Перезагрузка

🤍🤍🤍

Сердце, если бы могло думать, остановилось бы…      

      

            Оттуда-то из окон запахло заварным кофе, и на этаже залаяла собака, тут же усмирённая тихим шиканьем хозяина.       День обещал быть солнечным, хотя утро начинаться не желало. Тяжёлое небо было тучами укрыто, и лишь за самым горизонтом, кое-где, начинал проглядывать робкий рассвет, постепенно набирая силу. Утренний туман рассеивался, являя горожанам знакомые пейзажи.       И снова дежавю.       И словно туманом заволокло его сознание…       Тэхён стоял, прижавшись к машине, пока в салоне тихо играла лирическая музыка. Сильные руки обнимали его, а он едва дышал и молчал, и это было так по-настоящему, без намёков на продолжение, и без игры слов. Омега впитывал в себя его скромные поцелуи, заполняя собою очерствевшую душу альфы, вплетая туда и свои чувства, и позволял себя целовать в шею, боясь нарушить ту сказку, которую он сам для себя и придумал, только чтобы бы ещё немного расцветать в нём…       Совсем чуть-чуть…       Чонгук щеки́ его касался, а потом и в ушко целовал, не добираясь до губ, только бы не спугнуть. Тэхён молчал, вздрагивая тихонько, когда невозможно было сдержаться, ощущая, как Чонгук руками своими водил по его затылку, вплетаясь пальцами между запутавшихся прядей волос, пахнущих дождём.       Боже милосердный!       Альфе надо бы отвлечься, отпустить его, переключиться на что-то другое! И как вообще омега может выглядеть настолько сексуально? Воображение против него сейчас играло и Чонгук позорно проигрывал ему!       Ну как же так..?       В мыслях он представлял, как Тэхён, сидя на диване, поедает очередное пирожное, слизывая с пальцев крем, пока на его округлый животик падают крошки.       Боже…       Альфа тяжело выдохнул, словно его только что под дых ударили! Тут даже и холодный душ не поможет. И почему он так на него смотрел? Так восхищённо, словно он только что смог его рассмотреть?       Ну очевидно же…       И Чонгук выдохнул, будто до него только сейчас дошло! Очевидно же, что над ним все Боги смеялись, подкидывая ему искушения, одно за одним, а он, как идиот, гнался за призрачным счастьем. Он разумом понимал, что не нужно сейчас ничего говорить, нужно просто дать ему уйти, и только потом, если ему позволят, высказаться. Но руки сами полезли к его лицу, а палец прикоснулся к подбородку, приподнимая голову омеги.       От такого прикосновения Тэхён сжался, но не отстранился, глядя на альфу огромными глазами. И снова воображение играло с Чоном в свои игры… Как он наклоняется над ним, слизывая с его пальцев крем, а потом, обнимая аккуратный животик, собирает губами крошки, пока его омега заливисто смеётся, падая на подушку…       Боже…       Ему, кажется, становится хуже… Просто хуже некуда, хотя… И ему не получается контролировать своё тело, и происходит полное безумие, когда Чонгук краснеет, и благо что на улице мрак, а так бы он…       Отвлекаясь от горячих мыслей, он провёл пальцем по его шее, перемещаясь к ушку, заправляя непослушную прядь волос. И самое страшное, что Тэхён не уходил, не делал попыток сбежать, исчезнуть… И его тёплое дыхание щекотало кожу альфы…       И Чонгук так хорошо ощущал его мурашки, упираясь носом в пахучую макушку, пока омега прижимался щекой к его груди. Он был совсем немного ниже и это так нравилось обоим… Чонгук не стал напирать, только не сейчас, чувствуя, как Тэхён зажимал плед, крепче прижимая его к себе. Но он слышал, как Тэхён отчаянно дышал, впитывая в себя его запах, его энергию, как он пропускал её через себя, как тихонько постанывал, когда мужские пальцы впивались в его затылок.       — Меня так тянет к тебе… — шептал Чонгук, пока Тэхён губы свои кусал, боясь потерять его притяжение, — Так сильно тянет… — и отчаянно пытался заглянуть в эти глаза, покрытые печалью, — Ты моё притяжение… — но Тэхён взгляд свой отводил, и альфе казалось, что он может ускользнуть от него дымкой, словно туман, и, опережая свой страх, он зашептал ему, так часто-часто, словно боялся упустить слово, — Не уходи… не уходи, прошу тебя… Останься… со мной…       Где-то сзади них заскрипели шины и раздался нетерпеливый клаксон автомобиля, разрушая магию этого момента, резко приводя их обоих в чувство смятения. Тэхён сильнее покраснел, опуская голову, а Чонгук убрал руки, и как же зря… Тэхён часто заморгал ресницами, отгоняя какое-то непонятное наваждение, сразу отодвигаясь в сторону.       И как ему удалось улучи́ть момент, выскальзывая из его объятий, а потом Чонгук бежал за ним следом, но дверь подъезда гулко закрылась, пряча омегу, как фантом.       Тэхён смутно помнил, что было после, как он уходил, игнорируя его помощь, как поднимался наверх, укутавшись в плед, минуя лифт. Шёл по длинному коридору к своей квартире, под аккомпанемент нескончаемых звонков телефона, и не понимал, почему на него так укоризненно смотрели соседи и говорили что-то безголосо, по-смешному открывая рты, а у омеги в ушах стоял какой-то непонятный шум.       Он пытался вспомнить, где его ключи от квартиры, хотел было пошарить по карманам, только там пусто! На нём только джинсы и плед, а сам он босо́й… и что ему делать?       Больше всего на свете ему хотелось бы вставить чёртов ключ в эту чёртову замочную скважину, и встретиться со своей тишиной, но сначала… Сначала выжечь из памяти эти губы, эти руки татуированные, эти глаза, пустые такие, затравленные, намокающие, блестящие…       Но вместо этого…       Ему хочется рядом с ним находиться, по волосам водить руками, удерживать пыл его горячий, и смеяться, когда он снова хватал бы его, зацеловывая до́ пьяна… Быть его греха́ми, приходить к нему во снах, и там тоже к нему прижиматься, и засыпать вместе… А потом, под утро, слушая трель жаворонка, смотреть, как его ресницы тень отбрасывают, превращая его взрослое лицо, в такое мальчишечье, и запрещать себе прикасаться, только бы сон его не потревожить…       И душа просит рассказать всему миру, как ему сейчас плохо…       Но как же ему начать монолог в своей тишине, какие слова использовать, и вообще.?! Только почему в груди всё льдом покрылось, словно из него жизнь вытащили..?       Внезапная головная боль стянула всё в узел на затылке, и Тэхён поморщился, опираясь спиной на стену. По телу мурашки пробежали, забираясь внутрь него, оседая тяжёлым камнем в солнечном сплетении. С каждым вдохом дышать становилось тяжелее, будто кто-то, невидимой рукой, затягивал плотный ремень вокруг шеи. Единственное, что он отчётливо слышал, это его собственное сердце, грохотавшее и внутри и снаружи. А потом его тело обручем сдавило, да так больно… Так больно…       Он бы и вдохнул воздуха, но что-то помешало ему это сделать, а внутри всё жаром обдало, словно его гвоздём пронзило насквозь. И чьи-то руки перед ним замельтешили, пока он не понимал, почему картинка перед глазами меняется и всё выглядит кособоко, а потом и чужие ноги в тапочках вокруг него забегали и два зелёных глаза пристально смотрели на него, пока длинные усы щекотали лицо…       Тэхён ощущал холодные и мокрые руки на шее и лице, и ему казалось, что его кто-то душит. Воздуха не хватало, и он тянулся руками к шее, пытаясь освободиться от тисков. Он попытался вдохнуть, но опять ничего не получилось. Он смотрел в поплывший резной потолок и не мог пошевелиться. Паника отступала и становилось совсем не страшно… И только голова сильно кружилась, словно он на том самом чёртовом колесе…       Он снова плохо спал.       