Татуировкой на его сердце

Вокруг четыре медленно сдвигающиеся стены и абсолютный мрак. Пространство стремительнее сужалось, а темнота становилась всепоглощающей. Драко сделал шаг, затем ещё один, и прозрачная стена, что ещё секунду назад имела лишь смазанный, словно расплывающийся в кристаллической глади, силуэт, обрела материальную форму. Ещё секунду назад она мелькала на горизонте, а теперь холодное стекло остужало ладонь, которую Малфой приложил, чтобы подтвердить пришедшее в голову предположение… Да, он оказался именно там, где и думал. Всё те же непробиваемые стены. Абсолютная пустота. Могильная тишина, давящая на перепонки своей безжизненностью. Воздух в это место поступал маленькими дозами, чтобы, упаси Мерлин, он, заключённый собственного же рассудка, вдруг не почувствовал иллюзорного глотка свободы. Свет отсутствовал вовсе, будто кто-то приложил к зрачку линзу, окрасившую всё в темноту. «Зато снова никакого красного, да?» — прогремел эхом голос его грёбаного надзирателя. — «Разве не о такой тишине ты просил в последний раз, Малфой?». Наверное, после случившегося он должен был довольствоваться возможностью снова оказаться в тоннелях разума, где пара часов бесцельных плутаний позволили бы вернуться к ясности. Только вместо этого возвратившийся монохромный дуэт вместе с гнетущей тишиной лишь нагоняли неистовую злость. Собственное тело использовало его. Снова. Играло по новым правилам, которые ему любезно забыло рассказать. Снова. Подобное уже случалось ранее и не раз, поэтому Драко наперёд знал каждое действие механизма, запущенного в голове. Сначала неприступные стены будут укрепляться, затем наступать, чтобы обязательно загнать в клетку, где он обычно прятал запретные мысли, а потом… Шёпоты навязчивых голосов окружат, чтобы добиться единственного. Его сумасшествия. Малфою оставалось лишь ждать, когда стены превратятся в осколки, которым понадобится время, чтобы вновь состыковаться правильными гранями, а случившееся подарит шанс вернуться к хрупкому существованию в реальности. В настоящей реальности, а не той, в которую он часто любил сбегать, порой желая того, а порой, как сейчас, — нет. Как у него до сих пор не выработалась клаустрофобия, Драко понятия не имел. Может, дело было в привычке. А, может, в готовности в любой момент вновь оказаться в знакомой темнице, где каждая маленькая трещинка на стекле воспринималась как родная. Хотя они и были родными… Ведь уже много лет оставались «подарками на память» от сознания, что так любило припоминать о каждом случае утерянного контроля. Над собой же. Драко было десять, когда мысли в его голове впервые зазвучали голосом матери. Маленьким мальчиком, впервые ощутившим на себе всплеск ещё тогда неизвестной легилименции, он в течение изнурительных трёх часов просидел в агонии, зажимая ладонями уши, будто это могло как-то помочь заглушить инородный шум. Ребёнком он часто сбегал к садовым эльфам в теплицу, чтобы зарисовать их или бесчисленное количество цветущих роз. Только в тот день рисование было последним, что волновало его, а вот голос матери в голове, который звучал всё громче по мере её приближения, сместил все собственные мысли на задний план. «Чем ближе ко мне люди, тем громче их голоса» — вывод, который Драко сделал в первую же секунду, когда Нарцисса нашла его, а он уже наперёд знал, что скажет мать. Ей понадобился лишь один взгляд на сына, чтобы мгновенно определить происходящую на её глазах пытку сознания над телом. Легилименция не ощущалась как протекающая по венам щекотка из-за возникающих в крови искр, когда ещё в младенчестве случается первый выброс волшебства. Подчиняющая себе разум магия расковыривала по кусочкам мозг и перестраивала его под удобную для себя версию. Порой даже зрелые волшебники не справлялись с силой пробуждённой магии, а он прошёл через такое ещё ребёнком. Страх и первые пару секунд неверия в увиденное, отразившиеся в глазах матери, Драко запомнил навсегда. А случившееся после… на долгие годы могло бы стать его худшим кошмаром, если бы не Нарцисса. Сейчас Малфой уже знал, что она выставила в его голове щиты окклюменции, которым, как позже сказали целители, удалось уберечь мозг от разрушительных последствий. Но та нагнетающая тишина… Пустота испугала его, и результатом стало собственноручное заточение в лабиринтах разума. Двое суток продолжалась его борьба с самим собой. Двое суток в детском разуме формировались нейроны магии, к принятию которой годами готовились опытные волшебники, а он… Его никто и не спросил, желал ли он такого «дара», что вполне мог погубить здравомыслие Малфоя, если бы он не продолжал слышать тихий, убаюкивающий голос матери и идти на него сквозь сгущающийся вокруг мрак. Спустя двое суток он очнулся в своей спальне и одно знал точно — больше ничего не будет как прежде. Голос сознания не звучал по-детски невинно и беззаботно. Он обрёл мрачные, безликие тона, а бывалая радужная палитра сменилась на монохром. Малфой повзрослел слишком рано. Его вынудили это сделать и снова не спросили, желал ли он такого «подарка» судьбы. Каждый день с тех пор, как легилименция стала важной составляющей его магии, Нарцисса тренировала в нём умение держать ясный ум. Окклюменция, как вторая неотъемлемая часть, окончательно сформировала его магический отпечаток. Магия контроля разума стала для него одновременно уникальным дарованием, причиной навязчивых мыслей и ненавистных уже с тех времён голосов в голове, что ежедневно нашёптывали: «Ты сломаешься». Сломаешься. Сломаешься. Сломаешься. Ты. Сломаешься. Годами Малфой учился быть… нормальным для общества, управляемого социальными стандартами. Страсть к искусству позволила только укрепить сдерживающие рычаги. Для общества он был ребёнком, талант которого прослеживался невооружённым взглядом в правильно написанных картинах, а для себя… он был психопатом, который всего лишь сумел приспособиться к необходимым нормам. Хотя это ведь с какой стороны посмотреть, да? Ведь понятие «психопат» довольно-таки субъективное, и чаще при его упоминании людям в голову лезут банальные представления о прототипах Джокера или любые другие страшилки, которыми детей пугают родители, чтобы уберечь от «злых людей», чей мозг всего лишь работает нестандартным образом. Шаблонность их мышления создаёт из таких людей, как он, грёбаных монстров в их же глазах. Только такие монстры не прячутся под кроватью, выжидая темноты, не бродят по подворотням в поисках жертвы — они живут и существуют среди них. Потому что слишком просто адаптироваться, когда на каждом шагу тебе кричат, как не надо делать, чтобы тебя не посчитали неправильным. Драко так умело скрывал, как день за днём его сжирала собственная же магия, которую он был вынужден неустанно контролировать, если не желал ненароком снова покопаться в чьих-то мозгах и окончательно расколоть надвое свои. Никто и не замечал, как образцовый наследник занимался медленным самоуничтожением. Правильная маска, надетая на лицо с того треклятого дня, подвела лишь раз. Несколько лет Драко писал картины, которые его родители не стеснялись называть шедеврами. Даже Люциус, в те времена считавший пристрастие сына лишь временным подростковым наваждением, порой кичился близкому кругу, каким одарённым являлось его наследие. Простые пейзажи, порой портреты — пыль в глаза, которую Малфой пускал людям, пока втайне уничтожал холст за холстом месивом из красок и лестно называл их симфониями насилия. Большую часть он прятал и чаще рисовал их ночью, чтобы никто не стал случайным свидетелем вырывающегося из души хаоса. Чтобы никто не увидел его настоящего. Однажды стихийные эмоции так заволокли сознание, что, ведя беспорядочные грязные линии на запятнанном холсте, Драко даже не заметил, как в тени лунного света за ним наблюдала мать. — Я всегда знала, что ты был рождён особенным, малыш, — сказала она тогда так тихо, что сначала ему даже показалось, будто он вновь слышит голос матери в голове. Она не испугалась, не кричала и не плакала. Нарцисса смотрела на очередное буйство красок за его спиной, больше напоминающее кровавое месиво, с искренним восхищением и гордостью. В тот день шум голосов стал на пару октав тише. А когда мать снова предложила ему вернуться к практике окклюменции, они наконец-то нашли способ, который позволил Драко вновь услышать уже забытую тишину. Ему снова было тихо. Ему удалось приспособиться, и хотя иногда существование превращалось в брызги чёрного на вечно однотонном сером, он справлялся и с этим, умело скрывая, как его чёрный цвет становился всё более заметным и выходил за границы клеток мозга. Его маска приросла к лицу — она стала вторым слоем, который содрать больше не удавалось ни одному человеку. Больше никто не видел его истинную суть. Кроме неё.

