Перезагрузка

                         Большое помещение выглядело неуютным. Слишком светлым и слишком пустым. Светлые стены делали его ещё ярче и шире, и так хотелось надеть чёрные очки, спасаясь от всего белого. Слишком сильно эхом отдаёт и даже самый малый звук гремит в этой пустоте, отскакивая от противоположных стен. В углу зала, как лишний элемент во всей этой белизне, стоял широкий стол, покрытый скатертью, времён царя Горыныча, или царя Гороха, или какого-нибудь ещё царя, и определить сколько лет этому элементу было просто невозможно. Скатерть синяя была, хотя наверное раньше она была сиреневая, а может и пурпурная, или цвета электрик. Кто ж теперь поймёт? Застирана и затёрта, где-то клеем за́лита, где-то пятна кофе на ней высохли, и несколько дыр от сигарет зияли мелкими островками. По краям этого раритета, как сейчас модно говорить на вещи, которые в самый раз годятся для будки какого-нибудь Тузика, была нашита бахрома, такого некрасивого горчичного цвета, или, дабы быть благоразумным и воспитанным человеком, не используя французский язык, хотя Боже ж мой...мы же свои люди, чего стесняться??       Цвет детской срачки!       Ну ладно...       Цвет детской неожиданности.       И эти два цвета, не́когда синий и грязно-горчичный, никак не лепились между собой, но, что есть, как говорится, то есть. У какого-то дизайнера, явно, накануне было весело, и после о́ного ему дали задание – выполнить сие великолепие, дабы перевыполнить план швейного производства!       А кто там будет думать о цвете и рисунках?       Возможно, ему было так плохо, что создались именно эти два негармонирующие между собой, оттенки, в тандеме.** Так вот...       Края этой са́мой бахромы перепутались со временем, нити где-то перетёрлись и дыры зияли так неприглядно, выворачивая пустые стежки, как глазницы скелета. Один её край свисал почти до пола, пока другой являл под собой край ободранного стола. Толстая фанера, покорёженная от времени, расслоилась розочкой в некоторых местах, и спасти это уже не представлялось возможным, или же, если быть честным, то и ненужным. Именно этот о́стов и находился возле окна, и яркий дневной свет освещал собой всё это достояние, не скрывая ничего и даже наоборот – все неприглядности были налицо.       Картина, конечно, необычная, даже нестандартная, ибо находилось это всё в зале для торжеств, где проходят церемонии бракосочетания, соединяя непокорные, или же, пылко любящие, друг друга, сердца.       Но погодите высказывать своё мнение, это ещё не всё...       На само́м столе стояла огромная клетка, где-то в половину человеческого роста. Или, если взять ребёнка, лет пяти-шести, то это будет, как раз, вровень с ним. Или, если конечно, какой-нибудь умник станет на этот стол, тогда в половину роста взрослого человека, аккурат, и будет в ней. И, как и положено для клеток, там было напихано всего: и жёрдочки одна на другой и какие-то ла́занки, канатики с узлами по всей длине. Несколько поилок с водой, а в самом низу стояла мисочка с едой и в ней семечки, самые разные – и чёрные, от подсолнуха и белые тыквенные, и ещё какие-то орешки и лузга всего этого внутри. И вокруг этой огромной клетки был рассыпан мусор, всё те же семечки и кусочки былой бумаги. Скорее всего газеты. Словно кто-то пытался навести порядок в этой са́мой клетке, выбрасывая из неё всё ненужное. Но сама же она была пуста. И дверца её была открыта – заходи, не хочу, или дома никого нет, или наоборот – не все дома.              И если кому-то захотелось бы заглянуть в этот домик и взглядом пройтись по этой са́мой квартирке, то, постепенно поднимаясь, непременно глаза зацепили бы и хозяина этого са́мого домовладения.       А вот и хозяин, собственно...       