Что-то незаменимое

Дань Фэн обнимает стопку прошений, стук небольших каблуков разносится эхом по пустым коридорам. Поворот, ещё один, его внимание привлекают странные звуки, доносящиеся из-за двери. Старейшина прислоняется вытянутым ухом к лакированному дереву, внимает происходящему за ним, легко угадывая голоса. — Во-первых, это отвратительная идея, а во-вторых... — прерывают резко и так бесшумно, что скорее всего второй прикрыл рот ладонью первому. Его голос тише, он понимает в ситуации больше. Даже габариты крупнее, это можно уловить по грубоватому хрипу, басовым ноткам. — А во-вторых, ты тоже хочешь, — уверен в своём, не отступится, зажимая золотом брони. Наклоняется, лязгает нагрудник, дыханием жжёт привычно до едва уловимой дрожи, промедления в решениях. Проминал под себя обманчивой нежностью, лаской движений, слов. Ему сопротивляются, доносится приглушённое шипение, ногти по коже. Скользкий, дикий, непокорный. Нет того, кто осмелился бы принижать этого человека в его присутствии. При наличии остальных двух, тем более. Шуршит ткань, наверняка руки на груди скрещены, Дань Фэн может поставить голову на то, что угадает градусную меру наклона головы. Задумчивого, хотя ответ уже лежит на кончике языка, но никогда не было «просто». — Не противься, — большая ладонь на узком плече. Её сбрасывают лёгким движением, слышно, как фыркает, глаза непременно отводит. Знает, что не устоит, но сомневается в правильности слишком глубокого. — Я знаю, что это в твоём характере, но... стоит попробовать. Один раз. Его техники заметно смягчаются. Игры контрастов, не назовёшь даже приторным. О, нет, он мелкими иглами продавливал оппонента. Где больнее, где приятнее узнавал с улыбкой теплее кошачьей. Обольстительной настолько, что кусачий партнёр подставлялся под руки. — Один раз... — бормочет сам себе хмуро, перебирая складки ткани на рукавах. Не остановится он, распробовав. Должно быть, румянец быстродействующим ядом по щекам расползается, как бывало с ним обычно при таких разговорах. Губы поджаты, взгляд стыдливый устремлён в пол. Немое молчание затягивается, в скромно обставленном помещении эхо лучше, почти слышно, как оба глотают кислород. Тикают мерно часы на стене, один постукивает парой пальцев по рабочему столу. Он уже должен начинать мучаться совестью, думать, что перегнул. Ток напряжения шипит в воздухе, можно рукой поймать, сжать крепко в ладонях частичку и смотреть на росчерки ослепительно белого. Не поранит. Дань Фэн так плотно прижался к двери, что слегка осипший голос напугал его. Зашуршали чешуйки хвоста, он отклонился, чтобы не выдать себя. — Сначала предложить нужно. Чужую усмешку можно потрогать, огладить изгиб губ — чувствует победу. Более громкий, отражает приподнятое настроение хозяина, ощущение скорого фурора после тяжбы уговоров, собственных размышлений: — Хватит подслушивать, проходи. Этот голос воском капает на кожу, обжигает до зажмуренных глаз. Едва ли просто угадал. Старейшина откровенно фыркает, позволяя слабоватой улыбке затронуть вытянутые уголки губ, толкает дверь плечом, проскальзывая мигом в открытый проём, за ним закрывает сквозняк. Бумаги ложатся забытыми на комод, который по странности не покидал кабинета будущего генерала. Не смотрелся он тут совершенно, а стоял неизменно ровно, вычищенный до блеска лакированного дерева. — В чём суть вопроса? — уточняет учтиво, поедая Инсина глазами. Тонкий юноша укрывается светом распущенных волос, отлично зная привычки партнёров. Дрожь ресниц достаётся Цзин Юаню. Таким он с детства был: стройнее, слабее. Дань Фэн видел в том бесконечность изящества, любовал узкую талию, впалый