драконье сердце

— Я не смогу… — Слеза стекает по щеке Пак Юны, и она словно в трансе качает головой, бессильно закрывая осунувшееся лицо дрожащими руками, точно прячась от чего-то или кого-то. — Клянусь, не смогу. — Ваше Величество… — Девушка напротив растеряна. Некоторое время она непрерывно глядит на королеву в раздумьях, затем — косится на её мужа. Король теряет терпение — она нутром чувствует. — Вы должны… Ваш сын… Он… Служанка, Минхи, не может подобрать слов. Ей трудно поверить, что она вынуждена уговаривать королеву — такую любящую и заботливую мать для своего первенца. Прошло так мало времени, и потому Минхи отчётливо помнит те дни — и оттого ей только страннее наблюдать сегодняшнюю сцену. Всего пару лет назад Юна едва выпускала Сонмина из рук и, даже ненадолго оставляя его, тревожилась и торопилась вернуться, чтобы вновь обнять его, прижать к себе и назвать чудом. Не смела даже отводить от него взгляда и всегда уверяла других, что он её самое драгоценное сокровище и дар богов. Отчего же ей так не мил младший ребёнок? — Прошу, не заставляй меня, — обращаясь явно не к служанке умоляет слабым голосом Юна, не смея опустить прижатые к лицу ладони и встретиться взглядом с маленьким свёртком в чужих руках неподалёку. — Мне очень страшно… Так страшно… Сердце юной девушки сжимается: какова бы ни была причина, видеть госпожу в таком состоянии всё же непросто. Но ещё сложнее — видеть, как мучается не от голода, но от тоски младенец, сейчас необыкновенно спокойный, вовсе никакой не монстр, каким его отчего-то описывали другие служанки, что подхватывали расходящиеся по замку слухи словно дикие птицы полевых мышей в ясную погоду. Мальчик, несмотря ни на что, стойкий. Он не плачет и не кричит, подобно другим новорождённым. Лишь сонно прикрывает веки и зевает, а затем, вновь открыв глаза, продолжает внимательно наблюдать, насколько хватает взгляда — в основном за лицом девушки, что держит его на руках, неосознанно покачивая, убаюкивая младенца вместо его родной матери. Минхи хмурится, не понимая, как королева может так легко отвергнуть сына, которого с таким трудом привела в этот мир совсем недавно. Судорожно пытается вспомнить имя ребёнка, однако ничего не приходит на ум, и та осознаёт: дитя так и не назвали. Ни официально, ни даже на словах. Прежде чем объявить, что у королевской четы родился первенец, выждали три дня, и это было разумно, ведь первые часы жизни младенцев так хрупки — их волнительно даже касаться. Тогда всё это время Сонмин находился под чутким наблюдением придворного лекаря, но и мать не отходила от него ни на шаг. Второй же сын Паков тоже прожил свои первые пять дней в компании лекаря и подоспевшей ко двору кормилицы, однако и сегодня никто не вышел к подданным с радостными вестями. Что-то определённо не так. — Отнеси обратно кормилице, — жестом король указывает Минхи на дверь, а затем добавляет: — и передай ей, что теперь это её забота. У королевы нет молока. — Но ведь… — служанка возражает, но тут же осекается, стоит ей на мгновение поймать на себе холодный взгляд Пак Чжунхва. — Хорошо, Ваше Величество. Она исправляется и впопыхах направляется к выходу из покоев, но что-то в её душе не позволяет ей не попытаться. — Может, хотя бы подержите его? — с надеждой в голосе она обращается к Юне, но та лишь, даже не глядя в её, сторону качает головой. — Вы не можете бросить его, госпожа! — Минхи думает, что сейчас она сама не своя. Настаивает. — Он здоровый и крепкий! Хорошо ест, спит и почти не плачет! Очень славный мальчик! За что же вы с ним так? — Оставь её! И делай что велено! Не тебе здесь решать! — Чжунхва повышает голос. Слегка — но девушка поёживается от охватывающего её страха. И всё же преодолевает его. — Ему нужно имя. Хотя бы имя, Ваше Величество. Минхи не смотрит на короля. Как и уже не смотрит на безутешную королеву рядом. Лишь надеется, что мальчик с тёмно-карими круглыми глазами поймёт и простит их обоих однажды. Может, это не её ума дела, и она не знает всех хитросплетений судьбы, но уличить в чём-то его — нельзя. В чём бы ни провинилась Юна перед Чжунхва, он перед ней, они оба или кто-то один из них перед богами — новорождённый не должен брать эту вину на