В комнате было тихо, если не считать какого-то монотонного бубнежа в кухне. Прислушавшись, пытаясь определить, кто там, Тэхён очень быстро бросил эту затею, оглушённый шумом в голове, и привстал с подушки, оглядывая спальню, и по-честному удивился — как он тут оказался?       На краю кровати был небрежно брошен плед и его джинсы, а сверху лежал мобильный телефон. Тэхён потянулся за ним, открывая гаджет, едва фокусируя зрение, замечая пропущенные звонки. В голове назревали вопросы, а во рту горечью охватило.       Омега повернулся, жмурясь от напряжения в глазах и заметил на тумбочке стакан воды. Дрожащей рукой он потянулся к стакану, но тот так эпично отползал от него, и в итоге упал на ковёр, расплескивая воду.       Едва сумев встать, Тэхён опешил, заметив на сгибе локтя белую полоску пластыря. Услышав быстрые шаги, он посмотрел, как прикрытая дверь в спальню распахнулась и омега прочитал тревогу в глазах брата. Джин окинул взглядом обстановку, однако быстро взял себя в руки, только вот улыбка на его лице была совсем не подстать ему — ломаная такая, ненастоящая.       — Я щас… — прошептал он, и, закрыв дверь, быстро ушёл, шлёпая босыми ногами по паркету, быстро кому-то что-то нашёптывая.       Тэхён встал с кровати, но кровь запульсировала в висках. Во рту пересохло, а ноги стали ватными, и он обессиленно опёрся руками на прикроватную тумбочку, чувствуя подходящую тошноту. В спальню вернулся Джин, рассматривая младшего брата, как тот стоял в позе Пизанской башни.       — Ну, и что ты удумал на этот раз? — начал он без подготовки, прям с разбегу, и посадил на кровать омегу, — Только не нужно щадить мои уши, пожалуйста! — потребовал Джин с театральным жестом, и Тэхён косо-криво улыбнулся, когда понял, что хён за этой всей бравадой прячет волнение.       Омега глянул на брата, как у того глаза казались немного опухшие, да и нос слегка был заложен, но он всеми силами держался, боясь показаться слабым, что ли… Глаза сверкали, как два маяка, а набрякшие веки были покрасневшие. И как бы Сокджин не старался оставаться весёлым, он сам себя выдавал с потрохами, бережно трогая младшего брата, укрывая того тонким пледом.       — Правду и только правду! — прям так и потребовал, к тому же категорически, и Тэхён от всей души пожелал не стоять на его пути в этот момент — уж не сдобровать какому-то недотёпе, если хен исходил на какашку.       — И что мне тебе говорить? — прохрипел Тэхён, глядя на брата, как тот изо всех сил пытался сохранить спокойствие, но на самом деле готов был треснуть от переживания, да и, чего греха таить, от любопытства тоже, — Что я плохо себя чувствую? — и он смерил взглядом напряжённую спину Джина, пока тот заботливо кутал его ноги под пледом, — Магнитные бури, наверное, — ну а что он ещё может сказать? Что перепил, что перелюбил?       — Когда ты в последний раз нормально ел? — и, не давая брату осмыслить этот вопрос, задал новый, — Ты вчера сколько выпил? — безапелляционно спросил он омежку, и сам же ответил, — А я счита-ал, — и так пожурил его пальцем, мол, ай-яй-яй, — Ты в себя заливал всё подряд! — от него ничего скрыть нельзя, ну прям ЦРУ какое-то!       — Так я ж и говорю, что «Магнитные бури», — буркнул Тэхён, типа ага, именно! Одна такая буря, магнитная, двуногая, — Слушай, хён… — он скривился, понимая, что его экзекуция только набирает обороты, — Мне, и правда, хреново, — и, дабы спрятаться от назойливого соискателя истины, Тэхён закрыл лицо руками, надеясь, что Джин соблаговолит его оставить в покое.       — Когда тебе хреново, думай про осьминога, — и вот пойми ход его мыслей!       Тут бы голову открутить, да оставить в сторонке, да память почистить, а он её, наоборот, засоряет всякой ерундой. Тэхён посмотрел на брата искоса, как тот уже не мог и сидеть спокойно, словно у него вся жопа на шарнирах держалась.       — Ну давай, добивай уже меня, — сдался Тэхён на его немилость, бо не отстанет же!       Ну, раз дали добро, значит можно и не жалеть чужие уши!       — У него ж руки откуда растут? — и сам себе ответил, — Из жопы они и растут! — Сокджин начать излагать свои удивительные мысли издалека, только непонятно — вопрос это был или утверждение, а Тэхён и не понял, распахивая глаза, глядя на хёна — ему, вообще-то, по-настоящему хреново, а он тут свои шуточки шутит, — И уши у него на жопе, — брат говорил так спокойно, хотя Тэхён знал, что с секунды на секунду тот разразится ядерным смехом, и уже приготовился закрыть уши руками, — И жопа у него с ушами и голова тоже в жопе! — и Тэхён действительно представил себе это уникальное существо, когда у того вся жизнь, вообще-то, в жопе и проходит, — Но он же как-то живёт и не жалуется! — закончил Джин свою теорию, сложив руки на животе, и с такой мимикой, мол, «Ну и чё?!», глянул на омегу, — А ты прям взял и расклеился! — и таки да, смех сотряс воздух в спальне, когда омега хохотал над своей шуткой, то завышая децибелы, то... завышая их ещё больше!       — А может быть у меня депрессия! — Тэхён попытался найти хоть какое-то объяснение своему состоянию, хотя чего находить-то, оно ж всё навиду!       — Пф-ф, — фыркнул Джин, — Депрессия, видите ли, у него?! — перекривил он брата, — Это совсем не в нашем духе! — Джин даже вскочил с места, распахивая глаза, — Это скучно, в конце-концов! — его голос отскакивал от стен, — И я вообще не понимаю, как такое можно терпеть?! — он возмущался, размахивая руками, как флюгер, — Я однажды попробовал, и мне, честно говоря, не понравилось! — Тэхён уже с улыбкой смотрел на брата, ну чем не батарейка Барей, случайно стыбзенная от Роя Миллера из его «Рыцаря дня»*, — Не́зачем на это тратить своё время и нервы! — Сокджин смотрел на Тэхёна, сканируя его на свой манер, а на лбу, бегущая строка так и светится, что ему нужно знать все подробности, бо он спать не сможет!       Но каким-то чудом, у него получалось, изо всех сил конечно, изображать незаинтересованность в любовных делах своего младшего брата, подпиливая ноготок, откуда-то взявшейся пилочкой. И он так старательно это делал — ровнял, сдувал с них пылинки, любовался ими, рассматривая их и так и эдак, как произведение искусства. А потом, как ни в чём не бывало, включил маленький телевизор, разбивая тишину, и с такой удивительно спокойной миной, начал прыгать по каналам, якобы не замечая липкого взгляда сбоку. И, как говорится, было тихо, и хватит!       — Страшно начать всё заново, я понимаю… — новый поток слов полился́ из него, уж не вытерпел он долго молчать, только куда в этот раз клони́ли его мысли, Тэхён ещё не понимал, но это уже ему не понравилось, и по спине прошлись мурашки, — Супружество — это же не просто так, там компромиссов куча, там отношение важно, — он задумался на пару-тройку секунд, а потом добавил, в свойственной ему манере, — Там же двое людей, правильно, да? — и даже два пальца показал, для наглядности, а Тэхён, конечно, согласился с ним, бо иначе чревато последствиями, — Один из них всегда прав, а второй — это просто управляемый мужик, и никак иначе! — Тэхён засмеялся, почему-то представляя на месте этого управляемого мужика именно Намджуна, уж очень он пластилиновый, в хорошем смысле этого слова, конечно же, — Не позвонил? — продолжал Джин и сам себе ответил, — Не велика́ потеря, не очень-то и нужно! — и так незаметно скосил взгляд на брата, как тот сидел, напряжённо глядя куда-то в стену, — У всех есть дела и заботы, вообще-то, но если вовремя не уделять внимание друг другу, то можно очень скоро увидеть, как любимый человек от тебя уходит, — Джин пожал плечами, переваривая свои же слова, соглашаясь с собой на все сто процентов, — Или они думают, что мы без них загнёмся? — и скрутил дулю, и, смачно плюнув на неё, ткнул прям перед собой, — Хрена им лысого! — и опять глянул, как Тэхён сидел и молчал, подобрав под себя коленки, — Многие бы хотели увидеть, как омеги сдаются, но знаешь… — и Джин взялся за следующий ноготок, испытывая терпение брата, а вот интерес Тэхёна к его монологу возрос, и он замер, сглатывая слюну, глядя, как ногтевая пластина брата приобретает нужную форму, — Разочаруй их! — как лозунг выдал Джин концовку, и добавил, в том са́мом стиле, как только он умеет это делать, — И пожелай им удачи, ибо только удача им и осталась, — он снова дунул на ноготь, — Своё счастье они уже просрали, если не сказать похуже!       