живот, руки его ловкие, острый язык. А юноша жаловался на непрочность оболочки внешней, когда ещё учился только. Потом легче становилось, мышцы были, мышцы крепкие — мог без проблем троих взрослых волочить; молот кузни пел в канители точных ударов. Сколь бы не был шёлк к бледной коже, Инсин носил грубую чернь. Гордый, принимал редкие подарки через отказы. Сам ткани латал, хотя деньги давно были. Головой качал, говорил — привык. Какие ему украшения? Искры от печи топят золото и серебро. А в бою побрякушки мешают только. В его-то танцах смерти, решимости нечеловеческой. Они оба сомневались временами о происхождении. Мог ли обычный? Был ли обычный? Перерождение лунного света, рык волчий, упорства больше их вместе взятых. Волосы обыкновенно собраны в пучок, ханьфу рабочего класса, глаза выдавали только. О, как они разливались магмой, как сгорали до нервного румянца пятнами по шее. Он носил высокий воротник поэтому, а после скрывал под ним следы утех. Боялся, что ревновать будут, не примут. Дань Фэн с жадностью перекрывал своими и никогда не спрашивал, кто лучше, кто больше обделён. Одной звонкой пощёчины ему хватило на пару столетий. И то, к нему мечник был покладистее — застывал покорённым в сплетении рук; на Цзин Юаня же ощутимо порыкивал, но как выгибал спину, как змеёй вился от особенно хороших толчков. Соединять их — смерть телу. Инсин понимал это чётко и ясно, Инсин поднимал голову, смотрел закалённым железом так прямо, что пробирало бессмертных. — Вы будете слушаться меня, — они кивнули прежде, чем фраза успела закончиться. Дань Фэн приоткрыл губы, чтобы спросить снова, но у него никогда не было нужды говорить с ними вслух. Все понимали и так. — А-Юань хочет попробовать вместе. Он сглатывает излишне шумно, проводит кончиком языка по искусанным губам, добавляет скромное тихое: — Если ты не против. Согласие настолько очевидно, что обсуждение началось прежде. Пожирателя Лун должно было обидеть, но думать выходит скупо, какая там злость — пальцы трепетно поправляют чужую потревоженную причёску, заправляют выбившуюся прядь за ухо, настигая его за пару шагов. Инсин только при близких позволял себе распускать, носить одежды дорогие. Потому что нравится — им нравится. Соприкосновения взглядов, мечник краток в своём, уверен всё больше, сбегая глазами от одного к другому и обратно. Любил их обоих, любил сильно. Через рот скупо выходило, всё поступками. Залатает раны гуань дао, вылепляя грозный оскал льва на рукояти лучше прежнего, принесёт выдержанного вина, разольёт по пиалам на троих, оставит новенькую кисточку на ножны цветом мёда и старинный песенник в кожаной обложке. Добротной — сам прошивал. Только на ночь пойдёт с одним, с другим разделит постель через день. Вечера они делили по трети на каждого, разговор не затихал, переливался свежими новостями, обменом колкостей. Дань Фэн привычно сосредоточен, задумчив, Инсин громче, он охотно вступает в перепалку с Цзин Юанем. Стратег сцепляется со звериной охотой в тему, на которую никогда и не было ответов. Они переспорят друг друга вусмерть и разойдутся с миром, где оба глупцы, а Пожиратель Лун потому умён, почему молчит. Соединить их в дружбе уже было его маленькой победой, о большем мечник никогда не просил. Но они знали всегда, уважали, провожая коротко в спину. Побратимые оружием, такие разные, никогда — вместе. Ловили заинтересованные взгляды друг друга и молчали, пока у одного не прорезались наконец нужные слова. Гарью тянет от пути отступления, Дань Фэн обнимает со спины, облепляет грудь руками безобразно, подталкивая к такой же, но широкой, крепкой. Размах плеч пленяет