себя. — Его будут звать Сонхва, — после недолгого, но оглушающего пуще любого крика молчания заявляет правитель Чёрных земель, затем называя его полное имя: — Пак Сонхва. Кивнув, Минхи, крепче прижав младенца к груди обеими руками, плечом толкает дверь, и проскальзывает за неё под протяжный, скрывающий другие слова короля, обращённые к супруге, скрип. Оказавшись снаружи, девушка глубоко вздыхает и движется по каменному коридору. Каждый её шаг отскакивает от промерзших насквозь за долгую зиму стен эхом, и в тишине змеящегося в глубинах замка прохода к покоям королевской семьи, она обращается к маленькому Сонхва. — Не волнуйся. Всё образуется, вот увидишь. Впереди у тебя интересная жизнь. Мальчик откликается на её голос: вдруг улыбается. “Так рано”, — размышляет Минхи про себя. Наверняка не осмысленно, но ей всё же отчего-то кажется, что он понимает. А затем свёрток меняет форму прямо в её руках. Минхи замирает, не осмеливаясь издать и звука, но губы её изгибаются в немом вопле, а сердце спотыкается от ужаса. Существо у её груди так же безмолвно открывает рот, подрагивая тонкими чешуйчатыми конечностями, и страх наполняет служанку до краёв. «Что ты такое?». В одном она не ошиблась. Род Пак совершенно точно прогневал богов. И первая из бед, что настигнут его, явилась под личиной ребёнка.

***

— Мам, перестань! — Юный принц дёргает подбородком, и нежная женская рука соскальзывает с него. — Я же сказал, я не ранен! С самого приезда домой, во дворец, королева не отходит от него далеко. Опекает, причитает, ругает мужа, понуро склонившего в извинениях голову, не смеющего покидать сына и супругу, что, едва услышав слово «напали», подняла на уши весь королевский двор, а узнав, что жертва нападения — Сан, едва не лишилась рассудка. — Как тебе только пришло в голову взять Сана с собой! — гневается Харин, лишь на несколько секунд отвлекаясь, чтобы обернуться к мужу и заставить его прочувствовать вину за произошедшее как следует, а затем вновь посвящает всю себя Сану, заботливо сжимая его руку между ладоней. — Больше никакой охоты, я-я запрещаю! — строго, надеясь скрыть дрожащий от волнения голос, заявляет она и вновь бросается к сыну, заключая в объятие его. — Мама… Юноша лишь вздыхает и позволяет матери обхватить его шею посильнее: её бесполезно убеждать. Как и объяснять ещё раз, что он не пострадал, разве что испугался немного, что отец ни при чём, ведь он был далеко (об этом ей точно не стоит знать), что он и не собирался охотиться и из-за запрета особо не огорчается. Внутри копится много слов о том, что ему больно, но вовсе не из-за встречи с разбойниками. А потому что он ошибся, и, сколько бы он ни убеждал себя в обратном, не может смириться с тем, что Сонхва не тот, кем ему казался. Может, дело в том, что он — неопытный мальчишка, едва ли разбирающийся в людях. Может, в том, что Сонхва и правда внушал доверие и производил впечатление кого-то благородного и надёжного. Факт остаётся фактом: Сонхва не оправдал его ожиданий, и от этого горько. Целый рой мыслей в его голове жужжит невпопад, пока родственники отпаивают его и друг друга горячим чаем и обсуждают между собой, что страна не будет знать покоя, пока виновные не будут наказаны. Он не был обязан. Он тоже не взрослый. Моя безопасность не его забота. Будь я на его месте, что бы я сделал? Мы могли пострадать оба. Всё могло закончиться куда хуже. Он держался до последнего. Он хотел защитить меня, но не смог. Разумные мысли. Справедливые и трезвые. Мудрые. Соответствующие его статусу королевской особы. Те, что Сан вовсе не хочет принимать как единственно верные и осмысляющие то, что так ранило его. Он не рассказывает о том, что произошло между ним и Сонхва, никому. Даже переживающей и явно догадывающейся, что его беспокоит что-то иное, Ханыль — хотя ей обычно говорит всё, без стеснения, зная, что его выслушают и не осудят. Хочет побыть наедине с этими мыслями, надеясь, что время поможет их принять, но заранее смиряется с тем, что прежнего Сонхва для него больше не существует. Его юному хрупкому сердцу так больно — и ни одно рациональное объяснение его поступка не залатает трещинку, что появилась на нём сегодня в лесу. Как бы то ни было, оправдать