Да, счастье…       Тэхён закрыл глаза, а в них прям так и запекло. Счастье выстраданное, вымоленное… Только в разных глазах оно по-разному выглядит. Да и вообще, от кого оно ему досталось такое счастье, от Бога или от чёрта? Кто перекроил их жизненные дороги таким нелепым способом? Кто свёл их в одной точке, и пустил, как шары на бильярдном столе, и они никак не могут попасть в нужную лузу? Только в омежьем сердечке это всё так глупо выглядит, да и звучит не умнее, если он растворяется в его глазах, если он задыхается от него?!       А ведь он, однажды, едва не умер от счастья… Давно это было, кажется, что в прошлой жизни… Они, как два подростка, глупые и счастливые, ехали по мостовой на велосипеде, и свежий ветер дул им в ли́ца, и чайки где-то над ними кричали, а они смеялись и крепко сжимали руль в четыре руки, пока Чонгук тихо касался его шеи, потом целовал в затылок, думая, что Тэхён ничего не чувствовал. Господи, какое же это было счастье… А потом всё обернулось на сто восемьдесят градусов, когда он сидел на полу, глядя в пустоту. И понятия не имел, что будет дальше, а потом завтра, а потом ещё дальше… Тишина в ушах звенеть начинала, а по щекам, то ли вода, то ли слёзы… И тоска такая гремучая...              — Ну-у, — огласился Тэхён, после затянувшейся паузы, — И ты прям ни о чём не хочешь меня спросить? — и он даже хмыкнул, когда Джин закатил глаза, — Я же вижу, — подначивал он его, толкая локтём в бок, и кажется, что и воздух наэлектризован, настолько от старшего фонило любопытством.       — А чё я? Я, вообще-то, ничё! — как будто ничего не происходит, удивляется Джин, хлопая глазками, — Может быть меня и разрывает от любопытства, но ты же знаешь… — и он так отмахнулся рукой, якобы его это совсем не интересует, — Я буду не я, если я буду лезть не в своё дело, — и такая борьба на его лице нарисовалась, ну прям Бородинская битва с Ватерлоо впридачу, и, уже спустя секунду он меняет положение, усаживаясь перед братом, дрожа весь в нетерпении, — Рассказывай давай!! — и был бы у него хвост, ей-богу, торнадо им бы закрутил!       — А что рассказывать-то? — а вот сейчас и Тэхён сдулся, как шарик, теряя все мысли, как мыльные пузыри, настолько их много набрало́сь.       — Что?! Прям так и не́чего? — Сокджин глазища таращил, — И то, что от тебя им на версту́ рази́т, это тоже ничего не значит, да?!       — Прям так и рази́т, что ли? — надулся Тэхён, пожимая плечами, — Нормальный запах у него, — а сам старается изо всех сил игнорировать хитрющее выражение брата, как у того, от предвкушения чего-то горяченького, аж в жопе заиграло и салюты в глазах замерцали, — Ну, мы… это-о… — промямлил Тэхён, и в горле запершило, — Поговорили… — и как ему дальше говорить о таком?       — Мг, — кивнул Джин, типа начало положено, — Ну и сколько раз вы успели «поговорить»? — и он не мог сдержать своего сардонического смеха, когда Тэхёну ничего не осталось, как раскраснеться и спрятать лицо от пытливого взгляда, пока хён желал знать все-все-все подробности, — Ну-у… — подталкивал он его на откровения, — То-о есть, — типа, как заключение, — У ва-ас бы-ыл… Секс? — и он прикрыл ладошкой рот, когда Тэхён кивнул головой, — Та-а ты-ы шо-о-о?! — и будто речь шла о том, как они ограбили банк, а не занимались кое-чем интересненьким, — Ну, и как оно?       — А ты прям не знаешь, как это всё происходит, да?! — раскраснелся Тэхён, как юный мальчик, добравшийся до самых горячительных и сладостных непристойностей.       — Ой, да ладно тебе! — махнул Джин рукой, боясь, что Тэхён свернёт с пути грешника на путь праведника, и ничего не расскажет о самом главненьком и щекотливеньком.       — Я люблю секс и не собираюсь этого скрывать, — тут уж не обессудьте, ни дать ни взять, а Джин уже приготовился слушать во все уши признания брата, — Но есть вещи, намного интимнее… — и на лице омежки появилась печальная улыбка, а потом он тяжело выдохнул, — Принимать вместе ванную, расплескав оттуда всю воду, а потом притвориться, что нас нет дома, пока в дверь будут стучать соседи снизу… — и на его лице появилась совсем другая улыбка, словно он что-то вспомнил, — А потом гонять по городу, и пить кофе на заправке — это для меня интимнее секса… — Тэхён вытер нос рукой, а у Джина внутри всё защемило, ведь правда же, — Встречать с ним рассвет и обниматься — это интимнее секса… — Тэхён закрыл глаза, едва сдерживая слёзы, — Слушать его голос, прижимаясь к груди, пока он смеётся, глядя какой-то глупый фильм, а потом… Потом долго смотреть в его глаза и видеть там своё отражение… Вот это я называю сексом…       И пока Джин приходил в себя от таких слов и ощущений, Тэхён не смог совладать с сами́м собою… Он откинул голову назад, на грядушку, позволяя эмоциям взять верх.       — Ты знаешь, как я любил его?.. — едва слышно он спросил, на выдохе, будто ему что-то мешало говорить в полную силу, а Сокджин смотрел на брата, как у него трясся подбородок и маленький кадык дрожал, и он весь сжимался, как маленькая улитка, — Ты знаешь, как я ждал его?.. — Тэхён схватил руками пижаму, сжимая тонкую ткань в кулаке, чувствуя, как тело дрожит, будто неспокойная струна, — Каждую секундочку ждал и думал, что он вернётся… — Тэхён не сдерживал слёзы, текущих по щекам, — Я думал… — и омега так тяжело всхлипнул, что у старшего брата сжалось сердце в груди, будто с обрыва оно упало, — Я думал, что он вот-вот придёт… Постучится ко мне… — Тэхён словно во времени вернулся туда, пока сидел на холодном полу и ждал, — Я ж от двери боялся отойти… — он так сильно задрожал, а голос завибрировал сильнее, — Только бы его шаги услышать… — Тэхён прикрыл рукой рот, роняя тяжёлый стон, а потом и рваный всхлип, — Вот прям сейчас… — он руку протянул, хватая ту фантомную дымку, видя себя, сжавшегося в комочек в прихожей, — Зайдёт он и своими глазами посмотрит на меня… — голос его дрожал и каждое слово рваным выходило, горло сжимало, сердце билось в своём припадке, — И улыбнётся мне, как только он умеет… — Тэхён заплакал, как маленький мальчик, падая в объятия брата, бубня такое неразборчивое, — Но он даже не искал меня, понимаешь? Всё это время… Он даже не искал меня! — Тэхён утонул в плаче на последних словах, крепко обнимая брата, больно сжимая его предплечья, — Он с каждым днём становился всё нужнее и дороже, а я такой дурак…       — Это не ты дурак! — воспротивился Джин его словам, — Ты просто веришь в любовь, — громко шепнул ему брат, целуя Тэхёна в затылок, — Дурак тот, кто растоптал твоё сердечко…       — И что мне делать? — казалось, что омежка рассыпется, вот так, как хрупкий карточный домик, как тонкая статуэтка из песка, раздавленная непогодой, или чьей-то ногой, — Что мне делать?! — надрывно, едва ли не по слогам, прошептал он, утыкаясь брату в шею, — Я ведь многого не прошу, — он едва ли не захлёбывался слезами, — Я просто хочу знать, что я нужен, по-настоящему… Нужен, как воздух… Нужен всегда, а не под настроение или выпивку, — он горько усмехнулся, вытирая рукой слёзы, — Я просто хочу быть уверенным, что за меня кто-то переживает, что кому-то тоскливо без меня… Просто хочу знать, что на этом свете есть такое же одинокое сердце, которое будет биться только ради меня, понимаешь?       — Понимаю… — ответил ему Джин, обнимая крепче, словно защищая его от любой боли, и даже самой незначительной, — Ты знаешь, малышка, — он тоже не смог сдержать слёзы, понимая боль брата, — Никогда не говори ему, что ты любишь, слышишь? — он громко шморгнул носом, — Молчи, слышишь, молчи! Рыдай в подушку, но молчи и ничего не говори, и покажи ему, что ты без него можешь и сможешь! — он гладил ему спину, чувствуя, как Тэхён прижимается и дрожит, — Я понимаю, как это тяжело, малышка, я понимаю… — он шептал тихонько, чувствуя, как по лицу текут слёзы, — Всё пройдёт, рано или поздно, вот только глаза станут другими, и дышать по началу будет трудно… Но мы же сильные с тобой, правда? — Тэхён отчаянно кивал ему головой, самому же себе не веря…       Существует ли где-то инструкция по применению альф? Чтобы заставить их рыдать, корчиться от боли, изнывать от любви, и просить о крохах внимания? Чтобы они прочувствовали всё, до последнего атома, насколько это возможно, и насколько это больно…       Сокджин гладил брата по голове, пока Тэхён не стал потихоньку успокаиваться. Какое-то время они молчали, пока на кухне негромко играл телевизор.       — В моей жизни есть человек, который появился внезапно, — прошептал Джин, а Тэхён прислушался к его монологу, — Он влился в неё, даже не посоветовавшись со мной, — это прозвучало так симпатично, что Тэхён даже смог улыбнуться, и Джин махнул рукой Намджуну, когда его большая голова появилась в дверном проёме, — И даже сейчас он не может без меня, — не смог не высказаться омега, салютуя своему са́мому большому поклоннику, как он любит выражаться, «Ценителю прекрасного», — Ты знаешь, он меня так любит, Боже мой… — и старший омега погладил младшего по щеке, — Кстати, ты есть не хочешь?       — Ты отвлёкся, — напомнил ему Тэхён гундосым голосом, когда брат уже и забыл, с чего и начал.       — Ах да, — Сокджин закатил глаза, театрально поправляя волосы, — Так вот… — он прокашлялся и нахмурился, — О чём это я?       — О том, что в твоей жизни кто-то появился, и он тебя очень любит, — Тэхён сделал вид, что он совсем не знает, о ком идёт речь, а Джин состроил смешную гримасу, прижимая руку к груди, продолжая.       — Некоторые жизненные моменты сбивают нас с ног, — продолжил он свои умозаключения, — Но это только кажется, что нам невозможно будет справиться с этим, — Тэхён вздохнул, готовя себя к длинной тираде, — И нам нужно понять, что хочет сказать нам судьба, как бы это пафосно не звучало, нужно искать компромиссы и положительные стороны случившегося, принимая это, как урок, а не как наказание, понимаешь? И самое главное в этом что? — Джин поднял палец вверх, акцентируя всё внимание брата, — Не нужно искать в этом и свою вину, — и он сразу стал давать пояснения своим словам, — Мы же сначала обвиняем их во всём, рубим с плеча, сжигаем за собой все мосты, а потом… — и он снова выдохнул, — Когда горячка проходит, начинаем искать первопричину и делать виноватыми себя, как бы это странно ни звучало, — а это ведь действительно так, — А потом мы начинаем защищать их от самих же себя, ибо в нас пробуждается родительский инстинкт, а альфы — это же дети, и таковыми они останутся ещё долгое время, — он говорил, а сам гладил спутанные волосы брата, — Там же мозгов-то, дай Бог с ладошку наскрести, а если по харе луснешь, чтобы зубы клацнули, так может быть и полторы ладошки наберётся, но это навряд ли, — и вроде смешно, да только теория эта проверена всеми умными голова́ми человечества, что омеги намного умнее альф, — Время лечит, ты же знаешь, нужно просто подождать… — подытожил он на умной ноте свои суждения.       — Я и ждал… — прошептал Тэхён, — Я очень долго ждал… Я считал секунды, потом и минуты… Потом я дни считал, а потом… Потом я сбился со счёта… — закончил он шёпотом.       — А ты ему говорил об этом? — тихо поинтересовался Джин, а Тэхён замер, анализируя вопрос, — Ты же понимаешь, что они недалёкие? Мужики, в смысле, недалёкие — им нужно всё на пальцах объяснять, и то, они не всегда поймут, как надо, — на эту фразу Тэхён улыбнулся, понимая, что действительно, альфы все одинаковые, и неважно, сколько им лет – пять или сорок пять, — А мы не пришли на этот свет, чтобы жить чужими жизнями и исправлять чужие ошибки, — он так мило коснулся к носику младшего брата, с таким милым, «Буп», — Будь всегда у себя в приоритете и именно это действует на любого рода отношения, — и он поднял палец вверх, — Особенно на семейные отношения, — Джин крепче обнял брата, а Тэхён удобнее устроился в его объятиях, — И даже если ты ошибаешься, то говори об этом, не молчи, слышишь? Ибо только так мы можем исправить ситуацию, — кажется, что он закончил, и они так и сидели, молча впитывая и переваривая свои эмоции и мысли, — А теперь, — Джин похлопал омегу по плечу, призывая брата отпустить его, — Если я так посижу ещё, то у меня лопнет мочевой, — и только сейчас Тэхён рассмеялся, чувствуя себя намного лучше, словно его только что подзарядили, как смартфон.       Сокджин со стонами и припрыжками убежал в туалет, а там уже и ненароком попал в лапы своего голодного альфы, а Тэхён остался сидеть один на кровати, погружённый в свои мысли. И, несмотря на напряжение, ещё крепко присутствующее в его теле, он почувствовал какой-то прилив сил. Сердце внутри заколотилось, когда Тэхён соскочил с кровати, спе́шно натягивая на себя джинсы. В шкафу нашёл какой-то потрёпанный свитер, на голову кепку, потом кеды, потом его ноги понесли ко входной двери.       И, уже на лестничной площадке, спускаясь вниз, он услышал, как Джин его звал, но Тэхён ничего не ответил.       — Куда это он? — сзади подошёл Намджун, укладывая голову на плечо омеги, пока сам Сокджин стоял, задумчиво глядя в смотровое окно на пролёте.       — Скоро увидим, мне кажется, — неопределённо ответил ему омега, пока сам альфа даже и не пытался вникнуть в эту железную логику омег, — Давай-ка мы с тобой пойдём гулять? — он положил ему руки на плечи, глядя в умные глаза напротив.       — Так я же… — замялся взрослый дяденька психолог, — Есть, вроде как, хочу… — и так смешно хмыкнул, пожимая плечами, что он вот такой умненький, талантливенький, а кухни боится, как плахи.       — Уж поверь мне, мой дорогой, — Джин закрыл дверь, утягивая его в спальню, — Голодным я тебя не оставлю, это уж точно, — и он так неоднозначно улыбнулся ему, играя бровями, когда у этого взрослого человека щёки покрылись румянцем, а в штанах стало нестерпимо тесно.       — Это то, о чём я думаю..? — едва посмел понадеяться альфа, пряча щенячий восторг, а сам боялся сглазить своё счастье, не ну а вдруг?!       Он, вообще-то, уже который день, с утра и до вечера, ходит бритым и гладким, как попка младенца, изголодавшийся, а со стороны омеги нема ни намёка на трах-тиби-дох-тиби-дох, и уже прям измаялся весь, да слюной изошёлся, пока омеги решали свои любовные вопросы, а ему-то хоца, о-ох как хоца!       Намджун смотрел на своего омегу, как кот на сметану, роняя слюни, пока Джин раздевался под какую-то песенку, «тили-тили, трали-вали, мы-не-ели-не-ебали», а внутри пожар разгорался, и им предстоял поистине насыщенный вечер, а потом и ужин в каком-нибудь ресторане, а там может быть и ещё чего-нибудь обло́мится…

