Ферзь свой цвет считает домом

Ветрено и сыро в переулке, который наткнулся мужчине, и, будто по рвению и зову сердца, как краткому импульсу, заставил окунуться во мрак непримечательных блеклых стен. Он проходит глубже, и слышит стук каблуков, не своих, где-то рядом, а одновременно так далеко и недосягаемо. Небо сгущается над ним, а чернота медленно уплывает, уступая величавой луне, что смотрит на него совсем свысока. Чужая фигура в миг оказывается вжатой в стену. Дазай до боли прижимает бледные ладони к ней, чувствуя, как ответно его царапают острыми ногтями, оставляя алые отметины. Он выдыхает куда-то в шею, всматриваясь в мертвенные глаза, совершенно стеклянные и бездушные. Достоевский хмурится, прокусывая свои и без того обкусанные губы до мелких капель крови, что так контрастируют с болезненно белым лицом. Осаму чувствует, как сам, стремительно усиливающийся холод его костей, его души, замёрзшей до изнеможения однажды и после высыхшей до пепла, чувствует, как мутнеет у него в глазах и как пламенем блестит в них яростная искра. Дазай не знает, для чего возвращается, но громадное и бессильное чувство давит ему на грудную клетку каждый раз, вызывая граничащее с ненавистью, больное, развратное и бесплодное... желание. Желание с силой до посинения сомкнуть руки на чужой шеи, желание изрезать, испортить, желание вцепиться в чужие губы, слизывая с них засохшую кровь, и целовать, пока не кончится воздух. Желание вглядеться в глаза, доказывая себе самому, в очередной раз, что его желания взаимны. Федор уверен, что эта зависимость тянется по всему его нескладному долговязому телу, что она отрастает вместе его волосами и прокладывает свои корни внутри кожи, красной нитью среди его костей и крови, и это безвыходно, и это его мучает, но ведь не в мучении человек находит самое сильное, высокое наслаждение? Спрашивает он у себя порой, а затем ухмыляется, гадко скрипя зубами и вновь обкусывая кожу вокруг пальцев, едва успевшую перестать кровоточить. Мокрый асфальт под их ногами обращается в черно-белую шахматную доску, и все что мимо и возле - растворяется, и впереди только чужие неистово злостные глаза с ликом азарта. Пульсация в ушах беспощадно усиливается, когда длинные пальцы, подобно паучьим лапам, сжимают шею, и мокрые от дождя бинты соприкасаются с призрачной кожей. Их обладатель, словно отражение, копирует выражение лица напротив, натягивая на свое лицо кровожадную ухмылку, давит сильнее и наклоняется, слизывает капли крови на ярких от укусов губ, шепчет: - А Бог то... Бог гордость и высокомерие и злой путь и коварные уста ненавидит. Знаешь, Федор? А затем поднимает взгляд и практически впадает в экстаз, видя, что смотрят на него в ответ с неподдельным, безудержным, исступленным безумством. И он продлит их прелюдию, вопьется в губы, и скажет, слыша тяжелое дыхание своего врага и внимая безрассудные движения его пальцев и их острых ногтей: - Твой ход, демон. А после шахматное поле обратится в пепел, и они оба выйдут из этой мокрой подворотни, и каждый будет чувствовать себя победителем в исходе их собственной игры, лишенной правил.