***

Драко хорошо помнил тот день, когда Грейнджер появилась в его жизни. Сжавшаяся от испуга девчонка с большими глазами, похожая на загнанную охотниками лань, вокруг которой, как обезумевшие пикси, кружили студенты Хогвартса, запомнилась ему тогда с первого же взгляда не из-за статуса поп-звезды, как визжал под ухом Тео; не из-за пошлого высказывания Монтегю о Гермионе, как о «малышке с ахуенными ножками» и не из-за завистливого лепетания Астории о ней, как о «жалкой выскочке». Она запомнилась ему мыслями. Таких же неразборчивых и хаотичных, как у него в те времена, когда окклюменция ещё не сковывала разум в прочные кандалы. Малфой не слышал чужие голоса в своей голове восемь лет. Восемь лет ему удавалось приспосабливаться к жизни среднестатистического волшебника, который для взаимодействия с легилименцией очерчивал палочкой руну, а не пробуждал мысленно. Его умения были заточены в прочную шкатулку, хранившуюся в особо охраняемом сейфе сознания, которая так просто распахнулась с появлением Грейнджер. Словно столько лет постоянной работы ничего не стоили. Он услышал её в тот день. Как страх, переживания и… боль пожирали невинную душу, точно пираньи, оставляющие после себя лишь изглоданные кости. И Малфой совершил ошибку, когда не остановил ползущие к ней клешни его легилименции, а поддался интересу и проник в голову. Потому что с того дня ежедневное искушение узнать, всё так же ли велика бездонная дыра сомнений в её сознании, стало хуже одержимости. С того дня он заинтересовался ей, ведь впервые встретился с кем-то ему подобным. Драко так долго убеждал себя, что это он проникал к ней в голову, а не наоборот, что даже не заметил, как прочно она засела в его собственной. Даже не заметил, как интерес превратился в желание помочь. В желание избавить от страданий. В одно простое желание… заботиться.

