Глава 1. Исповедь за жасминовым чаем
6 августа 2023 г., 16:41
Примечания:
пб включена
приятного чтения)
Давай поделимся друг с другом своей болью,
Быть может, мы её перешагнём,
Быть может, вечер станет морем.
Давай с тобой мы в нём умрём.
Сия Рэйман
Утро. Очередная ночь сменилась рассветом, приветствовавшим всё живое вокруг, озаряя своими лучами каждый миллиметр пространства. Вместе с ним просыпался и город. По дороге бороздили машины с людьми, что уже спешили на работу. В парках сакурой расцветала весна, заполняя всё своей свежестью. Под окнами орали коты, пытаясь разбудить заспанных жителей. На деревьях распевались птицы в преддверье нового дня. Весна… Начало новой жизни для многих. Люди будто деревья. После морозных холодов суровой зимы не все выживают, и только сильные проходят эту пору, погружаясь в долгожданное тепло. Сначала пускают почки, из которых позже рождаются завораживающие глаз цветы. Так и люди… Не все переживают время трудностей. Кто-то сдаётся в начале, кто-то бросает на полпути, а кто-то проходит это дорогу увечий полностью, расцветая ярче всех заново. Новый шанс на жизнь с чистого листа… весна. И Джисон решил воспользоваться этим шансом. Очередная попытка что-то наладить. И начинается она с ненавистного утра. Каждый день одинаков. Очередные будни, что на небосклоне Хана уже беспросветно закрыты грозовыми тучами. И, кажется, навсегда. Жизнь давно утеряла всякий смысл. А может его и не было никогда? Он не знает… А сейчас он жмурится, зарываясь всё дальше под одеяло, от ярких лучей солнца, что с трудом пробились сквозь затянутые портьеры. Сон был сильнее: тело вновь проваливалось в мягкую постель, что затягивала в себя, не давая и шанса на пробуждение. Но будильник напоминал о текучке жизни, заставляя гневно его искать и пытаться выключить. Но эти утренние пробы заглушить отвратительный звон не увенчались успехом – приходится вставать. Завернувшись в махровый халат в попытках спасаться от утреннего бодрящего холода, что просачивался сквозь оконные щели, Джисон побрёл на кухню. С каждым днём здесь ничего не менялось, но атмосфера уюта, этот солнечный огонёчек тепла и спокойствия угасал с каждым новым приходом. Всё это попросту вытесняли туман тоски и тучи безразличия, поглощая всё на своём пути в этой маленькой квартире. И начали они со спальни Джисона, где места уюту и радости давно уже не было. Кажется, именно здесь концентрировался центр этой Чёрной дыры беспокойств, что постепенно затягивало всё, не давая шанса лучам солнца прожечь её. Теперь в её власти была и кухня. Когда-то любимая комнатка теперь будто обжигала ноги адским пламенем при первых шагах тапок на её холодный кафель. В душу ударялись светлые воспоминания, что Хан так долго пытался выдернуть из своего сердца. Не выходило… Из сердца попросту нет выхода. Всё, что однажды попала туда, остаётся навсегда. Либо согревая его, поддерживая внутренний свет души в стабильности. Либо ещё и ещё раз проводя лезвием по старым шрамам при любой попытке выбраться. Сердце хранит всё… Наверно, от этого так и больно. Сложно выпускать воспоминания из этой вечной клетки. Ещё сложнее людей. Сколько бы вы не пытались открыть людям дверь на выход из своего сердца, вряд ли выйдет. Их будто держит внутри невидимая стена, не дающая прорваться во вне. И они остаются, каждый раз причиняя всё больше боли этими дверными хлопками в попытках сбежать.***
И Джисон пытался вызвать лифт для воспоминаний, чтобы они раз и навсегда покинули его. Не вышло однажды. Не вышло ни разу. Призма неизбежности не давала им вырваться. И Джисону приходилось жить с ними наедине, причиняя себе всё больше боли. Сколько раз он ни пытался просто уйти от них… Поначалу Джисон просто избегал всех старых ассоциаций. Разорвал почти со всеми контакты, устроился работать в другое место, сменил квартиру, а позже вовсе переехал в другой город. Не помогло…решил вернуться обратно, осознав, что без этого места ещё тяжелее, чем в нём. Слишком много воспоминаний не давали сбежать. Потом был алкоголь. Хан пытался утопить всю тоску этого мира в нём. Поначалу в одиноком бокале красного полусладкого на кухне, а позже в куче барных шотов, выпитых залпом, в очередном клубе. Попытки заглушить мысли всё новыми вечеринками с громкой музыкой и очередной шумной компанией. Они не были друзьями. Случайно встретившиеся знакомства на один вечер. Группка таких же пьяных глаз, что пытались забыться в сегодняшнюю ночь. Эти танцы, выжимающие весь остаток энергии. Сплошь заказов коктейлей у барной стойки. Рассказы (скорее даже исповедь) под возрастающим градусом алкоголя о своей жизни бармену, мирно протирающему пустые бокалы. Не капли сочувствия в глазах оппонента… Его и не удивишь таким. Каждый вечер проходит одинаково, у самого жизнь не слаще. А потом снова танцы, ещё более развратные. Алкоголь бьёт в голову с новой силой. Глаза, полные похоти и разбитости одновременно. Ни к чему не обязывающие поцелуи, заходящие всё дальше, лишённые абсолютной искренности. Очередная попытка забытия. Проба, безуспешная