Перезагрузка

                              🤍🤍             Тем людям, которые, по той или иной причине, страдают клаустрофобией, лучше было бы избежать этого места. Утрамбованная, словно килька в узкой банке, людская масса прыгала на одном месте, и иногда её качало из стороны в сторону, а потом, будто по начерченному графику, она начинала скакать по-другому, в такт новому биту, поставленному ди-джеем.       Абсолютно никому не мешала ни эта давка, ни эта музыка, перекрикивающая даже мысли. В глазах всё казалось таким одинаковым, смазанным, и со всех сторон окружение было точно таким же, словно они в огромном аквариуме.       Казавшийся бесконечным огромный зал был подсвечен изнутри неоновыми огнями, а вокруг, по периметру, были расставлены светильники-факелы, которые на данном этапе не имели никакой важности, кроме, как эстетики.       Запахи потных тел смешались в воздухе. Тэхён бы хотел заменить поход в такое заведение лёгкой дрёмой в тишине своей квартиры, после теплой ванны и бокала лёгкого вина, но это неточно, но забрать эти долгожданные выходные у своего брата не поднялась рука, да и спорить с ним было бесполезно изначально. Джин видел младшего брата насквозь, и на корню обрубывал попытки слинять незамеченным.       Музыка слух резала, взрываясь в голове снопом искр. Стробоскопы непрестанно двигались в такт битам, меняя траекторию и яркость света. Огромная масса народу прыгала в одном ритме, едва ли не по кругу, образуя такой себе непрерывный ход, будто в каком-то ритуале.       Затерявшись в этой толпе, Тэхён не замечал вокруг себя никого, предаваясь стихии музыки. Встреча с директором и его женихом, оставшаяся позади, стала для него неожиданностью, как уша́т ледяной воды. Тэхён чувствовал себя не в своей тарелке, не зная, как вести себе с господином Мином в неформальной обстановке.       Его глаза, то и дело, натыкались на его омегу, как они, прерываясь, ворковали что-то друг другу, и Тэхён всё чаще ловил себя на мысли, что этот Чимин совсем не такой, каким он себе его представлял.       Вообще-то Тэхён не поклонник таких вот званых вечеринок, не в обиду было бы сказано, но почему бы и не подумано. И это времяпровождение не обещало ему наполниться неким смыслом и приятным общением. Пока они сидели вместе, Тэхён искал, чем отвлечься, выискивая глазами хоть кого-то, на кого можно было бы переключить внимание, но таковых не находилось, и он ловил обрывки фраз двух бывших друзей, в лице Намджуна и Юнги, как они вспоминали прошлые годы и смеялись шуткам, едва услышанным в этом шуме.       Чимин особо не заморачивался, и бо́льшую часть времени втыкал в телефоне, или делал вид, что увлечён чьей-то перепиской, поглядывая на Тэхёна, на свой манер сканируя настроение омеги, как и его самого́. Он бы и поговорил с ним, нет что ли тем для разговоров двух молодых омег, но они как-то не находились, и Чимин скрывал свою неловкость за очередным глотко́м вина.             .... И никто так и не узнал, что произошло между ними, и почему Чимин так внезапно решил прервать эти отношения, хотя всем уже был слышен вальс Мендельсона и звон ко́локола в часовне на берегу моря.       Он какое-то время пытался достучаться до альфы, но Чонгук был, словно, на необитаемом острове, погружён в своих мыслях, как в болотной то́пи. Омега изо всех сил старался изображать из себя счастливого человека, но каждый раз его обдавало холодом, когда Чонгук хватал его за руку совсем не нежно, целуя грубо, невкусно...       Чонгук горько усмехался, когда омега садился к нему на колени, ластился к нему котёнком, но каждый раз Чимин чувствовал, что альфа не с ним, и незримая тень кого-то другого всегда стояла между ними.       Альфа, уже по какой-то привычке, отводил взгляд, оправдывался чрезмерной занятостью, хотя до появления Чимина в его кабинете он сидел на диване с закрытыми глазами.       По ночам омега всё чаще оставался один, в их роскошной спальне, на огромной кровати, подстать только королям, но такой холодной и одинокой... Он подходил к двери, открывал её, и прислушивался, как на первом этаже альфа ходит из стороны в сторону, как зверь в клетке. Он на цыпочках выходил из спальни, чувствуя себя вором, укра́дкой добирался до его кабинета, а потом вжимался в стену, обнаруживая Чонгука на терассе, как тот нервно курил и выпивал, уже неизвестно какой по счёту, бокал виски.       Как ни странно, но омега оставался безразличным, когда альфа разрывал пуговицу на рубашке, освобождая себя от тисков, и наклонялся над ограждением, дыша очень громко и рвано. Потом он падал в кресло, роняя голову на руки, бормоча что-то несвязное, и омега понимал, что его мысли заняты, отнюдь, не им... И как бы не казалась та мысль сумасбродной, и возможно, даже унижающей его, но омежье сердце чувствовало, что альфа разбит, и всему виной тот, кого он сам когда-то и оставил.       Чимин видел, как альфа тосковал, и эта тоска сквозила, она фонила, он, казалось, задыхался от неё. Чонгук возвращался в спальню под утро, и Чимин боролся сам с собой, желая коснуться его кожи, но в паре сантиметрах от альфы его рука замирала, так и не дотронувшись до него. Чонгук ложился спать на самый край кровати, обнимал себя за плечи, сгибая ноги в коленях, сам сгибался, всем своим видом показывая, чтобы его не трогали. И, потеряв контроль, Чимин вскакивал, включал свет, ослепляя и себя и его, и кричал, выясняя отношения,

— Ну скажи уже, в конце-то концов, скажи! — и, перехватив дыхание, заставлял себя не разреветься перед ним,

— Жалеешь ведь, да? — молчание было бы ответом, да и зачем оно, когда тишина вопит свою горькую правду, но гордыня...

— Не молчи, ради Бога! — он кричал, голос срывая, а потом убегал на кухню и залпом выпивал вина, только бы унять себя,

— Ты сам виноват, что оттолкнул его, а теперь и я должен страдать из-за твоей тупости?