🤍🤍🤍

      Кажется, что ещё несколько минут назад он был не в состоянии трезво мыслить и говорить что-то связнное. Сейчас в его голове грохотало, а мысли путались между собой. Его охватило странное чувство удовлетворения, или это было облегчение? Тэхён не мог описать это словами, пока свистел на всю мощь, зазывая жёлтое такси. Словно какой-то сбой матрицы в нём произошёл, когда он понял, что в конец замучил себя своими же предрассудками. И ему давно нужно было разрушить свои же стены, которые он выстроил вокруг себя, и он клялся себе, что в этот раз не упадёт, перед своей совестью, в первую очередь, не расплавится от его жгучих глаз. И такое ощущение, словно ему опять шестнадцать лет, и вся жизнь впереди, и никто ему не нужен!       И в памяти он легко воспроизвёл слова брата, как он шептал ему тихонько, что нужно отпускать прошлое, что всякая утрата — не всегда потеря, а иногда даже и освобождение.       Вот пусть так и будет!       Только внутри всё замирало, и бравада таяла, когда они подъезжали к огромному зданию, и душа тряслась, как та маленькая паутинка, под сильными ветра́ми.       Тэхён долго стоял и смотрел в ту высоту, куда уходил шпиль высокого здания, и в какой-то момент он представил себя маленькой птицей, срывающейся вниз, как он летит, как его несут потоки воздуха, как он видит перед собой твёрдую землю, а потом, резким взмахом крыла́, он поднимется ввысь, едва коснувшись земли.       Миллионы мурашек атаковали по его телу, когда он ступил на первую ступеньку, понимая, что назад пути нет. Хотя нет же… Есть конечно — просто развернуться и уйти! Только это опять путь самоистязания, а он так устал… Устал, честное слово… От этого мыта́рства, от недосказанности устал. А точку поставить, или запятую, так это как-то непросто сделать. И на каком-то контрасте чувств Тэхён пошёл вперёд, чтобы попрощаться с самим собой и со своим прошлым, чтобы с надеждой смотреть в будущее.

🤍🤍🤍

                                     Так вот каково это — трепетать от страсти и чувствовать искушение… И боль… И желать кого-то так сильно, нежели ощущать кислород в своих лёгких. Такого Чонгук не ощущал никогда. А ощущал ли он что-то, помимо своей корысти? Его мир на́двое разделился, и та, другая половина, осталась за тёмным окном, и силуэт тот таял с каждой секундой… Холодная квартира за плечами осталась, и почему-то так гадко ему там стало находиться?!       Он через себя пропускал его боль, прикрытую молчанием омеги, хотя ведь знал, что убивает медленно, искусно… По напряжённому телу будто электрошокер проходил, когда альфа крепко сжимал челюсти, стараясь держать себя в руках, а внутри буря бушевала, словно он стоял под порывами ледяного ветра.       И чем глубже Чонгук погружался в их прошлое, тем отчётливее он чувствовал его боль… И его такой банальный бубнёж, так присущ омегам, не имеющий какого-то особого смысла, сейчас показался бы ему лучшими звуками во вселенной, а он так просто их пресекал…       А потом Чонгук фантомно почувствовал трепет его страха. Вот, значит, как это бывает? Когда душа замирает в моменте от обиды, и кажется, что воздух больше не нужен, что можно и без него прожить, а потом… Потом чем-то колючим внутри обжигает, словно плетью, и первый вдох идёт на разрыв, а за ним и второй и третий, а потом всё печёт от боли, и хочется небо попросить, что боль другая появилась, не такая… Он бы с лёгкостью выдержал другую, но только не эту, когда внутри всё огнём охвачено.       А дальше — больше…       Как в тех детских диафильмах, и каждый их новый кадр другую боль приносит. Их каждый новый спор становился хуже предыдущего, так же, как и его замечания по поводу всего, что касалось Тэхёна, начиная с одежды и заканчивая всякой ненужной мелочью, но для омеги важной. Да разве он понимал тогда, что ему это настолько важно? А Тэхён просто замолчал, и на каждый всплеск эмоций мужа он отвечал молчанием, уставая что-то доказывать ему.       Тэхён перестал просить любовь, а альфе казалось, что это правильно. И Чонгук, в который раз, понимает, каким же был уродом. Как он подчисту́ю разрушал его чувства, как топтал их, как умалял его достоинства.       Он сидел за своим столом, ошеломлённо глядя в их прошлое, которое он так глупо уничтожил. И да помогут ему сейчас те самые небеса, которым он молился.       Закрыв глаза, он зачем-то представил, как мог бы с лёгкостью набрать его номер телефона, только бы услышать гул и крики на том конце провода, и, не разбирая ни единого слова, засмеяться, когда там, те маленькие люди, снова оказались бы значимее его. Но почему-то ему от этого стало бы хорошо, как бывает хорошо только с ним… Но сейчас с ним суровая реальность, которую он сам и построил.       Открыв глаза, Чонгук увидел перед собой неизменную бутылку виски и стакан, отпитый наполовину, и, нажав на селектор, прохрипел,       — Никого ко мне не пускать…