— 𓆩ꨄ︎𓆪 —

Март, 2016

Малфой перелистнул страницу книги и бросил короткий взгляд на часы. Большая стрелка указывала на двенадцать ночи, как бы намекая, что давно пора ложиться спать, если он не желал завтра снова просыпаться под крики Грейнджер о пропущенном будильнике. Гермиона рядом уже сопела, прижимаясь к нему всем телом, а он продолжал изучать древние фолианты об окклюменции, которые должны были помочь, но вот только… нихрена не помогали. Она всё так же продолжала впадать в прострацию, когда оставалась наедине со своими мыслями. Всё так же смотрела на него стеклянным взглядом, когда выходила из душа и притворялась, что её глаза красные из-за шампуня. Она закрывалась от внешнего мира в своей голове, которая по-прежнему оставалась открытой книгой для любого желающего, кто хотел услышать, как звучит её собственная какофония из ненавистных навязчивых мыслей. Всё так же держала Малфоя на расстоянии, и на его… — Я знаю, ты сильная, но позволь мне тебе помочь. …отвечала заезженной и такой ненавистной ложью: — Я в порядке, Драко. Тебе не о чем беспокоиться. Драко вздохнул и опустился на кровать. Одну руку он просунул под подушку, а второй обнял Гермиону за талию, которая даже во сне продолжала тянуться к нему. Её реснички подрагивали, но лицо выглядело умиротворённо. Сон был единственным состоянием, когда Грейнджер действительно находилась в покое. И то, только когда рядом был он и сдерживал собственной окклюменцией потоки её несвязных мыслей, как когда-то то же самое проделывала с ним мать. Если бы Грейнджер узнала, что Малфой лишал себя сна ради неё, наверное, очень сильно бы разозлилась. Но он просто не мог оставаться безучастным в её борьбе с собой хотя бы потому, что прекрасно помнил собственные ощущения. Справляться с подобным одному — всё равно что толкать огромный булыжник в гору, игнорируя любую помощь из-за упёртости. Да, Гермиона была упрямой. Но слабой. И как бы он ни пытался убеждать её в обратном, они оба это понимали. Для Драко до сих пор оставалось загадкой, как она вытерпела прошедшие два года, так и не сломавшись под гнётом, оказываемым практически отовсюду. Её обсуждали все, везде и постоянно. Малфой сам не раз становился невольным слушателем, как школьные сплетники щебетали о девушке по любой мелочи: то на ней не та одежда, то почему это к ней так много внимания. Попробуй тут не сломаться, когда тебя осуждают за каждое действие и слово. Пресса не умолкала даже сейчас, когда Грейнджер фактически пропала со всех радаров. Ещё и этот её грёбаный продюсер… Грейнджер как-то нехотя поделилась с ним словами Уэбстера, однажды запугавшими её: «В шоу-бизнесе тебя создают, чтобы потом уничтожить». И как же он ненавидел эту часть её жизни… Иногда ему хотелось, чтобы она была простой девушкой. Ведь знал… чувствовал, что обратил бы внимание на Гермиону и без этого тянущегося за ней шлейфа популярности. Тогда между ними всё было бы гораздо проще. Как Блейз с Дафной, они бы ходили по выходным в Хогсмид на свидания, а не укрывались от любопытных взглядов в укромных уголках замка. Будто все их мгновения вовсе не принадлежали им, а были украдены, позаимствованы у играющего против них времени. Как Тео, плюющий на мнение окружающих, когда дело касалось Брайана, он бы нагло воровал её поцелуи в перерывах между занятиями где-нибудь «при случайном» пересечении в коридоре. И, как абсолютно каждая парочка в замке, позволяли бы себе после комендантского часа сбегать из общежитий ради проведённых вместе холодных ночей, становящихся чуточку теплее рядом с любимым человеком. Если бы у них всё было нормально. Малфой вновь вернул взгляд обратно на страницу книги. Знал, что ничего там не найдёт, но почему-то продолжал пытаться облегчить ту ношу, которую тянули оба. Прошлой ночью Гермиона буквально вытащила его из клешней кошмарного сна, когда разбудила своим перепуганным лепетанием. — Грейнджер? — распахнул он резко веки, уставившись на нависшую над ним девушку. Гермиона выглядела сонной и чертовски перепуганной. — Драко, боже… Как ты меня напугал, — уронила она голову ему на грудь, обнимая за талию. — Тебе снился кошмар. — Кошмар? — Малфой напрягся всем телом, когда медленно просыпающимся мозгом стали воспроизводиться картинки из сна. — Чёрт… — Что такое? — Мне два года не снились кошмары. — Это что-то значит для тебя? — Гермиона вновь подняла голову, мило потирая заспанные глаза, и внимательно посмотрела на него. — Я боюсь, что это что-то будет значить для тебя, — тихо пробормотал Малфой. — Ты помнишь, что произошло между нами в тот день, когда приехал Линч? — Да, — Грейнджер испустила смешок. — Нам обоим немного снесло крышу. Драко невесело усмехнулся. — А что, если я скажу, что иногда… Иногда я это не контролирую? Это как выброс магии. Стихийно и неподвластно. Это просто происходит. — Я знаю, что с тобой происходит, Драко, — она коснулась пальчиками его скулы, нежно поглаживая. — Я не раз замечала, что иногда ты бываешь… другим. Сначала мне казалось, что ты так меняешься, потому что что-то скрываешься от меня, а потом поняла. В тебе кипит столько жизни и чувств. Это нормально — позволять себе эмоции, и необязательно каждый раз корить себя за утерянный над ними контроль, если ты чувствуешь, что потом тебе словно становится легче дышать. Тебе ведь становится легче? — Да, — Малфой выдохнул слегка поражённо, смотря в глаза той, искренность чувств которой отражалась в её зрачках. Иногда смотреть на неё было больно физически. — Становится. — Ну тогда и дыши вместе со мной, — она приподнялась на локтях так, чтобы нависнуть над его губами, и шепнула: — Просто дыши. С десяти лет его разум истязал один и тот же сон: он, навязчивые голоса и всё тот же лабиринт, выход из которого Малфой находил лишь по какой-то чистой случайности. Драко устал. Говоря откровенно, он заебался. Постоянная дисциплина. Контроль. Порой он мечтал жить так же беззаботно и просто, как Тео, для которого иногда главной проблемой дня являлось отсутствие сладкого на завтрак. Он всё чаще чувствовал, как груз усталости и ответственности тянул вниз. Искушение бросить всё и безвольно отдаться голосу, шепчущему «сдайся», ощутимее давило выдержку. Малфой слабел. Рядом с ней. А наглядным доказательством стала прошлая ночь. Он не видел кошмаров два года, почти не слышал голосов, а потом… в его жизнь ворвалась Грейнджер, и годы работы над собой канули в бездну. «С этим всем пора заканчивать», — говорил Драко себе каждую ночь, убеждённый, что их игра с Гринграсс зашла слишком далеко. Он, блядь, сломает её. А потом смотрел, как в её глазах отражалось сто и одно чувство, и просто не мог взять и бесчеловечно лишить Гермиону этой жизни, которая как раз кипела в ней, а не в нём. Это в ней бушевали эмоции, когда он про то, как они ощущаются, почти забыл до её появления. Это в ней расцветал целый мир, пока в нём всё давно выжженное лишь дотлевало. Это она жила, пока он существовал. Они два полюса, которые из-за несмешной шутки судьбы пересеклись на экваторе. И ему всё чаще казалось: их встреча — случайность, а они на самом деле никогда не принадлежали друг другу ни в одном из сценариев их жизней, где их пересечение — лишь невнимательное упущение неопытного сценариста. Они были слишком разными. Слишком неподходящими друг другу. Драко покачал головой, раздражаясь из-за мешающих мыслей, и отложил книгу. Фолиант случайно задел стопку исписанных листов, упавших на пол. Малфой аккуратно потянулся вниз, чуть отодвигая от себя Гермиону, которая только пробормотала что-то неразборчивое, заставив его улыбнуться, и отвернулась. Он подхватил с пола листы и забегал глазами по написанному, цепляясь за содержание текста. Много мыслей. О нём. Что позже сложатся в стихи.