защитой, пепел прядей рассыпается по ним, звенят наплечники, отражают лучи солнца, падающего за горизонт. Оно — выразительным заревом на тёмной радужке. Цзин Юань улыбается чему-то своему, хитро в родной стихии. Приподнимая подбородок чужой, накрывает губы долгожданным поцелуем, таким, что всё тело ведёт, колени подкашиваются. Пальцы старейшины скользят по оголённым участкам кожи. Гладят невесомо кисти, чуть касаясь, рождая за собой мурашки, затем вдруг продавливают едва не до синяков и тут же массируют, разгоняя кровь. Горячо. Инсин чувствует, что шатать начинает неприлично сильно, но у него нет и шанса упасть — Пожиратель Лун сзади вплотную, тисками сжимает поперёк рёбер; впереди рыцарь такого рода, что на одной ладони сможет держать его, ничуть не утруждаясь. Мечник захлёбывается, на его язык давят, исследуют рот, щекотно проводят по нёбу, пока незаметно тонкие пальцы цепляются за складки ткани. Дань Фэн стягивает их неспешно, с расстановочной нежностью смакуя каждый миг. Ещё слой и ещё, они падают лепестками лотосов к ногам. Дорогие расшитые шелка. Даже сейчас хозяин порывается поднять и сложить, как нужно, но его запястья перехватывают, они в миг скованы за спиной, драконий язык скользит по розоватой коже. Плечи обнажены, Инсин мелко дрожит, пока мягкие поцелуи покрывают все открывшиеся участки. Пожиратель Лун замирает над косточкой плеча, раздумывает с секунду и кусает грубо. Слизывает капельки крови с клыков медлительно, зализывает рану, снова целует, пока из его рук тщетно пытаются вырваться. Цзин Юань отступает на момент, давая перевести дыхание и сказать что-то против, если нужно. Но он только жадно глотает воздух ртом, губы влажные, на лбу и щеках проступила испарина, так что волосы прилипли. Ласковыми движениями их убирают в сторону. Трепет, мокрый мажущий взгляд, вздымается грудь. Инсин смотрит ему прямо за душу и жаждет. Требует продолжения. Будущий генерал приникает вновь, трогает, разгоняя движения Дань Фэна, одеяния сыпятся на пол, они переступают к постели слаженно, как единый механизм, и снова взгляды секут друг друга. Старейшина обгладывает его глазами, проводя языком по мышцам шеи, оставляя новый укус, гораздо меньше и слабее предыдущего. Раздумывает. Цзин Юань не в праве торопить, мечник первым оборачивается, целует протяжно и дарит свой короткий вздох. Говорит что-то немо и возвращается к тому, кто измучил его губы до болезненной припухлости. А мужчине позади неловко, ростом не так вышел, приходится приподняться, удерживая баланс на хвосте, который от нервов ходил из стороны в сторону. Инсин им любовался, гладил, но сейчас зрелище нашлось полюбопытнее. Пожиратель Лун грубоватый, кусачий и оставляет за собой мелкие ранки, но его холод такой обжигающий, почти кипяток. Остраняется так же быстро, как приник, облизывается, смотрит внимательно, наслаждаясь оторопелой реакцией. Только рта открытого не хватает для полноценной картины. Он посмеивается нагло, даже Инсин улыбается, пока большая ладонь на талии намертво не прижмёт к себе. Два хищника зашлись в драке, сопротивляясь больше друг другу, чем ублажая своего. Серёжки докинуты до стола, старейшина избавляется от последних цепочек, оставляя в исподнем, когда они оба до сих пор одеты. Прижимаются с обеих сторон, грешным делом кажется, что ещё чуть-чуть, и несчастный верно задохнётся от этого трения. Но бессмертные допустили одну важную ошибку — освободили руки. Цепкие пальцы в момент подлезают под броню. Ещё один узел, ещё, наплечники с грохотом падают на пол, их совсем не жаль, он продолжает упорством и ловкостью, скользит по мышцам груди и не стыдится. Ничуть. Пожиратель