      Но как же Чонгук расскажет об этом?! Как скажет, что он до боли влюблён в бывшего мужа? И да, он жалеет... Об этом скажут его глаза – потускневшие, безжизненные, без того прежнего огня в них, без той жизни... Чимин видел, как альфу разрывает отчаяние от их безрассудного и глупого поступка, от их инфантильности, от их молчания. Он бы и сам подтолкнул его на тот самый шаг, такой нужный для них обоих, но что-то всё время мешало, а горечь в глазах Чонгука стала отравлять и Чимина, как страшный вирус.       Омега срывался в ночь, покидал квартиру, закрывая за собой дверь, роняя ключи, ненароком ли? Его ра́нило такое поведение альфы, но бороться против течения сил не было. Не было, в принципе, и желания. Он долго сидел под навесом, дрожал от холода и слёз, которые всё-таки потекли, наперекор желанию не реветь перед ним. Чонгук выходил за ним, понимая, что палку он-таки перегнул, и уводил омегу обратно, мысленно прося прощения, но только мысленно.       С тяжёлыми мыслями Чимин кое-как засыпал, сам себя убаюкивал, успокаивал, как мог. А утром, за завтраком, они возвращались в прежний режим, словно ничего не происходило между ними.       Потом Чонгук чувствовал себя виноватым, и, как подобает, примирялся с ним, по-альфьи, грубо и топо́рно, дарил цацки всякие, цветы, рестораны... Интим стал походить на рутину, когда не хочется, но для галочки нужно.       Всё милашество омеги сходило на нет, и Чонгук стал это замечать, но даже если Чимин и выглядел милашкой с кукольным личиком, и лёгким нравом, но он же всё чувствовал, что они расходятся. Во всём причём.       Чимин мог по полочкам разложить эту его мнимую усталость, чувствовал его «вечную занятость», уже неприкрытую ничем, и раздражительность, необьяснимую, но такую прозрачную. Омега по привычке, пусть и глупой, но притворялся счастливым, хотя сам был на грани. Он щебетал часто, порою невпопад, и этим бесил альфу. Его настроение менялось, когда омега замечал, что его уже давно никто не слушает, и Чимин всё чаще думал о расставании. А если омега, хотя бы однажды, даже вскользь, подумал о расставании, то он уже мысленно расстался с ним, и неважно, сколько времени это займёт, чтобы претворить желаемое в действительное. Но это случится, рано или поздно.       В Чимине зудила боль, когда Чонгук всё чаще игнорировал его, лишая нежное сердечко покоя. Омега видел, как Чонгук часто зависал в телефоне, а стоило только ему появиться, как альфа выключал телефон, переворачивая его экраном вниз, а Чимин опять внутренне усмехался, когда Чонгук нарочи́то громко прокашливался, и так наигранно искал для себя работу, стараясь избежать острого взгляда.       В последнее время Чимин ловил альфу, как тот всё чаще замирал и смотрел в одну точку, пока Чимин уже переставал его рассматривать, но альфа и этого не замечал, предпочитая уединиться где-нибудь, только бы его, на короткое время, оставили в покое.       Последней каплей стал тот обед, у его родителей, на их годовщину. Омега ведь заметил, как быстро его папочка менял приборы на столе, заменяя их на чистые, а в комнате витал запах мармеладных конфет, только их не было на столе. И как ему было тяжело сосредоточиться на щебетании его папы, пока Чонгук выбежал на лестничную клетку, покурить, якобы... Чимин тогда едва смог сдержаться, только бы не раскиснуть перед его родителями, которые и сами были, как два сто́га се́на, пылавшие ярким пламенем.       Потом Чонгук, сидя за столом, улыбался ему через силу, даже сам пытался шутить, только его губы и глаза говорили о другом... Искусанные, опухшие от поцелуев, и Чонгук часто их облизывал, словно напоминая себе чужой вкус, а глаза... В них было пламя, бушующее, неудержимое, которое он давно уже не видел...       Шутки отца, так отчаянно пытавшего спасти неудачный вечер, выходили глупыми, но отец, как группа поддержки единственного сына, говорил без умолку, только бы снять со всех напряжение.       А Чимин задыхался от обиды... Вот так, и кто бы поверил? Вечный двигатель и батарейка, улыбка до ушей и глазки-полумесяцы, а в душе гадко и противно... И только дома, перед зеркалом, стоя в ванной комнате, он мог сказать самому себе, что он несчастлив с ним... Очень...       А потом и та неожиданная встреча. А может быть так нужно было? Омежка тогда долго и тщательно воспроизводил в мыслях тот голос, особенный такой, мурчательный голос мужчины, его бормотания, его тембр, от которого, на затылке, бессовестные мурашки наводили полный хаос. И ему хватило трёх минут, чтобы понять, что это то самое... То самое чувство, то самое ощущение. Взгляд, вдох, голос... И внутри всё затрепетало, набирая обороты. Словно Юнги наполнил его душу чем-то недостающим, как особый пазл.       Родители омеги не стали выпытывать у сына, почему Чонгук стал реже к ним наведываться, а потом и вовсе перестал приходить, а сын стал вести себя более, чем загадочно, отзваниваясь папе, желая тому спокойной ночи, едва ли не каждый день. Старший омега хлопал глазами, глядя на мужа, как тот пожимал плечами, мол, он тоже не в курсе, но чёрт побери, эти изменения в поведении сына очень даже на руку родителям, но всё же как-то странно.       ...Выплыв из своих мыслей, чувствуя, как сердечко грохочет наравне с громкой музыкой, омежка взял руку Юнги и прижал его ладонь к своему бедру, чтобы альфа мог почувствовать тепло его кожи, и долго смотрел ему в глаза, пока сам Юнги удивлённо вскидывал брови, ласково поглаживая тыльной стороной руки ножку Чимина. И омежка именно сейчас вспомнил, как шутил его отец, глядя на папочку, как тот порхает по кухне, готовя завтрак своей семье, и так, ненароком прячась за газетой, справшивал сынишку, ещё такого юного и наивного.

      — Как называется то состояние, когда ты летишь, и тебе хорошо, и всё в этой жизни по кайфу? — отец выжидал ответ, а папочка замирал, когда омежка застывал в ступоре, и так тихонечко, будто прощупывая почву, отвечал.

      — Галлюцинация? — и в лёгком недоумении смотрел, как папочка заливается смехом, а отец просто поглощает всеми фибрами своего супруга,

— Или... Нет? — не понимал омежка, но почему-то ему понравилось это, когда папочка смеялся, а отец смотрел на него влюблёнными глазами...

      Вот это и есть то состояние, которое он хотел почувствовать, а теперь и сам испытывал, сидя рядом со своим мужчиной.       — Ты у меня самый лучший, — проговаривал он едва слышно, но альфа понимал это по губам, — Ты веришь мне? — в больших глазах омеги Юнги мог с лёгкостью прочитать волнение, сплетённое с нежностью, — И никогда не сомневайся во мне, слышишь? — альфа слышал и слушал и чувствовал, как маленькие пальчики перебирают по линиям судьбы, оставаясь там навсегда...             Молчание за их столиком затягивалось, и отчего-то чувствовалось, что эта встреча была немного не в то время и не в том месте. Но все так старательно выжимали из себя хорошее настроение, даже если оно было слегонца дерьмовеньким. Именно сейчас можно было сказать, что все хотели как лучше, но наверное, лучше бы не хотелось.       Тэхён чувствовал себя, как на эмоциональных качелях, только по ходу он уже накатался, но они всё же не останавливаются. Ему казалось, что его штормит, как тот маленький кораблик, пущеный его рукой сразу же после их бракосочетания, который плывёт по течению, наперекор страшной грозе, пока волны бесятся, намереваясь потопить хрупкое судно. Со стороны омега кажется ветреным, слабым, а в душе непонятная тревога и ком в горле. И так бы и закричал он, возводя руки к небу...