🤍🤍🤍

      Тэхён стоял посередине коридора, не замечая то́лпы людей, спешащих по своим делам. Кто-то толкал его, кто-то обходил стороной, кто-то его рассматривал, и потом, отойдя пару-тройку метров, выворачивая свои шеи, растяпы падали, сталкиваясь с такими же недотёпами, не видя перед собой ничего, кроме тонкого и изящного омеги, в смешной одежде, но такого… Реально нереального.       Тэхён медленно продвигался к лифту, рассматривая указатели, а потом, забившись в самый угол, поднимался над крышами близлежащих строений, и улетал в облака, пока его душа трепетала. На каждом этаже он порывался выскочить из лифта и покинуть помещение, стремглав броситься вниз по ступеням, но потом сжимал кулачки, и закусывал губы, когда эмоции становились сильнее, а лицо выражало всю гамму чувств.       На последнем этаже он стоял и молчал, прислушиваясь к звукам. Неподдельный шок его охватил, когда мимо него, по коридору, пробежал какой-то красивый омега, пряча слёзы.       — А Вы не подскажете..? — слова так и застряли в воздухе, когда ему не ответили, и в груди стянуло как-то, обещая разорвать, и без того, испуганное сердце.

🤍🤍🤍

«Значимый другой»

Александр Иванов

      Во рту горечь стояла от выкуренных сигарет и пересыхало от тяжёлого дыхания. Душа таяла, опоённая ядом… Рука сжимала пустой стакан, и его не отпускало ощущение, словно он застрял где-то на границе миров. В голове давно всё превратилось в песок, осыпаясь вниз, ему под ноги. Он будто свет свой потерял, превращаясь в слепца, застрявшего в своём же капкане. И почему только сейчас он понимает, как были правы его родители, когда упрекали его в этом глупом разводе? Да разве он мог такое предположить, что такого, как Тэхён, он больше не встретит? Не зря же говорят, что,

«Пока имеем не храним, а потерявши плачем»?!

      Он будто в комнате кривых зеркал стоит, и каждое его отображение издаёт свой особый вайб, только ему совершенно не смешно… И куда бы он не глянул, пытаясь рассмотреть себя такого, узуродованного, он ловил укоризненный взгляд глаз янтарных, но тот быстро исчезал, как наваждение, не позволяя их взорам встретиться.       Заплывшими глазами Чонгук смотрел на полный бедлам, творившийся в кабинете, и ему совсем не было жаль. Где-то в его пиджаке гудел телефон, в который раз проигрывая одну и ту же мелодию. Он сидел в углу, как провинившийся ребёнок, уперевшись локтями в колени и руками обхватив голову. Уже и слёз не сдерживал своих, пуская их течь по лицу, пока в груди нестерпимо сжимало. И нервы сжимало тоже… И на грани был он, как оголённый провод.       И зачем снова себе представлял, как за руку его взял бы, да к своим губам поднёс бы и вдохнул бы в себя его запах…       Боже, пожалуйста…       Неужели он так много просит?       И увидеть этого странного, такого необычного и безумного, в кепочке набекрень и очками на затылке. Но он сейчас так далеко, и не просто далеко… А далеко очень…       Он бы всё о́тдал, только бы увидеть его сейчас, хотя бы глазком, хотя бы ме́льком. Именно того, кто не любит пафосно одеваться и которого дети любят толпой и без разбора…