Лун не спешит обнажаться в след, он толкает силой на постель. Инсин успел подставить ладони, Цзин Юань полетел спиной, придерживая парня у груди. Они заползают синхронно, понимая намёк. Под взглядами Дань Фэн неспешно оголяет тело. Дорогие ткани образуют бесформенную кучу у ног, серебро украшений ложится рядом с чужим. Они парные, смотрятся вместе. Оба лежащих едва дышат от напряжения, не моргают совсем, боясь упустить миллисекунду происходящего. Он редко позволял подобное и быстро завершал. Змеёй нагибается и сразу не предскажешь, что хочет. На деле изящным жестом избавляет возлюбленного от обуви, целует голень, держа в обеих руках. Преданно и тихо, нижайший жест. Инсин скоро потеряет сердцебиение. Но ему дают минуту, чтобы прийти в себя, пока двое мужчин самостоятельно разуваются. Цзин Юань фыркал, что милость оказали только младшему, на что старейшина резюмировал: «на это он и младший». На это он и любимый. Впрочем, за такое ему бы полетели ещё большие претензии, так что Дань Фэн предпочёл держаться молчания. Он ставит колено на край, продолговатый хвост вьётся в нетерпении за спиной. Цзин Юань не выдерживает первым — ладонь сама ложится на основание, пока скрытое тканью. Гладит медленно, изучает с ощутимым трепетом, залезая ногтями под чешуйки, разглаживая следом. Пожиратель Лун терпит это недолго, толкает в грудь, заваливая на спину вновь. Инсин в стороне, подбирает под себя ноги, оправляет распушившиеся пряди. Он захвачен двумя, что рьяно целуются и царапают друг друга, трещат нитки по швам. Дыхание перекрывает, нижний беспринципно тянет за волосы, принуждая запрокинуть голову, чем моментально пользуется, кусая за выпирающий кадык, жадно слизывая выступившие капельки крови. Поедают глазами, рвут ткань на телах лишь бы голой кожи коснуться, огладить ревностно, сжать до красноты и синяков. Дань Фэн на чужих бёдрах, даже в такой позе он давил, блестели властью глаза, тёрся беспринципно, ни капли стыда не проступит на щеках. Больше грозный, чем наглый — влечёт до дрожи. Цзин Юань ведёт руками по плечам, пересчитывает позвонки под внимательным взглядом, наконец, останавливается на заднице, замирает на секунду лживых размышлений, сжимает до точечного вздоха в следующее мгновение. Подбрасывает ближе к себе, прижимает грудь к груди, сплетается языками в драку, сцепляя пальцы на талии. Но он отпускает вскоре одну, тянет в сторону — к их притихшему наблюдателю. Инсин хватается, подползает на коленях ближе. Вот, кто до одури смущён происходящим. Он бы так и остался там, прикрывая рот, чтобы не ахать с быстроты действий, смены позиций. Оказывается, они умеют так всепоглощающе. Будущий генерал прижимает к себе вплотную, мешает с Пожирателем Лун в коктейль. А тот мокрыми губами в его падает, лижет аккуратнее, нежнее, вслепую узнавая своего. Мечник обнимает за шею, тянется вперёд за лаской, чувствуя, как тёплые шершавые ладони забираются под нижнее бельё. Он вздрогнет, не откажет, выгибаясь навстречу. Вздох задушен выдержкой, его трогают снизу, заставляя отклониться на грудь, носом ткнуться в изгиб плеча. Бёдра раздвинуты невольно, Дань Фэн не может отвести взгляда. Так грязно, что возбуждает до ужаса, он добавляет и свою руку, встречаясь с теплом чужой. Она больше, мозолистая, его же пальцы тоньше, мягче. Инсин прячет лицо, не находя другого выхода, чувства обострились до предела, веки смежил, настраивая дыхание. Вдох и выдох успокаивают сердце; постепенно привыкает к тому, как его исследуют, массируют поясницу, добавляя расслабленности мышцам. Ещё вдох и ещё выдох, шуршит одеяло. Прохлада пропала, ушла на край кровати. Он