Сонхва оказывается относительно просто. Куда проще, чем разъяснить даже самому себе другое — откуда на поляне взялся распугавший разбойников и спасший его от жуткой участи быть похищенным крупный чёрный дракон, не причинивший вреда ему и скрывшийся так быстро, что Сан едва успел глазом моргнуть? Воспоминания об этом моменте словно вспышки в сознании — точно отрывки из снов наутро. Он незаметно для присутствующих в обеденном зале качает головой и сомневается, стоит ли верить собственным глазам — ведь это невозможно. Всё, что он знает о драконах и их нынешнем положении, противоречит увиденному или, скорее, почудившемуся. Те немногие оставшиеся драконы достаточно умны, чтобы не показываться людям, не говоря уже о том, что Красные горы, где и, по слухам, они укрылись после изгнания, так далеко отсюда — не меньше нескольких недель пути пешком. Конечно, они умеют летать, но что бы привело сюда дракона? Об этом Сан тоже решает не говорить никому. Ведь если в прошлый раз он сам и Ханыль списали его ночное видение на фантазию или сон, то в этот сестра в лучшем случае решит, что он переволновался и несет чушь, а в худшем наверняка подумает, что её драгоценный младший брат тронулся умом. Сан остаётся один только к вечеру, запирая дверь в своих покоях на ключ, перед этим с трудом, но убедив мать в том, что никто во дворце его не тронет — пусть сначала попытается пройти мимо стражников хотя бы за ворота. Юноша медленно дышит, готовясь ко сну, надеясь, что это поможет расслабиться и хотя бы ненадолго заглушит рёв в голове, в котором смешиваются его собственный голос, голос Сонхва, обрывки фраз, сказанные его отцом, причитания матери, вкрадчивые вопросы сестры о том, что точно произошло, и самый настоящий драконий рёв. Голова тяжелеет и будто вот-вот лопнет от переизбытка чувств, звуков, образов. Закрывая глаза, он пытается отстраниться. Но этот день слишком крепко отпечатывается в его сознании, и заснуть не выходит. Он снова и снова неосознанно воссоздаёт в памяти мгновения, и снова и снова проживает шок, отчаяние и трепет на грани с ужасом. Снова и снова. Пока треск ломающейся ветки за окном не выдёргивает его из бесконечного цикла, и он не распахивает веки, пугаясь, что кто-то всё-таки проскользнул мимо стражи и пришёл по его душу. Не вставая с постели, он кидает взгляд на окно, и видит, как тонкие фруктовые деревья у стен дворца едва ли покачиваются, а серые облака ползут по тёмно-синему небу неохотно. Стволы вековых деревьев не падают от лёгкого полуденного ветра, а их ветви не валятся под весом птиц, даже хищных и очень крупных. Просторная пижамная рубашка почти сползает с его плеча, когда тот едва ли не бегом спускается по лестнице, мало переживая о том, увидит ли его кто-нибудь — не до того сейчас. Он спешит на задний двор. Впопыхах забывает даже об обуви — едва касается босыми ногами сыроватых прохладных тропинок, а, когда добирается до огромного пространства, где лес прилегает к их землям, чувствует кожей выпавшую ночную росу на мягкой траве, и движется по направлению к одному из дубов, замечая, что из-под кроны свисает сломанный сук. Когда Сан добирается до него, в глубине кроны, среди веток, шевелится что-то. Оно приходит в движение, но показаться не решается, и принц, боясь, что то, что скрывается за листьями, сбежит, набирается смелости и, зная, что его никто не услышит, безумия, а затем чётко проговоривает: — Я знаю, что ты там. Оно резко замирает — наступает тишина. Обманчивая, старающаяся убедить принца, что ему показалось. Но он настаивает. — Не притворяйся. Я не уйду, пока не покажешься. Его оказывается довольно непросто уговорить. Вся крона вновь слегка покачивается, словно на ветру — точно то, что внутри, качает головой, сожалея или причитая. Сан упирает руки в бока и цокает языком, поражаясь упрямости. Впрочем, он и сам ей отличается. — Не-а, — вслед качает головой. Тут же его осеняет — может, сменить настойчивость на понимание? — Не бойся. Я… — Тщательно подбирает слова. — Никому не рассказал про тебя. И сейчас тоже не скажу. Покажись мне, прошу, пожалуйста. Я так благодарен тебе за то, что ты меня спас. Хочу ещё разок взглянуть на тебя. Наконец срабатывает. На него