🤍🤍🤍

            — Вам туда лучше не ходить…       Тэхён вздрогнул всем телом, когда услышал позади себя негромкий голос. На него смотрел тот самый невысокий омега, убегающий по коридору, горько плачущий… Такой красивый и вышколенный, изящный, около тридцати лет, который переводил взгляд с посетителя на двери кабинета.       — Босс сегодня не в духе и он просил никого к нему не пускать, — и было видно, как он старается остаться невозмутимым, но слегка забитый голос, да и лицо…       Глаза опухшие, носик покрасневший, поджимающиеся губы и весь его вид такой встревоженный. Другой бы человек не заметил этих тонкостей, ибо тот держался на высоте, как и подобает секретарю компании. Но Тэхён легко его «читал», и мог с уверенностью сказать, что омеге совсем не хочется заступать на своё рабочее место, но делать нечего, работа есть работа, и он тревожно поглядывал на селектор, переводя дыхание.       — Приходите завтра, а лучше, — и он не договорил, когда они оба услышали звон стекла, и секретарь инстинктивно схватился за руку незнакомца, — Уходите, прошу Вас… — тихо настаивал он, подходя к двери, прислушиваясь, — И оставьте Ваши контакты и мы Вам сообщим о времени Вашего визита, — и омега быстро, привычным жестом, оторвал лист с блокнота, кладя его на стол перед посетителем, — Господин?..Как Вас записать? — было видно, как он нервничал и торопился, и только сейчас Тэхён обратил внимание, что в коридоре, кроме них, никого нет, и даже от этого посетителя ему хотелось поскорее избавиться.       — Не нужно, — в тон секретарю ответил Тэхён и пошёл к двери, но омега побежал вперёд, пресекая попытки зайти незарегистрированного человека, преграждая ему путь, — Я могу сам, поверьте мне, — Тэхён смотрел в перепуганные глаза омеги; он явно видел, как тот сглотнул слюну, как отвёл взгляд, потом молящими глазами посмотрел на необычного омегу, совсем без дресс-кода.       — Я… я не имею права никого впускать… — дрожащим голосом сказал секретарь, — Пожалуйста, Вам лучше уйти, а не то… — омега бы и сказал, что попадёт под увольнение, если ослушается, но Тэхён его опередил.       — Если меня спросят, то я скажу, что тут никого не было и я… — и, не давая возможности ответить, сразу, так сказать, подправил ситуацию, — Я оказался очень нахальным человеком, и вообще, Вы были на тот момент в омежьей комнате, — и для бо́льшего уверения, приложил указательный палец ко рту, типа, «Я ничего и никому не скажу», и медленно открыл дверь, услышав напоследок тяжёлый вдох, а потом и быстрые шаги уходящего секретаря.       В груди всё вспыхнуло и перехватило дыхание, когда Тэхён увидел жуткий беспорядок. Под силой волнения он сжался, а потом вдохнул и выдохнул поток воздуха, заставляя себя успокоиться. Стулья были брошены на полу, на столе разлитый алкоголь, и Тэхён даже смог уловить его испарения. На полу, возле окна, изуродованная штора-жалюзи. Перед входом валялись какие-то бумаги, затоптанные ботинками, и лучи солнца беспощадно освещали протекторы подошвы на них.       Он неслышно прошёл в кабинет, оглядываясь, боясь, что где-то заскрипит паркет, но было совершенно тихо.       Да… Впечатляет…       Тяжело сглотнув, он почувствовал, как глаза защипало и первые слёзы навернулись, но с усилием он захлопал ресницами, отгоняя влагу. Он понимал, что его пробирало внутренней дрожью, а колени подгибались. Омега хотел было пойти в глубь кабинета, но застопорился, услышав тяжёлое дыхание, а потом…       — Я же сказал, никого ко мне не впускать!       Тэхён вздрогнул и повернулся на голос. Он сидел в углу, раскинув ноги. Рубашка расстёгнута наполовину, галстук валялся рядом, и пепельница, полная окурков.       — Я непонятно... — и альфа застыл, подняв голову, немигающими глазами глядя на бывшего мужа, — Ты… — вышло как-то безэмоционально, и Тэхён не мог понять, ему рады, или…       Омега смотрел на него, пока в груди разгорался огонь. Он бы и сделал шаг в его сторону, но ноги сами пошли в другом направлении. Он остановился у стола, уже с другого ракурса рассматривая кабинет, да и самого́ альфу. Взором снова прошёлся по кабинету, и опять и снова, глаза сами споткнулись об чёрные глаза.       Тэхён фантомно касался его лица, и тактильная память так легко воспроизводила лёгкую небритость. Он ресниц бы его коснулся губами, на несколько секунд, ощущая, какие мокрые они, но лишь встретившись с ним снова взглядом, понял, что не выдержит, что захлебнётся в своих желаниях.       В голове пусто, а в висках пульсом било, и только одна мысль ненормальная растянула свои билборды, что слишком слаб он перед ним!       А ведь так и было!       И он за это время так и не разучился его любить! Он себя любить забыл, а вот его… И проклясть бы тот день, когда они впервые встретились, да разве из памяти это сотрёшь?       И как бы он хотел вернуться в своё детство славное, да приложить подорожник к сердечку, чтобы перестало оно так ныть, и уверовать наконец-то в его силу целебную, что всё это чудо-трава может вылечить. И шепнуть на ранку тихонько,       — Не боли, не боли, не боли…       А потом удивиться, что и правда, боль совсем прошла! Но его сердечко и дальше ныло, от боли изнывая, и стенало оно, и замирало, и стучало невпопад.       А другое сердце, что в том углу притаилось, кажется и вовсе биться перестало, пока Чонгук рассматривал Тэхёна, во все глаза смотрел, не отрываясь. И понимал сейчас, что видит перед собой омегу, как вымирающий вид, если что…       Его никогда не интересовала ни марка его машины, ни статус, ни прикиды с часами, по цене крыла от самолёта. Ни айфоны, ни деньги… Он видел душу его, такую ранимую, такую нежную, которая не предаст. И последняя мысль больно по́ сердцу прошла, как кнутом стеганула, что Чонгук глаза закрыл, себя проклиная в сотый раз.       Тэхён не предаст, несмотря ни на что…       Он из другого теста, а вот Чонгук…       И сколько его место пустовало — пару месяцев, а то и меньше? Стыдом его полосонуло, как разрядом тока, что только себя он может винить. Только потеряв его, он понял, как он любит его… Только потеряв, на колени упал бы перед ним, вымаливая прощения. Только сейчас он научился его любить…       И такой усталостью его опоя́сало, словно он несколько лет не отдыхал, а если бы и поспать, то только в его объятиях. А он ведь сам за собой ту дверь захлопнул, и просто не вернулся, хотя знал же, что Тэхён будет ждать, и сам себя заставлял сосчитать до ста, а потом пойти бы, и в руках его запутаться, да только бы покрепче… Но гордость…       И всё надеялся он на чудо, ну ведь всегда случается оно, разве нет? И чудо это он имел в руках, а что теперь? Теперь боится подойти к нему, а ведь могло всё иначе произойти, если бы только обернулся, глядя, как плачет его смысл жизни, и бросил бы всё… Но гордость, будь она проклята!       Чонгук хмыкнул невесело, и снова посмотрел на омегу, проникая в самую душу, а Тэхён и не понимал, как он смог выдержать этот взгляд. Сердце его бешено колотилось, когда Чонгук тяжело встал, и медленно пошёл, обдавая омегу своим одуряющим ароматом, но остановился прям напротив него, пальцем едва касаясь его предплечья. Этого лёгкого касания хватило, чтобы предательское омежье тело воспылало огнём.       — Тэхён… — он с такой любовью и болью произнёс его имя, что Тэхёну захотелось тут же прикоснуться к его руке, сплетая их пальцы вместе, но он не шелохнулся, — Мне очень жаль… — омега заставил себя отвести взгляд, и сосредоточиться на разговоре, с которым он, по сути, и пришёл сюда, но так и остался стоять, едва дыша, — Я словно олицетворение всех бед, — Тэхён напрягся, слушая его голос, прокуренный такой, охрипший, и хотелось вместо него прокашляться, — Я притягиваю к себе проблемы, но я, почему-то, не умею по-другому…       Чонгук пожал плечами, потом горько улыбнулся, и, не отводя взгляда, смотрел на самый красивый профиль, замечая, как самые красивые глаза смотрят в сторону, потупленно. Чонгук смотрел на его губы, плотно сжатые, и так ему было горько… Горько, что он не может сейчас видеть самый лучший изгиб на его теле — его необычную улыбку, от которой сердце альфы готово прыгнуть с обрыва… И кажется, что ещё один миг, один чёртов миг, и его жизнь рухнет!       — Я с ума схожу по тебе… И без тебя тоже… — он говорил едва слышно, почти на выдохе, и Тэхён, возможно, и не понял бы, что говорил альфа, но он чувствовал…       И каждое его слово, такое долгожданное, плетью хлестало по сознанию омеги. Он ведь их так ждал… Хмельное дыхание альфы проходило сквозь него, сердцебиение учащалось, а лёгкие сводило судорогой. И в один момент Тэхён повернулся к нему, ру́ша наповал этого мачо, подчиняя под себя его гордыню.       Чонгук сглотнул слюну от такого взгляда и вдоха омеги, и мысленно просил прощения, глазами поглощая это великолепие, представшее перед ним, в нескольких сантиметрах, пока Тэхён рассматривал это лицо… Любимое лицо… Уставшее и горечью стыда объятое.       Они стояли, совершенно молча, смотрели друг на друга, поедая друг друга глазами, а между ними, словно диафильмы, проходили моменты их совместной жизни. И сейчас казались они чем-то несуществующим. Словно не они это были…       От Чонгука исходила какая-то шальная энергия, омывая омегу, превращая его в один маленький организм, так отчаянно требующий внимания. И этот его взгляд, которого Тэхён так боялся, от которого он мог расплавиться, как мягкий воск. Он затягивал его куда-то, обволакивал, подавляя волю. И Тэхён зажался внутри, позорно понимая, что ещё немного, и он снова не сможет его оттолкнуть.       Да что за бредни?       Вопило его сознание, пока омежьи губы, против его воли раскрывались, как бутон, возжелавший влаги. Его топило ощущение, яркое и ненасытное, острое и сладостное, и казалось, что Чонгук уже обладает им, уже целует его, уже делает с ним всё это! Тэхён не осознавал, как изменилось его дыхание, каким оно стало прерывистым и горячим… Руки вмиг потяжелели, спина стала мягкой, словно из него вытащили позвоночник, ноги затряслись, а внизу живота собралось позорное тепло. И если бы… Только одно движение, один намёк, да хоть едва заметное движение бровью, и Тэхён бы сам бросился в омут, ему навстречу, забывая себя и свою гордость…       Но внезапно Чонгук отвёл от него взгляд, а Тэхёну показалось, что он падает в какой-то полумрак. Словно его темнота обняла, лютая, холодная, приводя в чувство, или же наоборот, умервщляя.       А потом и прояснение пришло, как отрезвление, как уша́т ледяной воды, когда Чонгук отошёл от него, оставляя его одного, словно на необитаемом острове. И будто ветром холодным его обдало и Тэхён инстинктивно обнял себя руками, ощущая толпы мурашек по спине.       И что это было?       Так и хотелось спросить, но Тэхён стоял, не решаясь повернуться к альфе.       Ну подумаешь, ну посмотрели в глаза друг другу, ну подумаешь?! Ну подумаешь, ну вдохнул он его запах хмельной, такой обжигающий, такой умопомрачительный и будоражащий. Ну подумаешь… И это сиюминутное помутнение, это же ерунда какая-то!       Тэхён, сжав губы, заставил себя повернуться и посмотреть на Чона. От затылка по всему телу пронеслась дрожь, и всё заныло, как натянутая струна.       — Если кто-нибудь спросит у меня показать им красоту, я покажу им тебя…       Тэхён захлопал глазами, не сразу соображая, что он только что услышал, и его словно закружило в каком-то вихре, а потом на него легла бетонная плита. Его будто прижимало к земле, а должно бы вознести к небесам.       Что это?..       Моральное переутомление, или это просто любовь у них такая? Или так просто бывает, когда человек терпит, слишком долго терпит, живёт лишь тем, что это кому-то нужно, а потом его просто ломает, как бумажный кораблик… И душа ищет выход своим эмоциям, она рыдает, она проклинает, она выжимает последние силы, чтобы суметь переступить через порог невозврата.       — Я люблю тебя…       Тэхён зажал рот рукой, глядя на Чонгука, как тот отпил глоток виски прямо из бутылки. Он видел его взгляд… Потухший, умирающий.       — Зачем…       Зачем ему сейчас это нужно? Ведь ему было бы легче без его любви! Он ведь сильный мальчик, он бы выдержал! И страсти бы, рано или поздно, но утихли бы, и боль бы прошла… И пусть сквозная она, боль проклятая эта, сильная, настоящая… И он бы с крика переходил на вой, а потом и на хрип, но он бы научился жить, стирая под чисту́ю его звонки и смс. Стирая его из памяти. И учиться жить по-новому…       — Я люблю тебя…       Он тишине говорил, пока Тэхён уши свои прятал, чтобы не слышать слов, которых ждал так отчаянно. И пусть был бы ад из рваной подушки и кучи депрессантов, и перепуганный взгляд брата, а потом и тьма пришла бы, укутала в свои объятия, не испугала бы своей чернотой, а лишь позволила бы ему излечиться от недуга F63.9**       — Я люблю тебя… — Чонгук стоял перед ним, заглядывая в мокрые глаза, целуя руки его дрожащие, — Ты мой кислород, — прошептал альфа, дотрагиваясь до омежьей щеки пальцами, а потом ладонями обнял самое красивое личико, — Мы с тобой одной нитью связаны, — Чонгук шептал ему, глаз не открывая, слушая, как хрипло дышит омега, — Я люблю тебя любого, — он почувствовал, как Тэхён замер, затаив дыхание, прислушиваясь к словам, — Уставшего люблю, смешного, и в этой глупой кепочке, — альфа улыбнулся, только уголками губ, а Тэхён продолжал на него смотреть, как на наваждение.       — Давай… — омега совсем не ожидал, что его голос настолько осип, словно за это короткое время он успел очень сильно простудиться, — Давай учиться жить отдельно… — Тэхён и сам не понял, как смог это сказать, и сам же понимал, что взгляд его прожигает насквозь, но всё же смотрел в эти про́пасти, в которых огонёк угасал.       Тэхён положил свои ладони на большие руки, медленно спуская их со своего лица. И понимал, что ещё немного, и в дребезги разобьётся. Только можно ли разбить то, что уже было разбито однажды?       — Ты нужен мне… — шептал ему Чонгук, моляще глядя на омегу, — Останься со мной… — он так трепетно держал его ладони, перебирая пальчики, а так хотелось прокричать, что это всё не по-настоящему, что нельзя им расставаться, — Я не хочу… — и голос его захрипел, срываясь в конце, раня нежное сердечко, — Не уходи… — Тэхён закрыл глаза, горько осознавая, что не сможет видеть его слёзы, — Я обещаю… — Чонгук и правда, обещал их спасти, — Останься со мной… — хоть минуту ещё, только одну минуту, — Я не могу тебя вот так потерять, — а неужели он не терял его когда-то? — Прости меня, Тэхён… — и омега ведь поверить может, вот так запросто поверить, — Моё сердце сейчас, как сломанные часы… Они всегда остановятся там, где будешь ты… — Тэхён отвернулся, пряча горькие слёзы, едва выдерживая эти му́ки, — Я не хочу тебя терять, Тэхён… Я только с тобой смогу дышать… — последние слова утонули в шёпоте альфы.       — Отключись от меня… — будто из последних сил его молил Тэхён, сам не понимая, что обнимает его лицо, перебирая пальчиками по скулам, ощущая лёгкую небритость, — Я не твой кислород, Чонгук, — а так хотелось им быть…       Он выходил из кабинета, не видя перед собой ничего, ощущая дрожь в ногах, оставляя после себя пустоту и холод, а в голове словно несколько голосов старались перекричать друг друга. Он так и не понял, кто перед ним стоял, протягивал стакан с водой и извинялся, и Тэхён просто уходил по коридору, ненавидя себя и свою неизлечимую болезнь, что любовью зовётся.              На улицу он выходил, глотая воздух, не понимая, почему ему так тяжело дышать … Ведь хотел освободиться?! Ну хотел же! Хотел всё начать заново? Так почему на душе так паршиво?