И пусть наши чувства будут не вечными,

Но пусть они будут до тех пор,

Пока моё имя вытатуировано на твоём сердце.

Малфой и не заметил, как начал улыбаться, пока пролистывал стихи, которые Грейнджер обычно запрещала ему читать. Оправдывалась словами, что без музыки они передают совершенно иной смысл, но Драко знал — она всё ещё боялась собственных чувств. И, видимо, правильно делала, раз так и не смогла ему до конца довериться.

— 𓆩ꨄ︎𓆪 —

Темнота. Её впервые так много и впервые она настолько осязаема. Малфою кажется, вот сейчас он протянет руку и узнает, каков её физический облик. Холодный. Колючий. Неприступный. Он поднялся с пола, оглянувшись. Стены всё также сдвигались вокруг, лишая последнего, что позволяло Малфою удерживать натянутую нить здравомыслия. Пространства, кислорода, свободы. Драко слышал треск нити, натянувшейся до предела, как бы говорящей ему звуками, что больше не может справляться. Он проигрывал собственному же сознанию. Малфой злился. Так блядски сильно. Он подошёл к стеклянной стене, ударяя со всей силы. Ничего. Он попытался снова. Не вышло. Его руки будто отсоединились от тела. Будто вовсе перестали ему принадлежать. Будто вместо мышц металлическая выплавка, а вместо костей железный протез. Драко попытался ещё раз. И снова грёбаное ничего. Чьи-то невидимые пальцы словно насильно удерживали веки закрытыми. Малфой не понимал. Почему заточение в этих стенах впервые ощущалось так… безысходно. Беспомощность витала в воздухе удушающим газом, а отчаянием пропах каждый уголок его личной пыточной камеры, которую он когда-то сам себе и создал. В четвёртый раз он даже не пытался. Может, поэтому темнота, как любовница, так легко и просто принимала его в своих объятиях?