Унесите меня отсюда, пожалуйста!!

Хоть куда-нибудь, хоть в пучину, да и Бог с ней... пусть заберёт к себе!

      А в ответ лишь музыка набатом бьёт и никто его не слышит... Ну они ж на дискотеке, конечно. Только вот пойти и оторваться на танцполе как-то было не с руки. Всё же между омегами был незримый барьер, и Тэхён, извинившись, побрёл в омежью комнату, и уже оттуда влился в общую танцующую массу, не возвращаясь за столик, избегая неуютного молчания. Он, будто щитом, прикрывался музыкой, только бы отпустить себя, только бы не думать ни о чём.       Волосы давно вспотели, рубашка взмокла, а внутри разгорались непонятные сексуальные ощущения, словно его горячим па́ром обдало́. Его бросало то в жар, то в холод, когда он ловил на себе весьма неоднозначные взгляды альф. Они, словно щупальца, ползали по нему, и Тэхён ощущал, когда кто-то, якобы совершенно случайно, касался к нему.       И он смеялся...       И от своего же смеха топился, хотя внутри всё грозилось лопнуть и растечься. Внутренний голос, как душнила, только и повторял, мол,       «О, мой бог, держи себя в руках!»       А Тэхён и держал себя, как мог, прижимая чужие руки на своей талии, чтобы не снесло окончательно. И ловил едва укоризненный взгляд старшего брата, когда Джин смотрел на него с любопытством, и уголки его губ подрагивали, словно омега едва мог сдержать улыбку, но всё же был на чеку́.       Тэхёна уносило куда-то, когда он ближе прижимался к чужому телу, танцевал с незнакомцем, более, чем недвусмысленно, а потом внезапно ловил удивлённый взгляд этого маленького омеги, как тот шептал что-то директору на ушко, а Юнги закатывал глаза на это замечание, и ласково хлопал омежку по попе, мол, не твоё дело...       Но Тэхён ведь взрослый мальчик, правда?       И принимать чьи-то возражения, пусть даже и неозвученные, он не собирался. Беспокоило ли его это? Бог свидетель, что Тэхён не мог выбросить эти, тяготящие его, мысли из головы, но он старался, изо всех сил причём! И те несколько щекотливых мгновений, произошедших с ним за последнее время, он просто выкинет из головы, пусть и на время, но он ни за что не позволит, чтобы это испортило ему вечер, хотя хорошим он едва мог остаться.       Ощущая, как наглеют чужие руки, Тэхён филигранно вытек из чужих объятий, отбегая к стойке бара, заливаясь пуншем с кокосовым ромом. И он не сразу сообразил, для кого был второй бокал, как выпил махом и его.       — А вот и ты, — Тэхён услышал за спиной незнакомый голос и обернулся, глядя на какого-то альфу, как тот облизывался, рассматривая сбежавшего от него омегу, — А я думаю, куда ты сбежал от меня, — Тэхён едва смог сдержаться, только бы не изобразить на лице полный восторг, с высунутым языком и махающим хвостиком, и почему-то его обдало ощущение дежавю – что ни кавалер, так прям лотерея!       Словно ему судьба преподаёт урок за уроком, а ему и выть охота! И пожелать всем счастья! Исходящим, мимо проходящим, косо смотрящим...       — Я пришёл к тебе из сказки, — играючи бровями выдал тот поразительную теорию, ну прям сказочник, весь такой любвеобильный, и добавил, — Из самой доброй сказки, — и уже улыбки в ход пошли, прям одна краше другой.       — Чё, выгнали, что ли? — охладил его пыл Тэхён, рассматривая такой себе вариант местного усластителя одиноких сердец.       — Ну почему сразу выгнали? Сам ушёл, — воспротивился тот, но потом, видать, смекнул, что над ним омега рофлит, и сразу пожурил его пальцем, улыбаясь са́мой, по его мнению, очаровательной улыбкой.       Альфа просто пожирал глазами омегу, уже предвкушая, что, может быть-таки, и произойдёт их сказка на яву́, и они безумно влюбятся, будто зельем магическим опоённые. И уже после некоторых треволнений и головокружений поймут, что они жить не могут друг без друга, и таких, как он, мачо, с дыркой на трусах, (ну это же никому невдомёк), такой милый и глупенький омежка ещё не встречал! И с превеликой радостью он будет с удовольствием жарить ему котлеты, пока сам альфа будет протирать на диване штаны, жопой углубляя яму в диване, делая такой себе кратер для пердежа, иногда теребонькая свою мужскую и сморщеную писеньку.       — Не кажется ли Вам, милое создание, — мужик подвинул стул и умостился на нём неприлично рядом, — Что Вы только что встретили человека, посланного Вам само́й судьбой? — начало было поэтично, ну прям Онегин корейского разлива!       Тэхён какое-то время рассматривал этого романтика с большой дороги, а потом выдал перл, подстать ему.       — А что если, человек, посланный мне судьбой, уже давным-давно по́слан мною нахуй? — несколько секунд между ними не было ни намёка на романтику, а потом альфа расхохотался, демонстрируя некрасивые зубы.       — Ах ты, крошка, прям хоть куда! — (ага, и туда его и сюда), а тот уже и расслабился такой, типа, цыпа какая к нему на крючок попалась, и так вальяжно огляделся, мол, завидуйте мне, олухи, и, осмелев, положил руку на талию омеги, — У меня складывается впечатление, что мы... — и он не успевает договорить.       — А у меня, кроме впечатлений, вообще ничего не складывается, — Тэхён пожал плечами, убирая руку нахала со своей талии, от сердца надеясь, что его оставят в покое, но видать, не судьба.       И почему к нему липнут вот такие вот индивидуумы??       — Ты знаешь... — прям бронебойный какой-то мужик попался, неугомонный, искрящийся своим остроумным языком, как бенгальский огонь, — Я был таким дураком в молодости, но сейчас... — и альфа закатил глаза, громко цыкая при этом, акцентируя внимание к разговору о себе, прекрасном, но опять осёкся о надменный взгляд омеги, теряя часть прыти на каких-то пару секунд.       — Так ты и сейчас молодо выглядишь, — Тэхён легко перенял его тактику диалога, опуская его в лоток мордой, как нашкодившего ослика, а сам уже срывал свой внутренний голос, — Знаешь, — он уже и не собирался щадить этого прилипалу, — Наигранное сладкоречие хуже блядства, — Тэхён бы не растерялся, выдавая одну колкость за другой, ощущая, как его оккупирует, если не паническая атака, то какая-то непонятная агрессия, — И вообще, я думаю, что мы ведём себя асоциально, — резко прервал Тэхён поток мыслей альфы, снова остужая его, когда тот уже открыл было рот, пытаясь вставить хоть одно слово, — Сложно общаться с людьми, которых не знаешь, но ещё сложнее понимать человека, которого знаешь несколько лет, — и альфа удивлённо вскинул брови, но потом так резко расслабился, опираясь на стойку бара, окидывая взором паренька, типа, фух, ну ты и шутник!       — К тебе или ко мне? — вот так прям сходу и предложил, но немного напрягся, когда омежка захлопал ресницами, — Ну нам же нужно как-то познакомиться, — пояснил он свою настойчивость, — Вот ты мне, например, очень даже нравишься, — и не забыл при этом закрепить слова действиями, оглядывая омегу, так на всякий случай, не пропустил ли он чего-нибудь, — А я? — мужик вскинул бровями несколько раз, выпячивая губы для поцелуя, а Тэхён брезгливо отодвинулся от него, — Ну же, я жду-у-у, — игриво так протянул он, пока Тэхён рассматривал волоски, торчащие из ноздрей альфы, — Я очень азартный человек, — кинул тот ещё одну наживку, — И я всегда на шаг впереди всех конкурентов!       — Чего-то не хочется мне с другими соревноваться, — как есть, так и ответил омега, отворачиваясь от мужчины, всем своим видом показывая, что он совсем не заинтересован в дальнейшем общении, помешивая трубочкой свой коктейль, но потом резко обернулся к нему, — Ты если захочешь поговорить, то могу предложить зятя – он вообще-то, психолог, — так между прочим говорит Тэхён, и, хватая язычком трубочку, смотрит на альфу, пока у того рот открывается, и глаза хлопают, глядя на этот прилюдный и интимный жест омеги, — Он блестящий мозгоправ, если что... — и он повернулся к танцполу, быстро находя взглядом брата и Намджуна, как они стояли, слипшись, со счастливыми лицами; Тэхён махнул им рукой и снова повернулся к назойливому кавалеру, рассматривая его ступор.       — Прошу прощения..? — альфа, по-видимому, никак не мог вкинуть в его слова, сглатывая слюну, переключаясь с омежьих губ на глаза, — Чего..? — а сам осёкся, когда омега глянул на него косо, а потом показал на свой пустой стакан, намекая на новое угощение, — Это так вку-у-усно... — протянул Тэхён, облизывая губы, явно издеваясь над несчастным человеком, — Это так кре-е-епко... — и он так показательно глянул на новый коктейль, — С ним так легко потерять бдительность и перебрать лишнего, — Тэхён уже открыто забавлялся с, едва ли, не потёкшего альфы, и это заметил и бармен, как тот уже строил воздушные замки на счёт этого горячего омежки.       — Чё..? — смог едва выдавить из себя мужик, вытирая слюну, уже напрочь забывая того омегу, с которым пришёл на эту вечеринку под ручку.       — Устал я что-то, — выдохнул жеманно Тэхён, глядя на неказистого мужичонку, возомнившего из себя Казанову, — Вчера лёг около двух и не выспался ужасно... — и уже смотрит, как тот так участливо кивает головой, мол, спатоньки нужно ложиться вовремя, — Сегодня, наверное, лягу около одного, а то два мужика для меня, как-то, многовато... — и омега не подал виду, когда бармен прыснул от смеха, а этому ещё не дошло.       — Чё..? — и он, по-видимому, долго ещё будет на этой стадии чёкания.       — Чё-чё!? Ничё! Иди отсюда! — выпалил Тэхён, уже по-честному уставая от этого омежьего угодника, когда тот открыл было рот, — Ой, не важно, — Тэхён махнул рукой и отвернулся от него, всем своим видом показывая, что ему надоело.       — Чё это было? — только сейчас альфа понял, что над ним откровенно издеваются, и, плюнув куда-то в пол, ушёл, не применув буркнуть что-то невнятное, и явно, что-то оскорбительное.       Тэхён изо всех сил старался не думать ни о чём, выпивая коктейль залпом, сразу запрашивая очередную порцию, пресекая укоризненный взгляд бармена о количестве выпитого алкоголя.       — Я слишком взрослый, чтобы мне указывали, сколько мне можно пить, — да, это звучало грубее, чем хотелось, но бармен, пожав плечами, не стал спорить, выполняя свою работу.       Тэхён беспомощными глазами смотрел на толпу, пока внутри нагнеталось что-то, как пружина. Всё стало действовать на нервы, и в этом он мог винить только себя, ну и эта сутолока, если уж совсем на чистоту. Алкоголь в голове свои причуды творил, пока его пальчики порхали по высокому бокалу, ощущая гладкость стекла.       И почему он снова вспомнил их свадьбу? Как наказание, да? Хотя это и свадьбой не назовёшь, так, два придурка, подписавшие ничего не значащие бумаги. Ему хотелось бы рассмеяться, но вместо этого на глаза легла пелена из слёз. Рука сама полезла в карман и он нащупал гладкий экран. Поелозив по нему пальцем, Тэхён сощурился, когда яркий свет ослепил его, а потом он зашёл в kakao-talk, и долго присматривался к списку своих контактов, отыскивая в самом конце его имя.       Да, наказание!       По телу жаром полосонуло, когда он нажал на контакт, а в носу стало неприятно, и омега шмыгнул носом, листая их переписку.       И ничего такого не было, что могло бы заставить его сейчас улыбнуться, но пальцы всё листали и листали, словно в какой-то экзекуции, глаза натыкались на короткие содержания, пока в его сердечке полыхала обида... Его обдало сквозняком, и кому-то это, возможно, и было облегчением, а Тэхён вздрогнул, как от колючего ветра.       Их переписки...       Его поэмы, сдобренные смайликами и многоточиями, потом восклицательными знаками, и снова поэмы... Тэхён писал ему много, писал красиво, зачем-то соблюдал знаки препинания, перечитывая их по многу раз, даже пересчитывая смайлики, обязательно, чтобы не было чётным их количество.       И Чонгук...       Пару слов, а кое-где и без ответов. А потом опять поэмы, поэмы...       Чонгук всегда был занят для него, или просто не отвечал, как он уже говорил, что,

«Это всё глупости, эти омежьи переписки».