Он как раз сейчас стоял на крыше и лицезрел картину, доне́льзя недовольным лицом. Да-да, именно лицом! Ну не морда же! Так морда не смотрит! Так смотрит только лицо! Со всем презрением и ненавистью! И ещё бы бровями так дёрнуть пару-тройку раз и пожать плечами. Потом цыкнуть погромче и показать всему миру, что как всё это уже достало!       Но ЭТО сидело наверху и нагло смотрело на присутствующих, а потом, развернувшись, как та избушка, на курьих ножках, только наоборот – к лесу передом своим прекрасным, ко всему миру жопой, и нахохлился, как воробей-переросток, на морозе.       — Ёбаныйрот, — протянул огромный попугай и чирикнул громко, выдавая вердикт, неподдающийся обычным словам, — Сука... Ёбаныйрот... Сука... На-ху-я, — по слогам прошелестел скрипучий голос попугая и снова всё затихло.       — Не обращайте внимания, — спокойный голос оглашается и две головы синхронно поднимаются над столом.       — Ага, — заскрипел один голос и сразу замолчал, но тем не менее хмыкнул и заметил, — Учителя у него, наверное, хорошие, — не смог смолчать все-таки!       Язык мой – враг мой!       — Давай не начинай, — тут же ему ответили резко и сразу последовал звук цыканья, и в зале наступила неловкая тишина, будто кто-то кнутом воздух рассёк.       — А я ещё и не начинал, — после недолгой паузы возразили и послышался натянутый выдох, будто кто-то пытался сохранить малые крохи терпения.       — А что, ты хочешь начать? Прям здесь? — кто-то заводится, как юла́, пущенная детской рукой.       — Ой, давай хотя бы здесь не будем, а? — нетерпение в голосе едва сдерживалось и собственно вся атмосфера была какая-то некомфортная.       — Давай не будем! — тут же ответили на это замечание, хотя контекст совсем не соответствовал действительности.        — Вот и не будем! — и правда, уже бы замолчали...       — Вот и давай..! — но ведь прёт же, а!?       — А ну-ка цыц, оба! — и по столу хлопнули рукой, что ручка у одного выпала на пол, — Устроили они тут цирк! — третий человек зло зашипел на двоих, — Как дети, ей-богу!       — Ёбаныйрот, — раздалось в конце зала, — Сука, — и все повернули головы, глядя на огромную птицу.       — Ты тоже рот свой закрой, — полетела и туда фраза, и птица встрепенулась, подняла свой огромный хохолок, потом вся нахохлилась, глядя на человека.       Попугай прошёлся по крыше своей клетки и снова сел.       — На-ху-й, — выдала птица по слогам, а потом, после недолгого молчания, выдала шедевр, — Дай поцелую, — и недовольно взмахнув хохолком, попугай пропищал, как свисток.       — А его можно попросить помолчать? — отозвался омега вскидывая голову, глядя на попугая, и сразу перевёл взгляд на человека напротив.       — Можно! — ответили ему, но действий никаких, — Но не нужно! — сразу последовало продолжение ответа, а на лбу беты побежала красная строка,       «Уж лучше бы вам заткнуться!»       Немая битва двух взоров продолжалась ещё несколько секунд и омега первым опустил голову, явно при этом покраснев.       — Извините, — пробубнил он и сжал красивые губы в одну полосу.       И сразу же смешно зарычал и, как показалось бете, стукнул рядом сидящего альфу ногой под столом, когда тот хмыкнул, умиляясь от того, как ловко только что опустили омегу. Тот зыркнул на альфу, несколько секунд пристально глядя ему в нахальное лицо и отвернулся, снова уткнувшись в лист бумаги А–4 формата, на котором, чёрным по белому, были распечатаны графы по всему периметру. Он долго смотрел на пустые места, куда нужно было вписывать все данные и застопорился, будто бы не зная, с чего начинать.       — Имя, фамилия, дата рождения, а дальше по списку, — проинструктировали его и замолчали, только молчание это было уж слишком громким.       Омега глянул, как альфа быстро заполнял пустые места на графах, вписывая туда свои данные с паспорта, и какая-то боль его телом прошла, будто кипятком его окатили и он, взяв ручку, почувствовал, как вспотели ладони.       