***

Голова раскалывалась изнутри. Его мозг, наслаждаясь повадками мазохиста, медленно отрывал от себя по несчастному осколку. Вокруг шум. Голоса. Их слишком много. Они все слишком громкие для перепонок, которые сегодня решили, что они чувствительные девчонки в период ПМС, которых раздражает любая мелочь. Блядь, заткнитесь все. Малфой громко выругался и подскочил на ноги, ударяя со всей силы по стеклянной стене. Рябь прошла по задрожавшей и изменившейся поверхности. Драко нахмурился, вглядевшись сквозь стекло. Он увидел себя. Безжизненно лежащего на холодной постели больничной палаты с подключёнными дыхательными аппаратами. Десятки индикаторов, отслеживающих его физические показатели, переливались всеми цветами, подстраиваясь под малейшие изменения в организме. Горло сдавило от понимания. Нет. Это не то, чем кажется. И, будто услышав мысли в голове, чужие голоса, зазвучавшие ещё громче, сотрясли пыточную звуками впервые за… — сколько часов он уже тут проторчал? — всё время его пребывания в оковах. — Если он не проснётся сам, то завтра мы начнём выводить его из этого состояния, миссис Малфой. Поверьте, вам не о чем беспокоиться. Драко почти вплотную подошёл к стене, когда увидел размытый силуэт заплаканной матери. Нарциссу прижимал к себе отец, выглядевший не менее уставшим. Что произошло, чёрт возьми… — Мы хотим знать, что произошло с нашим сыном! Я тоже хочу знать, пап. Малфой скривился от громкого крика отца, содрогнувшего стены. Драко поднял голову вверх, увидев желаемое. Трещины. Наконец-то. Ручейками они поползли по стеклу, рисуя хаотичный узор, предвещающий конец. — Почему вы продолжаете держать нас в неведении? — не отступал отец, сурово говоря с врачом, сжавшимся под гневом Люциуса. — Уже третьи сутки вы скрываете от нас случившееся. Мы имеем право знать о состоянии нашего сына. — Мистер Малфой, ваш сын в коме. Драко замер, безвольно свесив руки. Время замедлилось, а картинка перед ним стала смазанной, почти непроглядной. Последнее, что Малфой увидел перед тем, как стекло совсем помутнело, — разрыдавшуюся на плече отца мать и изменившиеся цвета свечений вокруг него. Всё было красным. От услышанного болезненные пульсации, протекающие по всему телу прямо к голове, участились. Боль неистовая. Драко закричал, ударив со всей силы в стену. Стекло сотряслось в последний раз. Резанув по его избитым, окровавленным костяшкам, тысячи осколков посыпались отовсюду. Всё разрушалось. Это как последняя фаза землетрясения, после которого остаётся разгребать лишь бесчисленные обломки того, что когда-то хранило в себе жизнь. Как пепел после адского пожара. Как оставленные морем разрушения после цунами. Это фатально. Трагично. Но неминуемо. Тьма поднималась снизу, душила собой и заковывала в даже более крепкие цепи, чем раньше. Он больше не мог с ней бороться. Драко закрыл глаза и провалился во мрак. Я сдаюсь. Сдаюсь.