щёлкнул крышкой маленькой склянки, фыркнул чему-то и вернулся быстро, стирая из памяти своё короткое исчезновение новым прикосновением. Инсин заглушил голос, кусая в плечо. Холод смазки обжигает, она стекает вниз, порождая дрожь. Не самое приятное, но необходимое, его доверяют Дань Фэну. Два пальца легко проскальзывают внутрь, проворачиваются, костяшки режут у входа, мышцы сокращаются нервно. Цзин Юань накрывает губы поцелуем, уводит в сладость и тепло, его большие ладони по груди спускаются, придерживают со всей осторожностью за тонкую талию. Мнут, как тряпичную куклу, и мечник соврёт, если скажет, что ему не нравится. Он таял в этих руках, поддавался назад, выгибая спину дугой. Дикая кошка, блестит чернь взгляда, облизывается, коротко вздыхая на особенно хороший толчок. Щёки всё равно алые, выдают с непривычки к двоим, но как же всё-таки хорошо получать столько одновременно. Малость задыхается, когда оба напирают, целуясь попеременно, отбирая друг у друга дыхание. — Мх, — третий вошёл. Больновато чуть, ворочается, пытаясь адаптироваться скорее. Цзин Юань мнёт грудь, выкручивает соски до краткого стона, который глотает в поцелуе. Затем вдруг ниже, сжимает ягодицы в обеих ладонях, шлепок резкий. Инсин вскрикивает, наклоняясь вперёд. В его раскрытый рот на язык пара пальцев ложится, не давая губы сжать, пряча в недрах голос. Тогда они переглянулись незаметно, договариваясь с друг другом о том, что, казалось, было запланировано изначально. Дань Фэн подхватывает, как пушинку, ставит ровно на колени, а сам переползает ближе ко второму бессмертному. Свои ноги укладывает под чужой живот, Цзин Юань помогает беспомощному опуститься на локти, не отпуская кусачий рот. Самая стыдливая коленно-локтевая в его жизни — готов поклясться. Он бы перетерпел тихо, жмурясь только, чтобы не видеть это довольное лицо с расплывающейся всё шире улыбкой. Приторное и страшное, от того, как мнут ягодицы сзади. Шлепки не заставляют себя ждать, жгут лучше плети. Слева, справа, снова справа. Затишье нервозное, мечник прогибается в плечах, желая спрятать раскрасневшееся лицо и откусить наконец эти чёртовы пальцы. Цзин Юань терпел боль стоически, он добавлял, залезая глубже, давил на язык, щекотал нёбо до тонкого вскрика. За ним следовал протяжный стон, от того, как на больном месте кожу растирают. Пожиратель Лун был отвратительно хорош в этом и знал, как нравится партнёру. Чуть ниже, выше, наклоняется, чтобы укусить. Инсин едва не воет, он старается отклониться от пожирающих рук вперёд, но там его ждут такие же на глотке, что придушивают ритмично. Невыносимо, слишком жарко. Дышит загнанно, уже не сдерживает вздохов, мычания, качается на манер маятника, то убегая от шлепков, то от Цзин Юаня, который щекотал вспотевшее донельзя тело и гладил у ануса. Как только дотягивался, сволочь. Вставлял медленно, растягивая момент до сведённых домиком бровей. К нему быстро приставал Дань Фэн. Низ живота сводило судорогой, задница горела. На ней виднелись отпечатки ладоней, благость, что он не мог видеть. Но знал, помнил, как долго мог выдержать и каково потом купаться в прохладе касаний. Разглаживаются морщинки на лице, мышцы поддаются двум мужчинам, что сплетаются языками, ускоряя темп, увеличивая амплитуду. Следуют поцелуи по плечам, они пускают мурашки по телу, оглаживая такими разными руками. Инсин старается дышать. Выскальзывают с хлюпаньем пальцы. Это значит только одно. Мечник садится на колени, ему помогают принять нужную позицию, снова плечи Цзин Юаня, снова солёный на кончике языка пот, металлом отдаёт кровь, слышно шипение, щипает его в отместку, но только усмешку