      Сердце кольнуло, а в жилах кровь замерла, когда Тэхён вспоминал их недавние встречи, и снова палец остановился над выбором «Удалить»...       Ну разве это сложно??       Удалить из списка, а потом из мыслей, а потом и номер забыть, если получится. И как жаль ему стало, что нет в его сердце такой особенной кнопки «Удалить».       Тэхён прокручивал его слова на бесконечном повторе, как утопающий, цепляющийся за последнюю соломинку. Он повернул голову, глядя на бушующую толпу, на их улыбки, на их мокрые волосы, на их счастье, если оно было таковым. И возвращаться туда уже не хотелось и идти куда-то тоже. Он чувствовал, как внутри пружина расходится, грозясь перерасти в нечто, с чем Тэхён не сможет справиться в одиночку.       «Эх, сейчас бы пустырника выпить...», — промчалась сумасшедшая мысль, а потом за ней, в догонку, и продолжение, — А с этими альфами, чтобы остаться спокойным, пустырник жрать нужно, прям с грядки, да с корнями, чтобы наверняка!»       Он поискал глазами брата, уловив его в толпе танцующих, и, машинально схватив со стойки чужой стакан с напитком, пошёл к выходу, на свежий воздух. Ощущение чего-то грядущего его не покидало. Словно он чего-то ждал, боялся этого, до помутнения рассудка, но ждал! Отчаянно ждал, где-то даже молился, заглядывая в чёрное небо, не в силах разглядеть ни одной звезды.       Он так тщетно пытался сдержаться, но тяжёлый вздох, а потом и всхлип, покинули его горло, сдавливая всё невидимым обручем. Он понимал, что выходит за рамки, установленные им же, границ — ещё совсем недавно он смеялся и не верил никому, а точнее себе, что он сильный духом человек, а оказалось...       Их случайные встречи, или неслучайные, оказались для него слишком болезненными. Слишком соблазнительными, и всё чаще он ловил себя на мысли, что их отношения, такие изорванные, такие потрёпанные, такие изуродованные, возвращаются... или?       Он сделал ещё несколько шагов дальше от здания, утопая в своей глухоте, переставая, слышать всё происходящее вокруг него. Кровь пульсировала в висках, горло пережимало сильнее, он касался рукой лица, ощущая дорожки слёз.       Внутри него всё протестовало.       Тэхён думал, что он смог излечиться от Чонгука, но, как оказалось, он просто отвлёкся на мгновение, пропадая в ту же самую про́пасть. Словно в нём были два человека, один из которых умел летать, и имел силы покинуть эту про́пасть, а второй... Второй хотел бы там и остаться, и помнить те моменты, останавливая время, принимая на себя новые раны, и моля прощения себя за измену перед собой...       Горечь обожгла его горло, добавляя градусы, и он посмотрел на стакан с янтарной жидкостью, едва припоминая, откуда она взялась. Тэхён чувствовал, как накаляется изнутри, как не может противиться желанию позвонить ему, и спросить...       А что спросить?       Да ничего, собственно, просто так, только бы он трубку по́днял, а там уже и видно будет. Тэхён поставил стакан на скамью и обнял себя, скользя по плечам и шее, потом спускал ладони на талию, потом и ниже, и жар проникал в самый центр его тела.       Господи, как же он соскучился...       Сумасшедшая мысль молнией сверкнула, опаляя его всего, и, крепко зажмурившись, Тэхён сжался, сцепляя руки по бокам, кусая губы, предотвращая любые попытки сделать глупость, играя в прятки со своей совестью. А сердечко так и трепещет и просится позвонить бывшему мужу, и прокричать в трубку, что у него всё в порядке!       Да!!       Вот так просто крикнуть, что у него всё хорошо, и ему никто не нужен, а особенно он! Слышал, да??       Ты не нужен мне!       И громко бы рассмеяться, чтобы на том конце провода было, леденящее душу, молчание.       Тэхён неосознанно ловил взглядом парочки по периметру, как они фоткались, добавляя их в сторис, используя фильтры, как самые лучшие сказки для фолловеров. Он хотел было пойти обратно, но от неожиданности пригнулся, когда прогремел гром, и засверкала молния, расходясь нитями по небосводу. Жуткая картина сначала напугала всех, кто был на улице, приводя людей в полный восторг, но никто так и не покинул это место, выжидая, когда грохнет по-новому.       Первые капли сорвались резко, с шумом падая на землю. Тэхён не сдвинулся с места, ощущая, как рой мурашек атаковал его. Он закрыл глаза, когда на него обрушился поток ветра, ероша волосы, забираясь под тонкую одежду, остужая пыл его потаённых желаний, которые рвались из него, терзали его, блокируя здравый смысл.       И снова вспышка!              В какую-то секунду Тэхён опомнился, когда дождь зашумел по листве, и омежки запищали, скрываясь под навесами. И только он остался там стоять, рвано дыша, хватая воздух, ощущая жуткий диссонанс в своём теле.       Его прошило горячительной волной, когда он допил остатки алкоголя, подкрепляя, и без того, своё шаткое и пьяное состояние. Его снова обдало холодом, и Тэхён обнял себя, оглядываясь – почти пустая площадка, покинутая людьми, и только он один стоял и смотрел в небо, как оттуда, на него, падали крупные капли дождя. Как заворожённый он смотрел туда и жмурился, смаргивая воду, но не мог оторваться от созерцания.       Дождь шёл будто из ниоткуда, из какой-то далёкой черноты, и очень скоро Тэхён почувствовал, как намокли его волосы, а по лицу стекала вода. Он хватал её ртом, ощущая непонятный вкус, наполненный каким-то ароматом, и внезапно его перетрусило от холода, а внутри прожгло непонятное чувство ревности.       Колючее и ядовитое, как шипы крапивы.       И почему он опять вспомнил свои бессонные ночи, сгорая от тоски и ревности, проклиная того, кто так легко украл его покой. Мысли скользили по нём, он не мог ухватиться ни за одну из них, изнывая от внутренней боли. И сколько раз омега повторял себе, что он может встречаться с кем угодно, ему же на всё наплевать, правильно?? И спать он может, с кем угодно! Но...       Сколько бы он не уверял себя, заглушая вопли разума, он смертельно обжигался о свои же мысли, представляя его с другими, ощущая, как внутри всё сжимается и печёт от боли... И эта боль, словно острое лезвие, полосовала его, распаляя обиду, причиняя невыносимые страдания. Он не мог унять эту агоню, лёжа в холодной постели, закрывал глаза, понимал, что истерика его накрывает, и, сжимая в руках подушку, рыдал, не обращая внимания, как в висках грохочет пульс, и по телу разносится дрожь, предавая несчастное тело очередной бессонной ночи.       