Насмешливая и даже пренебрежительная улыбочка альфы выворачивала его наизнанку, и действовала, как красная тряпка на быка. Наглая рожа так и мани́ла вцепиться в неё когтями, расквасить, разорвать и вырвать этот язык, что так нахально пихается во внутреннюю часть щеки. Брови альфы несколько раз взлетели вверх, взгляд поплыл и победа заиграла на этом...       На его...красивом...лице...             А у регистратора перед глазами проносятся кадры, как он давно, наверное, в прошлой жизни ещё... Господи, неужели это было так давно..?             Именно здесь, в этом зале, они подписывали документы о браке, выпившие, немного бесшабашные, безумные, влюблённые...       Да он их помнит...       Омега в простых брючках по щиколотку и белом худи, и ту́флях на босу ногу со стоптанными задниками. Альфа в широченных джинсах, изорванных сзади, будто за ним гналась целая свора уличных собак! Огромная футболка, будто с чужого плеча и весьма странные, то ли калоши, то ли так сейчас модно... И джинсовая серая холщёвая куртка с непонятными надписями.       Стрижка хиппи и опять-таки, нахальный взгляд, будто он весь мир завоевал этими своими истрёпаными штанца́ми. И дождь тогда лил, как сумасшедший, будто небо разорвали силы небесные и просвета не намечалось, хотя ещё вчера была солнечная погода и ничто не предвещало ливня.       Все были, как мухи сонные. Посетители сидели, заняв все свободные места в вестибюле. Кто-то кунял, кто-то проклинал, дождь и всех брачующихся заодно, что они решили именно сегодня связать себя священными узами брака.       Ага, прям так и священными, ха-ха!       Словно после росписи на их головах нимб загорится, да? Или точка во лбу появится, но это так, на всякий случай, для снайпера! Все чинно ждали своей очереди. Каждое бракосочетание заканчивалось тихим выдохом и сопровождением, типа,       — Ну и слава тебе Господи...       И заходили новые пары, музыка включалась, всё шло по-новой, работники ЗАГСа смотрели на время и иногда выходили из зала, с разочарованным выражением лица, понимая, что таки да, именно сегодня все собрались скрепить себя священными узами брака.       Дважды ха-ха...                               И вдруг..!       Двери на распашку, едва ли не с ноги! Гогот, смех, визги и две рожи, как двое из ларца, одинаковых с лица! Оба пьяные, нет, не в стельку, конечно, но перегаром пахну́ло хорошо! Потом пришлось проветривать помещение. Придурки ржали, когда регистратор на них смотрел и цикал, и глаза закатывал, пока эти два дебила целовались.       Так не было же позволено ещё, идиоты!       И как только регистратор успел схватить со стола бумаги какие-то, как альфа легко ухватил своего жениха, повалил его на стол и по самые гланды пихал в него свой язык!!       Батюшки святы!!       Стыдобище-то какое!!       По типу — впихнём невпихуемое!!       И кашлял регистратор несчастный и хмыкал, и чтобы ещё такого сделать, только бы этим было, ох, как глубоко, насрать!             — Да вы, что ополоумели совсем, да? — уже и голос он свой срывал и что было под рукой, тем и лупил по спине этого бо́рова, что под себя подмял тоненького омежку. А того и попёрло видимо – стонал так, по-настоящему, что в холле ожидания все притихли и ждали исхода представления!       Не, ну а что??       Где ещё можно глянуть такое, да прям воочию? Или хотя бы послушать...             — Господин Ким, — проныл регистратор охрипшим, от крика, голосом, когда эти двое вдруг одумались после того, как их пропесочили, — Берёте ли Вы в мужья этого, как его... — так и не вспомнив имя альфы, бета махнул рукой и глянул в записи, надевая очки и присматриваясь, — Чон Чонгука берёте в законные мужья?       — Ага! — пьяненько ответил омега и хмыкнул, а потом хрюкнул и получил по жопе от будущего мужа!       — А Вы? — обращается он к альфе и сразу не́мо возмущается, когда у того в голове ни одной здравой мысли, ни одной нормальной эмоции нет! — Чон Чонгук, — акцентирует бета его внимание.       — Шо? — и альфа засмеялся и вжал голову в плечи.       — Шо-шо... Капшо... — едва слышно говорит регистратор, а хотелось бы заорать и бросить всё и уйти домой и вообще! Но работа, долг... — Замуж, говорю, его берёте? Ким Тэхёна, — а сам смотрит, как омежка светится весь, как лампочка стоватная!       Так бы и врезать им подзатыльники, обоим, чтобы мозги на место встали!       — А шо, надо? — гыкнул альфа и сразу получил по жопе ладошкой от омеги, — Та ладно! Беру! Господи... — и так резко схватил хрупкого паренька, сворачивая его в бараний рог, пока тот счастливо пищал.       — Пользуясь своим полномочием и... — начал было бета, но увидел, что его никто не слушает, и продолжил, — Ой, короче! — скривился, будто ему в рот перца насыпали, — Тут и тут распишитесь и валите уже, ради Бога! То́шно уже от вас!       А сам смотрит, как они сияют, ярче звёзд!       А повидал ведь много, за столько лет практики. Но такое впервые видит и ловит себя на мысли, что ему даже нравится эта пара... Парадокс, правда?       Пьяные оба, мокрые волосы, как сосульки, обувь грязная, но глаза... Там вселенная светится, у обоих, причём светится.       — И уйдите вы уже с ковра, товарищи! Вас много, а ковёр один! Уйдите с ковра, ради Бога! — и кому он только говорит.       Эти двое, будто в мире своём находятся, оглохли совсем и никого не видят, только пялятся друг на друга и мизинчиками переплетаются...             Бета обошёл стол и просто вытолкнул их из зала, не надеясь, что в их головах забрезжит разум. И надежда, что его поняли эти двое, иссякает, как капля воды в пустыне, хотя... То́лика ума всё-таки находится, и здоровый альфа хватает на руки омежку, и они вместе выходят на улицу, провожаемые взглядами присутствующих.       А ведь завидки берут!       Ну берут же, да?       Хотелось бы многим вот так, безбашно, по дебильному, но по-особенному... В спину им долго смотрели много пар глаз, пока где-то зазвучал вальс Мендельсона для новых брачующихся, но именно эти двое оставили свой неизгладимый след, и в этих стенах и в этой памяти... И даже фантомный запах их перегара не кажется неприятным...                   ...И какая-то ностальгия сейчас охватывает регистратора.       Он смотрит, как они коряво пишут данные, заполняя пустые квадраты, а у самого́ не укладывается в голове этот диссонанс!       И пусть годы прошли...       Такая тоска пробирается, будто за своих детей ему больно.       — А вот тут...что писать? — прервал размышления беты хорошенький омежка и тычет авторучкой в пустоту, — Вот тут написано... — и он вчитывается в слова, — «Причина расторжения брака»...— и так вопрошающие смотрит на бету, а у самого́ в глазах какой-то океан высыхающий...       Одна только соль на дне и жизни там нет почти...       И правда, а что писать?       «Достало всё»??       Или...       «Пошёл он нахер, козел»!!??       Бета взял лист, развернул к себе и глянул на омегу.       — Если хотите, чтобы развели быстрее, то напишите, что собираетесь создать новую семью, это самое лучшее и разбирательств не будет лишних, — и оба глянули, как альфа быстро зацарапал ручкой, пихая довольно язык за щеку.       ...Ничего бета не сказал, только глянул, как у омежки глазки вдруг покраснели, и он низко опустил голову, прячя взор за густой чёлкой.             — Послушайте... — вроде как-то и само вырвалось, но и не само, а на языке всё крутилось и крутилось, — Может быть, Вам к психологу обратиться? — а сам прям так и почувствовал, как интонация его голоса, кажется, слишком молящей.       Вроде бы и нет причин у него бороться за чей-то брак!       