***

Он говорил, что шума слишком много? Теперь его нет совсем. Оглушительная тишина, и лишь навязчивый пищащий звук, настолько раздражающий, что Малфою хотелось отрезать себе уши, лишь бы не слышать этот мерзкий писк. А ещё свет. Теперь его слишком много. Как, блядь, выключить ёбаное Солнце? Ощутив чьё-то прикосновение к лицу, Малфой резко распахнул глаза и практически сразу же прищурил их от раздражившейся сетчатки. Он проморгался, не понимая, где находится и что произошло. Драко попытался подняться, но тело, будто атрофированное, лежало прикованным к постели. Малфой замотал головой, почти панически оглядывая помещение, пока над ним вновь не раздался незнакомый голос. — Мистер Малфой. Драко прищурился расфокусированными глазами. На него смотрел седовласый мужчина на вид лет пятидесяти в белом халате и уродливых огромных очках, которые явно не подходили по размеру лица. — Г-где… — его баритон звучал до непривычного низко из-за образовавшейся в горле пустыни, которую он ощутил, только заговорив. Мужчина, быстро поняв, в чём он нуждался, набрал в стакан воды и придержал его, пока Драко жадно поглощал воду. Опустошив стакан в пару глотков, Малфой снова заговорил: — Где я? — Вы в святом Мунго, мистер Малфой. Малфой медленно моргнул и уставился на врача. Тишина. Минута на осознание услышанного, и ещё раздражённее, чем раньше, он спросил… Нет, потребовал ответов. — Какого чёрта произошло? — Малфой снова дёрнулся, и на этот раз мышцы поддались. Он попытался привстать, но голову повело от головокружения. Драко зажмурился и вновь упал на подушку, злясь ещё больше на вялость организма. — Что со мной?! — Мистер Малфой, я попрошу вас успокоиться, — абсолютно спокойно среагировал на его резкий тон целитель. — Последнее, что нам всем сейчас нужно, — ваше беспокойство. Лучше скажите мне, вы что-нибудь помните о случившемся? — Если бы я что-то помнил, стал бы сейчас спрашивать, где нахожусь и почему? Мужчина потянулся к нагрудному карману, доставая из него блокнот и прытко пишущее перо. Драко сфокусировал взгляд на фамилии, выписанной каллиграфическим шрифтом на бейдже, попытавшись понять, знакома ли она ему. Нет, в голову не приходило ничего знакомого при повторном перечитывании слов «Мистер Филвуд». В голове до непривычного тихо. Это напрягало. Тревожило. Пугало. Филвуд зачаровал перо и, поправив съехавшие с переносицы очки, обратился к нему: — Как ваша голова, мистер Малфой? Мучают ли вас боли, головокружения, есть какие-то другие жалобы? — Всё и сразу. Перо дёрнулось в воздухе, записав слова обоих. Целитель сдержанно кивнул и перевёл взгляд на переливающиеся разными цветами показатели его состояния вокруг. — Может, есть что-то ещё? Малфой молчал некоторое время, проверяя, не показалось ли ему, но, когда действительно убедился, что не слышал в голове ничего чужого, признался: — В голове… тихо. Я даже не могу вспомнить, когда такое было последний раз, — целитель снова кивнул. Драко прочистил горло и взволнованно спросил: — Мистер Филвуд, что со мной произошло? — Вы ввели себя в коматозное состояние, мистер Малфой. — Простите? — Я объясню, — спокойным, до сводящим челюсть компетентным голосом ответил Филвуд и следом взмахнул палочкой. Перед его глазами возникли огни, отливающие красным, которые с каждым новым взмахом палочки формировались в непонятную Малфою схему. — Так выглядели нейронные связи вашего мозга, когда вас только доставили в больницу, — огни по его велению вспыхнули алым. — Красный цвет в магии разума означает дегенерацию клеток, то есть говоря простым языком, ваш мозг… как бы сказать тактичнее, самоуничтожался. Брови Малфоя взлетели вверх, а грудь сдавило так сильно, будто чья-то невидимая рука как следует ударила по солнечному сплетению. Пиздецки тактично. — К тому моменту, как вас доставили в Мунго, — продолжил говорить он невозмутимым тоном, — ваше состояние было критическим. Если бы работа не была проведена оперативно, то… — То?.. — настойчиво повторил Драко. — Договаривайте, доктор. Филвуд поднял на него тяжёлый взгляд. Нужно быть глупцом, чтобы не прочитать в его глазах очевидное. Малфой сглотнул, понимая, что именно не решился произносить целитель при виде и без того ослабленного пациента. Осознание оглушило его тишиной. — Однако сейчас ваши клетки выглядят так, — целитель повторно прочертил руну в воздухе и алые огоньки потухли, их место заняли собой синие, в некоторых местах почти белёсые. — Изначально мы думали, что в вашем случае кома — результат переутомления. Стресс на работе, в личной жизни, всякое бывает. Но когда увидели, что на следующие сутки ваши показатели не пришли в норму, подключились целители, специализирующиеся на магии разума. Филвуд прервался, прочищая осипшее горло. — Как я уже упомянул ранее, вы ввели себя в это состояние самостоятельно, мистер Малфой. Точнее, даже не так, ваш мозг сделал это, почувствовав исходящую угрозу от воздействующей на него окклюменции. Мы провели полную диагностику вашей головы и выявили, что окклюменция фактически уничтожала большую часть нервных клеток. Сейчас же ваш мозг пребывает в состоянии регенерации, и именно поэтому вы видите синие свечения. — Разве клетки способны восстанавливаться? — У волшебников, а особенно с таким генофондом, как у вас, — да. Хоть это и продолжительный процесс, но он возможен. Малфой лишь отстранённо кивнул. Обрабатывать услышанную информацию из-за больной головы было и так затруднительно, но одна мысль, всё не дающая покоя, только разрушала