И вспоминал и вспоминал...       Вспоминал, как он любил его, как он ждал его, как грезил им... Как они, мокрые, липкие и счастливые, лежали обнявшись, по́долгу смотрели в глаза и тонули... А его сердечко от боли разрывалось и душа наполнялась горечью...       — Люби меня!! Я приказываю тебе!! — без сил он закричал в это чёрное небо, облитое слезами, что лились на него сверху, — Люби меня, ты слышишь?! — прохрипел он туда же, а потом, не выдержав боли, схватился за живот, ощущая, как его топят горячие слёзы.       — Люблю... — фантомом в воздухе пронеслось, уносясь в потоки воды и ветра, и Тэхён бы всё о́тдал, только бы услышать эти слова ещё раз...       Стук двери автомобиля с парковки отрезвил его от тяжёлых мыслей, и Тэхён, зачесав мокрые волосы назад, медленно пошёл ко входу, но... Он застопорился на месте, глядя перед собой через призму дождя. Грудь словно горячим прутом прожгло, оставляя отверстие в нём, и жар телом прошёлся, словно электричество, и в этот самый момент сверкнула молния и гром загремел, набирая силу.       Его руки, и без того мокрые, похолодели ещё сильнее, а на глазах появилась горячая пелена слёз, так сильно диссонирующая с каплями холодного дождя. Омеге казалось, что это просто приступ, чего угодно приступ, но это же не по-настоящему...       Он завертел головой, стараясь отогнать от себя это видение, обвиняя во всём алкоголь. Тэхён плотно зажмурился, стараясь остаться на плаву́ сознания, и закусил губу, боясь в этой глуши проронить звук. Несколько секунд прошло, как он смог открыть глаза, чтобы в следующий момент врезаться в него со всего размаху своим горящим взглядом.       Мокрый, растерянный, сникший, и взор его, молящий...       Сколько времени они так стояли, молча? А дождь всё лил и лил, и чувство дежавю не отпускало омегу. Как в то утро, когда он едва не предался с ним греху...       Его охватило ознобом и зубы зацокотели, и Тэхёну показалось, что этот звук повсюду. Он жадно хватал воздух, или же у него ничего не получалось, он не понимал, но грудная клетка дрожала, словно внутри оказался какой-то вакуум.       На какое-то мгновение Чонгук опустил голову, перехватывая дыхание, а потом и сам повторил тот же жест, что и Тэхён, закидывая мокрые волосы назад.       В этот момент они оба услышали новый гром, пронзающий небо, отрезая их от остальных звуков. Они так и стояли в этой зыбкой тишине, нарушаемая шумом дождя, слушая фантомное сердцебиение друг друга, а вокруг них непогода набирала обороты.       — Чонгук..? Ты..?       Тэхён не нашёлся, что сказать ещё, смаргивая воду, да и что он мог сказать онемевшими губами, и в этот момент Чонгук сделал один шаг к нему.       И всего лишь некоторое время назад Тэхён готов был высказаться ему, нагрубить, да что угодно, кричать на него, смеясь ему в лицо, довольствуясь его растерянностью. Но сейчас... Сейчас он был и сам растерян и совершенно не понимал, что ему делать. Что с ним такое творится, что с ними такое случилось?       Тэхён запутался, как и альфа, который был уже от него в паре метрах, но близко так и не решился подойти и взглянуть в глаза. Они оба, как подростки, стояли в этой нерешительности, тонули в этой неловкости и волнении, не в силах подобрать нужные слова.       Да разве нужны они сейчас?       Тэхён мог бы поклясться в эту самую минуту, что они такие дураки... Что все их выходки – это глупости, это пустяки и нелепости. Он видел его перед собой, как наваждение, как мираж, и боялся сделать шаг навстречу, опять и снова списывая всё на алкоголь. А вдруг он сейчас протянет к нему руку, в надежде коснуться его, и рука пройдёт сквозь него? Фантомный страх обуял его и Тэхён со всей силы сжал зубы и смотрел...       С чёрных волос вода капала, пока спина была немного сгорблена, а сам Чонгук мялся на одном месте. И Тэхён сейчас подумал о том, когда родители разрезают фантомную пу́таницу, чтобы ребёнок смог сделать первый в жизни шаг. Ему казалось, что сто́ит только разрезать между ними эту пу́таницу, и все проблемы решатся сами собой.       Нужно просто решиться, это же так легко!       Сложные и непонятные ощущения сковали их тела, словно они были под какими-то веществами. Дышать становилось тяжелее, а может быть это просто дождь усиливался? Тэхён смотрел, как Чонгук кусает губы, как тёмная тень по его лицу проходит, как он руку поднимает, а потом и голову опускает...       И он бы в этот момент бросил всё!       Все их сомнения, всю их нелюбовь, или же сумасшедшую любовь, бросился бы к нему, схватил бы его первым, пряча от холода, как родитель прячет своего ребёнка от стужи, и прижал бы к сердцу, принимая на себя всю его боль и обиду! И пусть только у него болит, пусть! Он же сильный омега, он всё выдержит! Только бы не видеть, как Чонгук, этот взрослый альфа, с глазами, как у ребёнка, прячет этот самый взор, только бы не показать свою слабость перед ним.       Но Тэхён не побежал к нему, не бросился, не обнял...       Он просто стоял и смотрел, не ощущая, как одежда почти вымокла, чувствуя на себе его взгляд. Из его груди вдох вырвался, а потом и всхлип, а потом...       — Я люблю тебя...       Словно разряд молнии над ним зажёгся, но небо оставалось прежним, чёрным, испускающим тонны воды. Тэхён поднял взор, замечая в чёрных глазах тоску. Да, это была именно тоска, колючая и гремучая тоска, с которой Тэхён уже и породнился. И так хотелось ответить ему, горячо прошептав в самые губы,       — Я люблю тебя... — а потом добавить, — Я так сильно по тебе скучаю... — и, как контрольный, — Я умираю без тебя...       Но он закрыл глаза, ибо горячие слёзы потекли по лицу, обжигая солью мокрое лицо. Сердце в груди колотилось, как бешеное, и совсем не получалось успокоиться. Его руки сами обнимали себя, и его тело покрывалось липкими мурашками. Он хотел что-то сказать, уже и собрался с духом, рот уже открыл...       — Прости меня...       Эти простые два слова... Два слова, но Тэхён встрепенулся от них, как испуганная птица от выстрела. Он вскинул взгляд на альфу, замечая, как его глаза блестят особым светом, как Чонгук жадно смотрел на омегу, сглатывая слюну. И Тэхён шумно выдохнул, и сам удивился, что какое-то время он не дышал.       Он бы и унял свою дрожь, он бы ушёл, он бы сделал вид, что всё хорошо, пустяки... Прошёл бы мимо него, скрываясь за массивной дверью, но он продолжал стоять и смотреть в эти глаза, по которым так безбожно скучал.       