ловит самодовольную. Варёный он, покрасневший от макушки до пят, а всё равно не упускает возможность показать натуру. Эту спесь смывает первый толчок. Он большой, большой везде и в обхвате тоже. Дань Фэн наблюдает с откровенным любопытством, помогает приподниматься на бёдрах, скользит, щекочет между до уже неприкрытого скулежа. Инсин повис на нём, принимая в себя, сжимал до боли коленями, пытаясь выплеснуть хоть часть чувств. Его рот скоро снова займут, а драконорождённый вдруг оплетёт голень хвостом. Вскрикнут оба. Цзин Юань не может оторваться от переливов золота, отражающихся в лазури. Мечник глотает спёртый воздух, ему не хватает мобильности, чтобы заглянуть в любимые глаза, но и без этого понятно всё. Явный бугорок, до последнего скрытый тканью упирает рядом с его раскрытым анусом. А его, между прочим, моментально на кровати оставили без штанов, в одной рубашке, которую стянули вскоре следом. Оставшиеся двое не привыкли так обнажаться. Хотя сейчас... Пожиратель Лун раздевается степенно и с будущего генерала снимает всё, что осталось, что болталось на коленях в спешке соития. Инсин не торопится им содействовать, его продолжают подбрасывать на члене, приходится напрягать бёдра, чтобы сгладить движения, дать самому себе прочувствовать лучше. Как он заполнен, как сжимается, хмурится, меняя угол проникновения. Сидя было не так удобно, сложнее угадать верное направление. Но Цзин Юань тоже не пальцем деланный, он одной рукой ведёт за рога самого старейшину, а второй помогает на себя опереться, попадает с первого раза. Стон оглушительный, протяжный. Инсин запрокидывает голову, закономерно получая несколько укусов. Хвост поперёк груди, сжимает с такой силой, что казалось скоро лопнут кости ребёр. Бесконечно извивающийся, сползает на правое бедро. Дань Фэн целует жарко его шею, плечи, спину. Всё, до чего может дотянуться. Чешуйки щекочут, скребут нежную кожу. Неприкаянные двое почти доводят до пика, пока один палец не скользнул в разгорячённое отверстие. Мечник сжался, расцарапал чужое многострадальное плечо в кровь. — Тихо, тихо, — Цзин Юань выцеловывает узоры на щеках, проводит нежно, убирая взмокшие пряди со лба, откидывая их назад. — Вы хотите..? — вопрос теряется в канители стонов. — О, да, — Дань Фэн обжигает дыханием в загривок, кусается и трётся. Он тоже хочет, сильно хочет. К пальцу ещё один, больше смазки. Инсин извивается, впивается ногтями в кожу. Свою, чужую, уже не разбирает, в уголках глаз выступают слёзы. Дышит через раз, пытаясь совладать с ощущениями внизу. Цзин Юань смотрит через пелену возбуждения, но направляет вниз за рога. Хвост соскальзывает с бедра, Пожиратель Лун ложится грудью на постель, пока мечника приподнимают, помогая подлезть снизу. Инсин кричит. Откровенно и оглушительно. Его вылизывают, вылизывают там. Язык проходится по размякшим стенкам, члену с выступающими венками. Едва слышно за хлюпаньем, как он сглатывает излишки смазки, облизывается, набирая воздуха в лёгкие, приникает вновь. Причмокивает, чёрт его дери. Стоны теперь ничем не заглушить, снова пальцы. Инсин выгибается, как только позволяет тело, он — натянутая струна. На нём играют звонко, продолжая неумолимо растягивать. Это просто мышцы, они обязаны поддаться, ведь иначе не отступят, не отпустят. Цепи из рук, Цзин Юань едва-едва держится, испарина стекает по вискам. Дань Фэн поднимается, ловя, как нижний чуть нахмурился, потеряв такую приятную стимуляцию. Но ничего, отдых продлится недолго. Когда приставляет головку ко входу, кажется, что они безобразно порвут, рассыпят все внутренности по белым простыням. Инсин боится лишний раз вздохнуть, его