Работа, она и есть работа, только почему-то жаль ему, что эти двое расстаются, не должно быть так... Ну, в смысле? С ними не должно быть! Они, как бы это ему сказать, они будто бы похожи и на ментальном уровне и на каком-то физическом! Будто прислони их лица, а потом отполовинь, а потом соедини их вместе и разницы ведь не будет.             — В смысле?? — в один голос откликнулись эти двое, прям вместе, синхронно подняли головы, ну правда ведь?       Нельзя таких разводить!       Чует его сердце, и бета кладёт руку туда, где глухо оно стучит, оно ведь правда чует — неделимые они какие-то!       — Знаете, — начинает он так, как бы издалека, — Иногда супругам полезно пожить отдельно, чтобы понять простую истину, что они нужны друг другу, — и смотрел на молодых людей, как они, но опять таки же, одинаково на него смотрели, будто зависли оба, но ведь одинаковые же!!       Господи, неужели только он это видит?       После секундного замешательства они будто о́жили и, опять-таки в один голос.       — Что..? Я..?? С ним..? Не-е-е..! — и засмеялись оба, только...       По-разному засмеялись.       Если альфа смеялся как-то сардонически, слишком громко и неправдоподобно, то омега... Он сначала скуксился, сжался, потом его красивые губы дрогнули, будто от боли... Словно он вот-вот и расплачется, это же даже слепой увидит! А потом он, глядя на альфу, кивнул головой и на его лице появилась печальная улыбка, хотя он так честно старался, чтобы она выглядела по-настоящему. Только по-настоящему у него сердечко болело...       — Упаси Господь, чтобы я... с ним..? — на этот раз альфа сам озвучил мысль и украдкой глянул на омегу.       И тень какая-то прошла по его лицу, пока ручка дописывала последние буквы и число... И подпись... И точка... И всё... Протянул лист регистратору, будто не заявление на развод подал, а контрольную работу первый написал.       Омега посмотрел на него, всего-навсего секунду, но так много было в этом взгляде и бета смотрел, как альфа, этот красивый и высокий парень, встал и, не мешкая совсем, вышел из зала, один...       А ведь когда-то он выносил его на руках, а теперь омега остался тут один... Дверь громыхнула и омежка так сильно вздрогнул, потом обнял себя за плечи и закрыл глаза, пряча свою душу за семью замками.       — Тэхён... — взрослый бета заглянул в печальные глаза, — Может...       — До свидания... — прошептал паренёк и встал.       В полной тишине он покидал зал, если бы сзади не подкинули.        — Ёбаныйрот, — и сразу взмах крыльями и, — Дай поцелую... Ричи хороший, — и коготки зацарапали по металлической сетке.       Омежка повернулся и посмотрел на птицу и улыбнулся так, что сердце взрослого беты затрепетало, и он тихонько вышел.             На улице он смотрел на счастливых людей, ну чем не мазохизм?             — А давай отметим наш развод в ресторане? — Тэхён вздрогнул от неожиданности.       И вроде услышал всё, но всё же переспросил.       — В смысле..?       — Ну а почему бы и нет? Как тебе идея? — альфа стои́т ниже его на две ступеньки и смотрит на него снизу вверх и улыбается, и эта улыбка хуже ката́ны режет нежное сердечко...       — Зачем? — отозвался омега, — Для тебя это праздник? — и он усмехнулся, — Поздравления когда будешь принимать? Хочешь прямо сейчас? — и, не ожидая ответа, подошёл ближе, — Ну поздравляю, — и заглянул в глаза ещё своему мужу, а альфа сглотнул слюну.       Омега обошёл его стороной, разглядывая красивое лицо, не задевая ничем, ни даже ветерком от кофты, потом снова замер с улыбкой и сказал, — Ты прям дождаться не можешь, да..? — и отвернулся, а потом тихо сказал, не поворачиваясь к нему, — Не хочу я ничего...       — Тэхён... — и кажется, что слова́ застряли в горле, — Ты куда сейчас? — и вот оно ему надо?       — А оно тебе надо? — будто озвучивая его мысли, ответил омега, — Иди отмечай, есть же повод, — и, не говоря больше ни слова, он быстро пошёл вниз и как-то резко остановился, — А знаешь... А давай! — с каким-то вызовом поднял подбородок, — Отметим день нашего тотального освобождения!             