Чонгук сделал ещё шаг ему навстречу, и Тэхён напрягся, опустив взгляд, жадно хватая воздух. Он теребил концы своей рубашки, понимая, насколько одежда намокла, и в этот момент его тело обняли сильные руки.       И душа, как ненормальная, завопила, ещё немного, и он закричал бы, просто выпуская из себя крик, граничащий с безумством, и пусть его услышат! Ему так всё равно...       — Я пришёл сказать, что я... — и Тэхён поднял на него взгляд, утопая в этом космосе, в котором отражались и фонари, и капли дождя, и он сам.       — Не нужно...       «Ну почему же не нужно??» — тут же завопило сознание, но Тэхён не слушал его, пальцами касаясь мокрой футболки.       А потом он поднял руки, обнимая самое красивое лицо, и в этот момент Чонгук прикрыл глаза, слепляя мокрые ресницы, опаляя омежье лицо потоками своего дыхания. И так хотелось у него спросить, из-за чего же они ссорились, будто дети ма́лые? Ведь все их проблемы и не проблемы вовсе!? И он обязательно скажет ему об этом, обязательно! И рот его открылся, чтобы сказать первые слова, такие тяжёлые слова, такие нужные, для них нужные...       И Тэхён поплыл, не замечая вокруг себя ничего, когда большая рука легла на шею, и он встрепенулся весь, когда по его холодным губам прошёлся горячий язык, а потом требовательные губы вовлекли его в жадный поцелуй.       Он вжался в тело альфы, ощущая, как сильные руки спустились на его спину, а потом и на талию, а потом обратно. Тэхён почувствовал, как Чонгук вздрогнул, как из него вырвался хрип, обдавая слух Тэхёна трепетом.       Они словно вернулись в то время, когда целовались, там, под дождём, и было им так необычно целоваться, ибо губы жаром обдавали, а холодный дождь бил по лицу...       Тогда они были влюблены, счастливы, взбалмошны.       Тэхён сильнее прижимался к мужчине, слушая музыку их губ, их дыханий, ощущая, как внутри альфы грохочет сердце. Чонгук обнимал его так сильно, но так бережно, скользя руками то вверх то вниз. Омега окунался в его запахе, растворялся, отдавался ему, отвечая на поцелуй, давая ему понять, что бы это, наконец-то, случилось... И всё, что он так долго прятал в себе, хранил, не делился ни с кем, вырвалось наружу, ру́ша все барьеры.       И снова гром над ними прогремел, когда Чонгук, подхватив Тэхёна, понёс его к парковке, к своей машине. Тэхён не смотрел, как альфа включал печку, но его обдало потоком горячего воздуха. Он не понимал, когда на его голову опустилось полотенце, а потом...       Сильные руки коснулись рубашки, и Тэхён замер, испуганно глядя на альфу, как тот и сам оторопел, что его опять понесло к опасному обрыву. Какое-то время они смотрели друг на друга, Тэхён терялся в этом взгляде, казавшись таким маленьким и испуганным, а потом... Опалила горечь потери тактильного контакта, когда Чонгук, выйдя из машины, под дождь, пересел на переднее сиденье. Он потянул на себя коробку передач, прохрипев,       — Я отвезу тебя домой... — после короткого и неприятного молчания он добавил, — Я не хочу, чтобы ты простудился... — и долго и внимательно смотрел, как Тэхён прятал взор, поджимая зацелованные губы.       Он заводил машину, выжимая сцепление, стараясь моргать часто, не позволяя себе раскиснуть, когда его плеча, робко и аккуратно, коснулась рука... Чонгук обернулся, скорее слушая, нежели глядя, отчаянно боясь посмотреть на омегу, но, лишь подняв взгляд, выдохнул, словно из него выбили воздух, и он и сам не понял, когда услышал свой же стон... Не мешкая, он вернул ключ зажигания в исходное положение, и в пару секунд, не выходя из салона, пересел на заднее сиденье, встречаясь с горящим янтарным взглядом...       И это невозможно было ни забыть, ни вынести.       Альфу обдало сладкими потоками, от которых он так дурел, от которых ему когда-то голову сносило, смешанных с феромонами потёкшего омеги, наполняя салон автомобиля их комбинацией запахов. Чонгук отчетливо слышал, как в темноте трепещет срывающееся дыхание Тэхёна, как он сидит, зажатый в углу, как маленький мальчик, выжидающий свою порцию любви.       В голове его шумело, когда сильные губы делали с ним невозможное. Он тонул в них, как в той то́пи, только сладкою она была. Чонгук касался его, снимая мокрую рубашку, зацеловывая губы, переходя на скулы, на шею, и обратно.       Казалось, что Тэхён обжигается о его уста́, но он тянулся к нему снова и снова, и в голове было совершенно пусто. И этот человек, целующий его так сладко, был ему нужен, как воздух. Он бы и хотел сказать, что несмотря ни на что, принадлежит только ему, но его рот был занят, а мысли уходили, как песок сквозь пальцы. Он ловил его каждый вздох, ощущая своей кожей, как бьётся его сердце. Он подсматривал за ним, ловя и даже самое незначительное движение, врываясь в него с разбега. Он не просил себя остыть, а наоборот, отпускал себя, и тихонько повторял ему, нашёптывая на ухо,       — Да... Да... Да...       Чонгук нежно водил руками по его лицу, затем по шее, принимая мурашки омеги, как награду.       — Господи, как же я соскучился по тебе... — рваным голосом Чонгук шептал ему, целуя руки, глаза, улыбку, и снова к дрожащим губам возвращался, — Малыш, — хрипел он, — Ты горишь весь, — и сам же с ним сгорал, касаясь рукой кромки тонких трусиков омеги.       И даже самое ма́лое прикосновение огнём по нему проходило, пока Тэхён что-то невнятное говорил, боясь потерять жар его тела. Живот тяжестью томился, в голове пульс бил, а всё тело разливалось сладкой истомой, затапливая его нежностью, пока Чонгук тёрся своей щетиной, покусывая мочку уха, и омегу обдало новой волной трепета и желания.       Его растягивало, его распирало, его всасывало в эту пропасть, из которой он так не хотел уходить, или хотел? Чонгук рядом лёг, и благо, что машина огромная внутри, и прижал омегу к себе, зарываясь руками в его волосы, в его запах, в его рот.       Тэхёну становилось так тепло, когда альфа его окутывал собой, втирался в него, склеивался с ним, шепча что-то несвязное на ушко, только Тэхён мог различить несколько слов,       — Моё сердце... Душа моя...       И омегу подбрасывало, когда он излечивался от той поглощающей тоски, от того нескончаемого кошмара, и всё молил небо, вопрошая, чтобы это не оказалось сном. Ему снова хотелось к нему, и не просто на один раз, а навсегда. Чтобы сжимал, хрипло шептал что-то, и брал...       И Тэхён не хотел этого лишаться!       