явно неплохо действуют добрые слова. Сан успевает подумать, что он, возможно, давно, а, может, и вообще никогда не слышал человеческую речь, и потому может его не понять, как бы он ни старался, но его опасения оказываются напрасны. Среди дубовых листьев в рассеянном свете украдкой подсматривающего из-за туч на небе месяца сверкают блики на тёмных глазах, и Сан узнаёт их взгляд. Он не показывает всего себя, даже морду прячет — но и глаз, мелькнувших среди ветвей, пока что достаточно. — Спасибо, — успевает сказать Сан, и, прежде чем снова сорваться с места, взяв мгновение на раздумье, просит на прощание: — прилетай ещё… Завтра. У беседки, вон там, — показывает на густые заросли деревьев и кустарников, сплетающихся в запутанный лабиринт, где и в самом деле можно скрыться от посторонних глаз, — нас никто не увидит, обещаю. Молчаливый собеседник фыркает из-за листвы — как Сану кажется, вполне довольный предложением или, по меньшей мере, не отклоняя его. Точно предчувствуя, что надо возвращаться, Сан отступает. Делает несколько шагов назад, а, затем, уходит тем же путём, то и дело оглядываясь. Дерево отдаляется, а затем и вовсе теряется из виду, смешиваясь с сотней других, когда юноша оказывается у дворца. На душе словно саднит рана от столь стремительного расставания, но вскоре Сан понимает, что чутье его не обмануло. Он видит, как в одном из окон на первом этаже зажигается свет, а затем двери, ведущие к саду, распахиваются прямо ему навстречу. В проёме он видит дядюшку: тот, в изумлении приподняв брови, не скрывая своего любопытства, спрашивает у Сана: — Ваше Высочество! Что вы забыли на улице в столь поздний час? — В моих покоях ужасная духота, — он тут же находится с ответом. — Вышел подышать. Взгляд дядюшки вдруг падает на его босые ноги, но Сан, предпочитая не оправдываться, невозмутимо проходит внутрь мимо него и, не смея выдать волнения, безмолвно возвращается к себе на третий этаж.

***

Следующая ночь приходит не торопясь, вынуждая юного принца считать секунды, неустанно глядеть на часы, подгоняя ход стрелок, заставлять себя выполнять совершенно повседневные дела и слушать громкий стук собственного сердца, его отчётливые удары. Он кладёт ладонь на грудь, надеясь унять эту канонаду, но только сильнее волнуется. В горле пересыхает. «Вдруг он не придёт?». Тревожится. Думает, что, возможно, у него есть и другие дела, и потому Сан вовсе не удивится, если их сегодняшняя встреча отложится или не состоится, однако не знает, что делать тогда. Накатывает растерянность: «Не могу же я его ждать до самого утра…». Не приходится. Над головой раздаются мягкие хлопки: плотная кожа разрезает воздух. Крыша беседки заслоняет обзор, и потому он не видит, но слышит, как что-то тяжелое приземляется — куда как плавнее, на этот раз не словно падая с небес и не переламывая деревья в округе, надеясь сесть на одну из их веток, вместо этого лишь давя на неё до хруста и излома своей тяжестью. «Может, он давно не летал? Поранился и отвык… Или совсем молодой, и только учится управляться?», — размышляет Сан про себя, не медля и не сомневаясь. Он выходит к своему гостю — тот пунктуален и обязателен. Вежлив, как и был вежлив в лесу: не показывает ни когтей, ни клыков. Лишь приподнимает лапы, точно оглядывая, не оставил ли он на земле слишком глубоких следов за собой. И, когда замечает Сана, склоняет массивную голову, густо украшенную острыми чешуйчатыми симметричными наростами и увенчанную рогами, что заставляют его пригибаться, чтобы не задевать склоняющиеся над ними кроны, в тени которых они остаются с глазу на глаз. Месяц на небе стал больше, а серебристые звёзды ярче сегодня. Обычно Сан восхищается их красотой, но сегодня они блекнут для него и служат лишь источником света для того, чтобы он узрел перед собой нечто, от чего у него захватывает дух. На некоторое время он забывает даже дышать. Любуется переливами на чешуе, подрагивающими крупными мышцами в ритм глубокому дыханию, и оказывается зачарован взглядом медленно моргающих блестящих глаз, устремлённым прямо в его сторону и наполненным сознанием. Перед ним определённо тот, кто спас его. И Сан, не поддаваясь примитивному страху, делает к дракону ещё шаг.