Ещё только вчера он тонул в слезах и не представлял, как сможет переступить порог этого заведения, где обрёл когда-то, как ему казалось, своё счастье. Ещё вчера бы от такого предложения он бы впал в ступор и послал его куда угодно, куда подальше.       Но сейчас какая-то у́даль молодецкая, лихая, пробудилась в нём и море по колено стало и горы вдруг по пояс, да трава не расти!       — А давай! — и засмеявшись, пошёл вниз почти вприпрыжку, догоняя своё сердечко, что кубарем вниз катилось.                         Flashback                         Он смотрел на раскиданные вещи по прихожей и не мог сдвинуться с места, будто его прижала сила какая-то. И называется она просто —обида.       Змеюка такая подколодная, которая опоясывает сердце и давит, и сжимает, будто душу из него хочет выдавить! Как нарыв огромный! Его вроде бы и больно трогать, но после будет легче, так все говорят. Только он не верит сказанному! Болит уже долго, да не тускнеет эта боль, лишь ярче становится.       В гостиной громко заиграл телевизор и Тэхён от неожиданности вздрогнул. По комнате побежали тени и любимое его ночное небо...       — Чё есть поесть? — кричит альфа оттуда, только тишина ему ответила, — Слышь?       Грубовато...       Шаги его. Не скорые, но и не затянутые. Тэхён их не спутает с другими.       — Чё есть поесть? — снова, спросил и, наверное, риторический вопрос был, если и не ожидал ответа и просто мимо прошёл, будто там и не было никого, да?       Грубовато...       На кухне холодильник задрожал бутылками, когда дверца открылась, и тут же захлопнулась.       — А где конфеты? — и выходит с пустой коробкой в руках, — Где?? — и трясёт пустотой вскидывая брови,       — Я съел, — Тэхён тихо отвечает, — А что, нельзя было?       Альфа несколько секунд смотрел на него, потом просто бросил её и коробка звонко шлёпнулась на пол.       — Приятно подавиться, — кинул через плечо и ушел.       Тэхён не понял, когда перед глазами смазалось всё, и он просто осе́л по стене на пол и не мог унять трясущийся подбородок. В голове туманом всё покрылось, в ногах вата откуда-то вдруг взялась, во рту бетон с дёгтем... Его всего болью окутало и этот кокон со временем очерствел и в нём всё меньше и меньше оставалось места для него. Дрожащими руками он взял пиво из холодильника, схватил свою сумочку и вышел на улицу. В беседке мокро было и промозгло и лавочки отсырели и так сильно пахло деревом. В сумочке он нашёл сигареты и долго не мог прикурить.       Да, плохая привычка, знает он...       Зажигалка чиркала снопом искр, а огонь, как на зло, не хотел появляться. Уже несколько глотков отпито, а он все ещё пытается закурить и уже надежда тает и...       — Та блядь!! — и огонь, как заклятие, вспыхивает, освещая небольшое строение бликами и его мокрое, от слёз, лицо.       Где-то вдали громыхнуло и раскаты грома ещё долго рычали по небу. Молнии сверкали то тут, то там. Ветер обороты набирал и уже первые капли дождя грозно падали на крупные листья винограда. Спина замёрзла и уже колом стояла, а внутри всё пылало и клокотало. Продрогнув, кажется, до мозга костей, он вернулся домой и долго стоял в темноте прихожей и не мог заставить себя сделать хоть что-то. В горле ком душил, грудную клетку сжимая. Ноги сами разъехались, и он просто упал, не почувствовав боли. Душа разверзлась, как вулкан выпускает всё, что копилось долго и больно. Его сотрясало и рот разрывался в немых воплях... Сколько он так сидел у двери, он не сказал бы, но уже и рассвет забрежил, когда он встал и его усталость повалила на кровать.       Омега совсем не слышал, когда альфа пришёл. Он не видел, как тот долго сидел у изножья кровати, глядя на мужа, перебирая в мыслях эти три года, день за днём, словно чётки....