И пусть альфа не ограничится одним разом, даже если Тэхён и пожалеет об этом. Он хочет этого, как и раньше. Страсть в них кипела, живот сдавливало от желания, и Тэхён сам расставил ноги, отдаваясь ему всецело.       Последнее, что он увидел, перед тем, как его наполнило изнутри, размытые капли дождя, как они стекали вниз, словно наперегонки. Испуская из себя долгожданный стон, он хватал взглядом тонкие ручейки, когда его губы снова попали в плен, и его унесло в потоках невозврата...       Внизу всё пылало, горело, принимало, отдавало... И не потому, что у Тэхёна долго не было альфы, нет!       У него долго не было Чонгука...       Альфа издал тот самый рык, перерастающий в монотонный хрип, и Тэхён сам унёсся куда-то, потом замер, потом его снова подбросило... Альфа уткнулся в его плечо, кусая кожу, сразу всасывая в себя, оставляя покрасневший бутон.       Чувственно... Горячо...       И только сейчас они снова смогли услышать, как дождь бьёт по кузову машины, не прекращая. Они лежали рядом, тесно прижавшись друг к другу, не пропуская ни одного сантиметра просвета, как и раньше.       — Поехали ко мне... — прошептал Чонгук куда-то в плечо, — Ко мне домой... Прошу тебя... — его хриплый голос срывался, Тэхён это слышал, но молчал, понимая, что сейчас может разреветься...       И вот слёзы уже на подходе, горло сжимать начало́, и первый всхлип не заставил себя ждать... Он руками потянулся ко рту, предупреждая истерику, и почему так произошло, он и сам не понял, но стал так отчаянно качать головой из стороны в сторону, уже не предпринимая попыток успокоиться...       Слёзы хлынули, снова окропляя лицо солью, и капли потекли прям в уши. Он хотел приподняться, но Чонгук прижал его к себе, пытаясь рассмотреть в темноте самое красивое личико.       — Тэхён...       Только имя его с его губ прошелестело, как Тэхён сорвался плакать. С какой нежностью оно прозвучало, а ведь он и забыл, как это бывает... Большие руки гладили его лицо, касались волос и тела, но стоило ему отодвинуться, как Чонгук обнял его, не давая вывернуться из крепких объятий.       — Я не хочу, чтобы ты отдавался мне вот так, в минутном порыве, ты слышишь? — Чонгук шептал ему, уперевшись в его яремную впадинку, вдыхая самый лучший запах, — Я хочу любить тебя, как и прежде, — и сам осёкся от своих слов, сразу исправляясь, — Хочу научиться любить тебя заново, — он говорил, а в голове омеги, на каком-то противном повторе их ссоры, одна за другой, как горькое напоминание былого.       Чонгук поднял голову, заглядывая в мокрые глаза, утопая в янтарном взгляде, и ненавидел сам себя за эти слёзы. За эту печаль в его взоре, за искусанные губы, за хрипы, исходящие с омежьих губ.       — Ты сломал меня... — прохрипел Тэхён, и он уже и не знал, что для него лучше – оставаться, как и прежде, без его любви, или снова излечивать свою рваную душу?       — Я люблю тебя... — как мантру повторял Чонгук, как смертник, надеясь на помилование, — Я больше не хочу показывать свою гордость, и просто говорю тебе, что мне тебя не хватает, — он говорил, а Тэхён слушал шум дождя, прикрывая рот рукой, — Это как смертный приговор – знать, что я никогда не смогу обнять тебя, никогда не смогу рассказать тебе, что ты для меня значишь...       И наступило молчание...       Такое тугое, тяжёлое, как бетонная плита. Они молчали оба, только были слышны их дыхания, и редкие всхлипы омеги. И в какой-то момент Чонгук разжал руки, ослабляя хватку, но всё ещё не отодвигаясь от омеги.       — Отвези меня домой... — и снова дежавю?       Он его не оттолкнул, Чонгук сам встал, протягивая ему сложеный плед. Несколько минут такой неугодной тишины стали похожи на часы. Мокрые вещи неприглядной кучкой лежали на полу, пока Тэхён прятал босые ноги и дрожащие руки. Он украдкой посмотрел на альфу, как у того глаза потухли, словно в них погас огонь. Может ли он сейчас ненавидеть себя? Он не знал... Честное слово... Минутная слабость? Лишний алкоголь?       В голове, как в дурацком аттракционе, вопросы мешались между собой, нагнетая головную боль. Краем глаза Тэхён видел, как Чонгук сел за руль, как он выезжал с парковки, как ехал по пустой автостраде, а уставшие глаза сами начали слипаться.       И ему так не хотелось куда-то приезжать, куда бы то ни было! Ему просто хотелось ехать, куда угодно, пусть и на край света, только бы смотреть на его затылок, как он водит по нему рукой, как сильные руки держат руль, а ещё совсем недавно они и его держали... Он хотел бы смотреть на широкий разворот плеч, на чёрные татуировки, и как на его предплечьях волосы встают дыбом... И ненароком встречаться взглядами в зеркале заднего вида, видеть его волнительный взор, слышать его дыхание, его запах...             Джин смотрел в окно, как большой джип разворачивался и неспеша покидал парковку. Он снова открыл телефон, печатая новую смс, когда сзади подошёл Намджун, обнимая омегу.       — Кому ты пишешь? — он не смотрел в экран телефона, целуя ушко будущего мужа, но всё же где-то глубоко его укусил маленький комарик ревности, — Можно поинтересоваться, кто этот счастливчик? — и омега повернул ему экран телефона, показывая переписку, — Это кто, «Мерзавец»? — альфа сощурился, силясь прочитать текст, — Кому ты даёшь второй шанс? — и Намджуну снова пришлось сощуриться, бубня текст, выходящий на экране, — «И не дай тебе Господь...» — прочитал он и глянул на омегу вопросительно, — Кто-то накосячил? — Джин отправил ещё одно сообщение с огромным кулаком, и нажал на блокировку.       — Один придурок, ты его ещё не знаешь, — на выдохе ответил ему Джин и развернулся к альфе, обнимая его широкие плечи.       — Мне сто́ит ревновать? — спросил он, рассматривая красивое лицо, заправляя локон волос за ушко, и Джин звонко рассмеялся.       — Нет, дорогой, он не в моём вкусе, — омега обнял альфу, рассматривая мужчину, — И за что ты мне попался..? За какие такие заслуги? — и на лбу альфы пролегла морщинка.       — Мне, наверное, точно, придётся поволноваться, — как диагноз выдал тот, уводя омегу от окна, закручивая в танец, совсем не в такт бешеной музыке.       — А ты не волнуй меня, — загадочно ответил ему Джин, тая в сильных руках, — И вообще... — на эту фразу альфа напрягся, смеша́ этим омегу, — Это так, превентивные меры, не бери в голову... — а сам не мог унять порыва позвонить брату, но им явно сейчас не до кого нет дела.