TSOY Лавочки

      Заметив лавочку, Тэхён пошёл к ней, цепляясь руками за её спинку, только бы не упасть. И душа его дрогнула, не выдерживая боли, и он посмотрел в небо, вопрошая о помощи, а оттуда на него его глаза смотрели… И Тэхён понимал, что в тех глазах его половина так и осталась. И что теперь? Снова бессонные ночи, пока он до рассвета будет истязать себя мыслями, «А если бы…» Болью в груди всколыхнулись воспоминания, как они, тогда ещё юные, глупые, сидели на какой-то лавочке, в чужом дворе, и целовались, как полоумные, а на них смотрели старички с балконов, и всё кричали,       — Бессовестные какие! И не стыдно вам такими глупостями заниматься-то, а?       А потом кто-то лил на них ковш воды, и тогда они, как два кота, мокрые и кричащие, убегали оттуда, под аккомпанемент нескончаемых суждений, что молодёжь нынче, ах, какая бессовестная стала, и кто-то поддакивал этому оратору, что таки-да, бессовестная, и ничего им не светит в этой жизни! Кто-то вставлял и свои пять копеек, что траншеи тоже кому-то нужно рыть, и двор подметать, вот и грядёт племя уборщиков и копателей, бо на другое их школа и жизнь не научила! А потом подключался кто-то ещё, как из шляпы фокусника доставая новые и новые причины этого беспробудного лихачества, что молодостью зовётся, как будто они забыли, что и сами когда-то были молодыми.       А этим двоим и невдомёк, что их там полоскают вдоль и поперёк, им-то что? Они опять целуются… И какая разница, что улица совсем другая, да хоть и сам край этого света, они и там найдут лавочку, только бы губы с губами не расставались… И бабочки бы в их животах покоя не находили, и за руки бы держались, вот прям, как сейчас, переплетая пальцы… И кто-то говорит, что это всё дурь, любовь эта ваша, и не лечится она, вообще-то, но кому-то и противоядия не нужно, им и так хорошо…       Пеленою глаза заволокло и голова кружилась, да и чему кружи́ться-то ей, коль там только любовь больная песни грустные поёт, да слёзы роняет… Он ведь понимает, что заново ему нужно родиться, чтобы забыть всё то, что было, и не в этой жизни, это точно… И как же мир ему сейчас хрупким выглядит, если он сейчас ломается, вот так, как хрупкое стёклышко, да на сотни осколков, и не соберёшь их потом до кучи, всё равно где-то прореха будет…       И кто-то до сих пор не верит в неё, в эту любовь окаянную, что бывает она разной — и сладкой и горькой… А если её не будет, то что у него останется? Только воспоминания? А он их сможет вылечить?