попытки Драко сосредоточиться на разговоре. Целитель перехватил перо в воздухе и собственноручно внёс какие-то записи в его карту. Драко недолго наблюдал за тем, как Филвуд что-то быстро строчил. Уже спустя пару секунд Малфой вновь нарушил тишину в палате наконец сформировавшимся в голове вопросом. — Как это всё относится к… тишине в голове? — Об этом вам расскажет уже кое-кто другой, — с долей загадки ответил Филвуд и вновь прочертил в воздухе короткую руну, разом убирая все свечения. — Сейчас вас ненадолго посетят родители, а после я приглашу человека, с которым вы и сможете обсудить волнующую вас проблему. Драко нахмурился и кивнул. Целитель ответил тем же и перед тем, как выйти, чтобы пригласить родителей, сказал: — И, пожалуйста, мистер Малфой, будьте добры уважать труд целителей, которые провели тут с вами несколько бессонных суток. Не истязайте лишний раз своё сознание, когда оно сейчас и без того измотано. — Я вас понял, целитель Филвуд, — сухо отмахнулся Малфой, но к словам мужчины прислушался. — Спасибо. Белая мантия целителя едва успела скрыться за дверями палаты, как в неё практически влетела мать, а за ней и отец. Оба выглядели так, будто сами лежали в коме в соседних палатах. Вялые и ослабшие. У отца даже его всегда безукоризненно выпрямленная мантия была слегка помятой в некоторых местах, а у матери — растрёпана причёска. Однако болезненное состояние души обоих выдавал вовсе не потрёпанный вид, а глаза. Всё ещё страдающие. Смотря на болезненный вид родителей, Малфой не чувствовал ничего, кроме стыда. — Драко, сынок! — налетела на него Нарцисса, крепко сжимая. Малфой хотел потянуться, чтобы обнять мать, но, когда начал поднимать руку, заметил прикреплённые датчики. Те тут же запищали, среагировав на резкое движение. Драко медленно опустил руку обратно на постель и позволил матери его обнимать. — Мам, ты меня сейчас задушишь. — Действительно, милая, мы собрали здесь стольких специалистов не для того, чтобы самим сына и угробить. В ответ оба мужчины услышали лишь тихий всхлип. — Мальчик мой, — прошептала мать, всё ещё крепко прижимая к нему. — Ты так нас всех напугал. Нарцисса отпрянула от него, сморгнув слезу с ресницы. Драко успокаивающе улыбнулся матери. Она опустилась на край кровати и сжала его руку. Люциус встал рядом, смотря на обоих с беспокойством. — Как ты себя чувствуешь? — Всё нормально, отец, — старался Драко придавать голосу привычной невозмутимости, чтобы не показать и так переживающим родителями ослабленное состояние. — Пытаюсь вспомнить, как это произошло, но каждый раз, когда напрягаюсь, голову будто чем-то сдавливает. — Целитель Филвуд сказал, что тебе сейчас запрещено лишний раз тревожить голову, — ответила ему мать. — Что со мной произошло? — спросил Драко, надеясь услышать ответы хотя бы от родителей. Они взволнованно переглянулись, и отец с тяжёлым вздохом заговорил: — Нам сообщили о случившемся, когда ты уже был в Мунго. Блейз рассказал нам, что вы с мисс Эндерсен обедали в её кабинете, когда тебе стало плохо. Ты упал в обморок, и она сразу среагировала, позвав на помощь. Тебя тут же перенесли в Мунго: сначала в обычную палату, потому что целители думали, что обморочное состояние было вызвано чем-то обыденным, вроде переутомления, но когда ты не очнулся спустя пару часов от вмешательства чужой магии в сознание, тебя перевели в реанимацию, поняв, что проблема серьёзнее. Отец опустился на рядом стоящее кресло, откашлявшись. Нарцисса по-прежнему крепко держала Драко за руку, касаясь того места, где ощущался пульс. А Драко думал… думал обо всём услышанном и чувствовал, как с каждым словом Люциуса голову сильнее сжимало тисками. Но виду не подавал, терпел и сдерживал порыв позвать целителя. Нет. Сначала ему нужно узнать всю правду. — Ты пролежал в коме неделю. Целители не понимали причину, все показатели были практически в норме. Тогда мы с матерью решили проверить одно предположение и попросили о помощи нашего давнего знакомого. Малфой нахмурился, пытаясь понять суть рассказа, к которой вёл отец. — Драко, на самом деле, когда легилименция пробудилась, тебе тогда было всего пять лет. Мы понимали, что сила этой магии попросту расколет твой детский разум, и попросили о помощи. Мистер Колфилд, Вильгельм, ты его не знаешь, точнее… не помнишь, уже много лет, также, как и ты, совмещает в себе контроль окклюменции и легилименции. В детстве он уже раз помог тебе, но нам пришлось стереть из твоей памяти вашу встречу. Она была напрямую связана с легилименцией, а ты тогда был ещё не готов принять её. Люциус громко выдохнул, завершая свой рассказ. Малфой, ошарашенный вновь свалившимся на него, молчал. Тяжёлая тишина в комнате сгущалась, становясь материальной. Ожидающие взгляды родителей ощущались покалыванием на коже. И лишь тиканье стрелки часов мешало Драко вновь не погрязнуть в размышлениях, отвлекая своим навязчивым звуком, как и гудящие аппараты. — Колфилд, значит, — отстранённо повторил Малфой, уткнувшись взглядом в стену напротив. — Милый, мы делали это всё только из желания помочь тебе. — Я хочу с ним поговорить, — твёрдо сказал Драко и резко повернулся к отцу. — Где он? — Ждёт за дверью. — Пригласите его. — Милый, ты очнулся всего пару минут назад, — вновь заговорила Нарцисса, с настороженностью смотря на него. — Мы и так свалили на тебя очень многое. Сейчас тебе нужно отдохнуть, а завтра вы… — Мне нужно понять, что со мной происходит, мама. Родители переглянулись, оба недовольно поджали губы на его