Ферзь свой цвет считает домом

Одни дождевые капли беспорядочно стекали по тонкому оконному стеклу, другие бились о твердые поверхности крыш, врезаясь в них свысока, иные безмятежно собирались в небольшие лужицы на темных кирпичных асфальтных плитках. Темнели тучи, сгущалось небо, и, кажется, готова была сверкнуть в небесном величии яркая молния, окончательно нарушить хрупкую тишину, едва успевшую устаканится в темной маленькой комнате, освещенной одним лишь острым пламенем белой церковной свечки. Оно, словно играючи, извивается, моментами тускнеет, другими - наоборот, разгорается. А её тень, неустойчивой формой видневшаяся на стене, к которой невольно прилипает взгляд, когда, отрываясь от пламени, поднимаешь голову, одинаково безлика и темна. Пока комната неспеша наполняется запахом ладана, от которого обычно неприятно тянет в животе и дурманится слегка сознание, мелко дрожащие бледные руки отчаянно и тщетно пытаются согреться в огненных объятиях теплого пламени. Сигаретный дым уплывает от бинтованных длинных пальцев, держащих сигарету, растворяется на частички, исчезает. Взгляд стоящей напротив закрытого окна фигуры направлен куда-то в пустоту, куда-то между однотипных серых многоэтажных домов, куда-то возле темного неба, но не на небо, а куда-то в бессмысленное ничего. Нет никаких мыслей. Нет ничего. Лишь пустота. Давящая на высохшую душу в районе грудной клетки, пустота. А его карие глаза влечет что-то сбоку. Сбоку, где темно, но тонкая свеча открывает вид на обычный письменный стол, и на того, кто использует этот стол не для письма, а для того, чтобы устроить на нем такую же тонкую, как он сам, свечку, и греть о неё свои пальцы, израненные им же в нервных порывах в местах вокруг обкусанных ногтей. Уткнувшись головой в колени, которые он закинул на стул и прижал к своему торсу, он неотрывно наблюдает за пламенем, и в его аметистовых, не отличающихся отличным зрением, глазах, играет огонь. Смолистые пряди падают на лоб, стекают, как змеи, по плечам. Дазай видит, как дрожат его, наверняка ледяные, руки. Они дрожат постоянно, но Осаму придерживается, чтобы запретить ему употреблять столько кофеина или сказать что-то насчёт этого, во-первых, потому что он сам не лучше, а во-вторых - не перестанет ведь. Дождь затихает, но Дазай не сразу этого замечает. Сейчас он смотрит на Фёдора, и отчётливо чувствует, как его изнутри наполняет необъяснимая, неподвластная никаким законам, нежность и любовь к этому человеку. К его призрачному сожителю, к его непобедимому противнику в настольных играх, к его единомышленнику, к его любовнику, к его человеку, сгорбившимся над столом в попытке согреться. К похожему до жути на него самого. К человеку, чья кровь холоднее промёрзшей реки, к человеку, на чьей груди висит привычный до боли серебристый крестик, к человеку, которому тоже иногда хочется касаться других людей и не делать им больно. Человеку, способному чувствовать, человеку, способному любить. За окном стремительно темнеет. На небе мерцают светлые далёкие звёзды, и каждая из них - чужая. Изящная белая луна возглавляет их, бездвижно замирая в своем одиночестве. Дазай знает, что поглотившая его целиком и сожравшая его душу пустота неизмерима, и, может, равна этому темному бесконечному небу, но в те моменты, когда перед сном, выключая лампочку у кровати после её прощального вздоха, в кромешной пустоте он не видит, но чувствует чужое худое тело рядом, когда засыпает, обнимая его, его пустота не исчезает, но, возможно, теряет свои громадные размеры, сужается, растопает. В те моменты, когда он зарывается своими пальцами в вороньи пряди волос, вновь вынуждая их пахнуть сигаретным дымом, когда к нему ответно прижимаются, водя острым носом по бинтованной шее, когда они замирают, наслаждаясь тишиной, когда его руки блуждают по чужим изгибам, когда они делят свое несчастье на двоих, когда утешают друг друга взглядом, касанием, кротким словом. Поэтому, спустя одно нежное молчанье, когда сигареты кончатся, свеча потухнет, а мрак наполнит комнату окончательно, он подойдёт к нему неспеша, и своими руками накроет чужие. Согревая, утешая. А затем они уснут в одной постели, встречая конец ещё одного бессмысленного дня.