снова массируют, пытаясь хоть чуточку расслабить больше имеющегося. Толчок. Вдох. Сокрытое напряжение в дрожи плеч, держится намертво за Цзин Юаня. Его последняя опора. Ещё один. Ещё. Стоны мешаются с криками. Его подбрасывает. Замирает на почти выпрямленных коленях, кончая долго, вцепившись в губы напротив. Пачкает, не стесняется. Кокон из тел продолжает жить, изливается мужчина прямо в него. Излишки стекают по бёдрам, капают на хозяина био-материала. Пальцы Дань Фэна на шее, запрокидывают его голову, кусачий поцелуй следует закономерным продолжением банкета. Эти маленькие свиду клыки способны разодрать его всего. Прямо, как они делают сейчас. Ритм неуверенный, Цзин Юань быстро возбуждается вновь, но пока не может догнать видьядхара, чей хвост бьёт по матрасу, снова вьётся вокруг, направляя чужие руки, чтобы трогал. Его, Инсина. Пока кисточка щекочет. Играется, щурится по-змеиному, ускоряясь до невозможности в сжатом теле. Им так тесно, так горячо. Мечник срывает голос, оставляет за пальцами кровавые полосы, не щадит совершенно. Какие там мысли, из него весь дух выбивают. Снизу жжёт, два члена попеременно задевают простату. Как он в сознании до сих пор — загадка. Утробные стоны слышно от обоих, но Дань Фэн начинает всё громче порыкивать, толкаться резко, отрывисто, жмуриться. Хвост обвивает голую ногу, скользит вверх. Инсин задушенно стонет, когда мягкая кисточка проходится по головке. Вскрик переходит в протяжное мычание из-за закушенной губы. Он рвёт простынь до треска ниток, мечется загнанным зверем, пока руки драконорождённого накрепко удерживают на месте. Цзин Юань сцеловывает дорожки непроизвольных слёз, чувствуя, как внутри становится тепло, как пульсирует анус. Выходят медленно друг за другом, Дань Фэн опирается на руку, отползает в сторону, принимая на грудь обмякшего парня. Инсин не подавал признаков жизни, только коротко тёр бёдрами между собой и вздрагивал, хватаясь за первое, что попадалось. Медленно отпускал оргазм, движения затихали, плечи расслаблялись. Со временем он, кажется, уснул. Оба не совсем разобрали. Переложили на кровать вдоль, Пожиратель Лун остался лежать вместе, обнимая с его природной лаской в движениях, целовал долго, покрыл всю кожу, гладил, пропускал пряди сквозь пальцы, массировал кожу головы, улавливая сонное мычание удовлетворения. Больше беспокоить не стал, усталость придавливала, но засыпать в чужих покоях не решился. Цзин Юань вернулся чистым, предложил сменить, Дань Фэн долго не думал — исчез вскоре за дверью личной ванной. Мрамор, золото. Красиво, идеально чисто, пена осталась у слива. Гордые морды львов свидетели белизны кожи. Ему положено быть таким — почти идеальным. Не в моральных качествах, впрочем. Терзался этим по юности, но текли столетия и глупость мыслей отпускала. Чернота волос покроет спину, он запрокинет голову, обливаясь тёплой водой. Облегчение настигало вместе с тем, как реки обтекали тело. Им стоит поскорее обмыть и Инсина. Тот не переносил грязи на дух. Когда Дань Фэн выходил, укутанный в исподнее, то застал Цзин Юаня именно за этим занятием. Поглаживающими движениями мокрой тряпки он стирал следы утех. Вернувшийся помог обработать все укусы, досталось и плечам сонного. Мечник хорошо над ними постарался, исполосовал всё, что только казалось возможным. Будущий генерал тихонько шипел, когда лился спирт на раны, но терпел. Перебинтовали и забыли, чтобы не оставил разводов на постели. Бельё, впрочем, всё равно пришлось менять. Он просил остаться. Одним взглядом, соединением пальцев на запястье. Дань Фэн держал руку на двери, но не смог. В чистое постельное легли трое.