойный. А потом еще и десницу свою, липкую да грязную, жертве чар своих на ланиту положила и утерла. "Пора мне» — сказав только сие на прощание, двинулась Мэдра ближе и приложила свои уста к устам Федора. Был поцелуй быстр, да жарок. Умчалась прочь диковина в обносках портовых после, оставила она травника ошарашенным, пристыженным и очень возбужденным. Он уж и мантию свою отпустил. Хотел он конец сей сцены повеселее и пободрее, страстно хотел, одурманен был его ум утехами плотскими, но что-то еще не так было, чуял он. Ударила мысля Федора в чело быстро. Замешкался молодец, полез в карман свой потайной монеты купеческие проверить, да вот только шиш и кукиш он нашел заместо кошеля. Понял он как надурила луковица его. "Ох несдобровать моей сраке..." — с досадою прошипел ученик. Горечь была и обида, досада - поиграли с ним как с котенком и бросили, последний кусочек мясной забрав и посмеявшись напоследок. "Ай да и катись оно все в пизду, как же я заебался!" Редко, ох редко уста столь покорные смели сквернословить, а до Речетока и вовсе никогда. "А вот возьму и завершу дело начатое!" Топнул Федор сапогом оземь и развернулся к стене. Душить начал и дергать змию свою молодец с жаром. Представлял он как дочь купеческую, что видел ранее, портит и непотребства с ней свершает такие, что у похабника кабацкого власы дыбом бы встали, а у тех, кому черти похотливые в главу насрали - чего и другое бы встало. Представлял он также и луковицу-разбойницу, но там уже она крутила им аки покладистым мулом с веревкой, делала все, что хочет, а хотела она в фантазиях Федоровых прилично. Изверг Федор семя свое прямо на стену, много он ее попортил. Стыдно было ужасно после - и за марание стены чьей-то и за мысли свои, и за то, как опять опростоволосился он. Руку свою грязную Федор об стену да ногу вытер и отправился вдаль. 'Илей с меня шкуру сдерет...Нельзя мне назад! Эхх что делать то!’ В Храме каком Федор получил бы фигу заместо помощи. Денег не было, травы уже скорей всего раскупили. Скривил Федор лик и от отчаяния решил: "Была ни была! Найду я ублюдка того самонареченного! Помощи попрошу! Ай-да что терять то!?" И отправился ограбленный в путь, компанию искать темную и стремную с печалью и страхом. Страшился Федор, да чувствовал он какое-никакое успокоение, хоть даже и только промеж чресел и в темечке чутка. Мэдра же быстро шла по узким переулкам в другую сторону, пересчитывая свистнутые монеты. Совесть воровку не глодала, быть может только совсем малость. "Уж извиняй, дружок-голубок! Мне нужнее! Голова моя на отсечение, коли долг не сдам! А то и хуже может - ярмо холопское-бессрочное!" Храбрилась Мэдра и готовила себя духовно к встрече с злыднями страшными, в долгах у которых была она. Да только застали ее ранее, чем того она ожидала. Услыхала Мэдра из теней глас хриплый бабий, хладом веющий. «Девка в переулок зашла, свой кошель не отдала. Вышла вся – кожа да кости, мясца не сыскать, ни даже сосца.»