упрямство, но спорить не стали. Драко молча дождался, когда они выйдут из палаты, перед этим напоследок пожал отцу руку, а мать поцеловал в щёку, и выжидающе уставился на дверь. Казалось, прошла целая вечность в мучительном ожидании, прежде чем дверь снова распахнулась и в палату вошёл статный мужчина на вид того же возраста, что и его отец. Выглаженный костюм с вышитым на нагрудном кармане логотипом, по которому Драко определил бренд, где сам в последнее время часто покупал одежду. Волосы были убраны так, как, будучи ребёнком, Малфой укладывал их лаком назад. Во всём облике мужчины чувствовались внутренняя сила и показная самоуверенность. — Здравствуй, Драко, — протянул ему руку вошедший. — Мистер Колфилд, — приветственно пожал Малфой ладонь в ответ, получая одобрительную улыбку. — Не хочу вас обижать грубостью, но предлагаю опустить формальности и перейти сразу к делу. Мужчина хмыкнул. — Сразу видно воспитание Люциуса, — Драко поморщился. — Теперь я даже верю всем заголовкам в «Пророке» о тебе. — Редакторы «Пророка» любят болтать много лишнего. — Описывая тебя как принципиального и властного бизнесмена, они явно болтали правду, — парировал Колфилд, всё ещё дружелюбно ему улыбаясь. Видя желание мужчины расположить к себе и прислушиваясь к внутреннему ощущению лёгкости от беседы, Малфой чуть ослабил колючую броню и смягчил тон. — Судя по тому, что я понял из рассказа родителей, вы достаточно покопались в моих мозгах и знаете, каких ответов я от вас жду. — Хочешь знать, что с тобой произошло? Всё просто, — беспечно пожал он плечами и сел на кресло, закинув одну ногу на другую. — Ты потерял контроль. Малфой клацнул зубами, услышав подтверждение своего предположения. — Я постоянно контролировал себя последние двенадцать лет, — тихо заговорил Драко. — Почему это случилось только сейчас? Даже в детстве это не доходило до таких крайностей. — Ты знаешь причину. Нет, не совсем так, — поправил себя мужчина, уточняя: — Ты даже знаешь имя своей причины. Губы Вильгельма изогнулись в лёгкой улыбке. — Это ненормально, да? — спросил Драко после двухминутной тишины, данной ему Колфилдом для принятия услышанного. — Знаешь, что действительно ненормально, Драко? — резко убрал эту беззаботную улыбку со своего лица мужчина и заговорил с ним серьёзным, даже суровым тоном. Дружелюбная атмосфера развеялась точно по щелчку. — То, как последние три года ты контролировал каждое неудобное для тебя чувство настолько, что практически отключал их в себе. Ты спрятал в глубины себя сначала её, а потом и сам присоединился. Было сложно разобраться в катакомбах твоего сознания, но это стоило того, чтобы узнать правду, которой ты довёл себя до такого состояния. — Вы меня сейчас пытаетесь отчитывать? — огрызнулся Малфой. — Я пытаюсь понять, почему вместо решения проблемы ты выбрал её избегание. Окклюменция должна была стать для тебя лишь подстраховкой, а ты позволил этой магии полностью контролировать своё сознание, — разражённо поучал его Колфилд. — Хоть ты сейчас и думаешь иначе, но тебе просто повезло, что она вовремя вернулась. Ещё немного, Драко, и в тебе не осталось бы ничего настоящего. Окклюменция бы окончательно выжгла остатки того, что наполняет тебя жизнью, а не превращает в бездушного бизнесмена, как болтает «Пророк». Драко вздохнул, ощущая утяжелившуюся ношу в груди от услышанного. Он потёр пальцами виски, пытаясь унять участившиеся пульсации, и вяло обмяк на кровати. Малфой откинул назад голову, устремив взгляд в потолок, и признался: — Я не умею справляться иначе, Колфилд. Все эти годы окклюменция давала хоть и эфемерное, но ощущение контроля. И стоило мне только раз ослабить броню, как это всё повлекло неисправимые последствия. — Разве так плохо позволять себе что-то чувствовать? — Когда эти чувства никому не нужны — да. Вильгельм втянул воздух, явно огорошенный его резким ответом. — Я думаю, ты сильно заблуждаешься, Драко. — А вот я думаю, что вы ни хрена обо мне не знаете, чтобы делать такие выводы, — рявкнул Малфой, ощущая, как постепенно закипал от вида этого самодовольного… индюка. Он уже хотел попросить Колфилда покинуть палату, ведь тот так и не рассказал ему ничего полезного, а только пудрил мозги своей философией, когда мужчина заговорил точно и по делу: — Ладно, ты хотел без лишних формальностей, вот тебе правда, Драко. В твоей голове сейчас тихо, потому что мне пришлось прибегнуть к крайнему способу и заблокировать влияние чар окклюменции на твой разум. Драко напрягся, сжимая ладонь в кулаки. Аппарат, отслеживающий его сердцебиение, запищал, сообщая об участившихся пульсациях. Оба мужчины обратили на это внимание, переглянувшись, но проигнорировали. — В шкатулке, где ты раньше заточал всё неприятное, сейчас хранится твоя магия разума. Можешь снова поддаться искушению и найти её, а можешь наконец-то зажить жизнью нормального человека и понять, что твоя проблема не в отсутствии контроля над своими чувствами, а в их принятии. Колфилд поднялся с кресла, стряхнув невидимую пыль с брюк. Малфой поднял на него усталый взгляд. Почему-то он не сомневался: загляни сейчас в зеркало — и увидит залёгшие под глазами тени. Мужчина кивнул напоследок, явно довольный, что подкинул Малфою размышлений, и пошёл к двери. Драко прикрыл глаза, чувствуя, как усталость от разговора накатывала на него сном, и уже в полудрёме услышал слова, въевшиеся в сознание нестираемым маркером. — Да, любовь бывает трагичной, мистер Малфой, но именно в этом и заключается её величие.