проба… И так проходил каждый вечер в жизни Сона, пока он не пошёл дальше. Наркотики… В ту компанию он попал на очередной тусовке. Парень подозвал Хана, узнав, не хочет ли тот отдохнуть с ними. Джи не отказал. Никогда не отказывал, лишь бы не переживать вновь моральных страданий одному, лишь бы напиться в хлам до беспамятства. А там последовало и предложение, что сломало ещё полгода жизни, кучу нервных клеток и здоровье парню… Теперь вечер начинался не с бокала слабого алкоголя для разбежки, теперь он начинался с новой дозы. Поначалу слабые таблетки, которые вызывали кратковременную эйфорию. Но крепчала зависимость – увеличивались дозы. А потом наркотики становились всё сильнее. Это уже не был тот парень-белка с солнечной улыбкой, что озаряла весь мир. Это был полуживой бледный скелет, который прямо сейчас бился в конвульсиях на полу от передоза. Скорая, больница и эта маленькая поломанная душа… Остановился ли он после этого? Нет. Он шёл по этому тонкому бордюру, в конце которого распростёртыми объятьями встречала смерть. Он упал с него не однажды, но возвращался обратно, не в силах вынести ломки. И так раз за разом. Но вот уже и той компании не осталось. Кто-то сидит надолго за распространение и употребление, кто-то слёг в психушку от побочек. Одних галлюцинации сводили их с ума до шизофрении и постоянных приступов, другие впадали в беспросветную депрессию. Кто-то выбрал суицид, не смог вынести боли. А кто-то предпочёл смерть тюрьме. Кто-то уже давно был на три метра под землёй, но не по своей воле. Передозировка, убийство за долги, осложнение болезней на фоне зависимости – всё и не перечислить. И Джисон остановился. Одно из немногих верных решений в его жизни. Он остановился, потому что не дошёл ещё до точки невозврата. Остановился, потому что выбрал жизнь. И он добровольно сдался в реабилитационный центр. Он хотел вернуться к нормальной жизни. Наконец зажить, а не просто существовать. Прошло ещё полгода, и вот Джисон покидает стены здания, что стало ему временным домом. Теперь он чист от всех зависимостей, но по-прежнему пуст внутри. Как и до всех тех вечеринок, как и до всех зависимостей, как и до реабилитации... Как уже давно… И теперь это всё заглушает музыка. Вернее, пытается заглушать: выходит пока паршиво. Прогулки на долгие дистанции вдали от дома, вдали от людей. Тысячи шагов до мозолей. Очередные кеды со стёртой подошвой. Очередной наново составленный плейлист. Но если обувь в любой момент можно заменить, а музыку выключить, то сердце в дырах не заменишь на новое, а мысли не уберёшь, сняв наушники. И так дни шли за днями. Легче не становилось: душу не вылечишь, как ни пытайся. А может всё это не нужно? А может и смысла в жизни нету? Зачем жить, когда сил нет… Одиночество пожирало изнутри. Тоска затягивала в этот мрак. Куда бы он ни шёл, его вечно преследовала разбитость, сжимающая рёбра до хруста.***
Сколько ни хотел сдаться, всё ещё жил. И вот, очередная попытка спасти свою жизнь. Вернее, в этот раз её предпринимает даже не сам Хан. Его толкает Чан – единственный друг, который случился так недавно. Встреча вышла совершенно неожиданной. Хан в очередной раз собрался с утра пораньше пойти к любимому обрыву у моря. Звук умиротворяющих волн успокаивал, ветер легонько трепал волосы, вторя водной глади. Солнце только вставало, пробуждая всё вокруг своим светом. Огненно-яркий горизонт завораживал, не давая оторвать взгляд. И Джисон сидел на обрыве, на который заглядывал так часто. В ушах играло «Farewell, Neverland». Эту картину стали дополнять своим пением птицы из близлежащего леса. Внутри по-прежнему пусто, но всё вокруг будто кричало о начале чего-то нового. Но умиротворённый Джисон не обращал на это внимание, либо пытался не обращать. Он просто находился в моменте, вытягивая из своей души последние фибры радости. Но вдруг что-то нарушило эту идиллию. Послышались шаги, кто-то приближался к обрыву, где сидел Хан, наслаждаясь картиной мира. - Чего один сидишь? – его окликнул громкий голос. Кто-то сел рядом. Это был не очень высокий брюнет в спортивной форме и кепке, чтоflashback
Очередная прогулка с Чаном. Всё то же море, но по-прежнему волшебное. Но на небе не тот привычный рассвет. До него ещё далеко. Вечное небо бесконечно подробно глубиной оттенков и расстояний. Оно сияло от рассыпанных кем-то крошечных кристалликов. А где-то далеко впереди над ровной гладью моря висела луна. Полная, огромная как никогда. И только на неё сейчас смотрят тысячи глаз, как и глаза Хана, будто ищут там кого-то. Чан также завороженно смотрел. Так тихо и спокойно здесь сегодня… - Знаешь, почему люди любят смотреть в небо? - Почему же? - Хан продолжал глазеть вверх, рассматривая звёзды и, кажется, чувствуя себя как никогда спокойно. Кажется, он вообще впервые чувствовал так много с произошедшего. Депрессия впервые ступила в сторону, дав ему хотя бы пару минут эмоций. - Потому что небо – отражение глаз. Когда двое смотрят, обязательно встретятся взглядами, как далеко бы ни были. Пускай и в разных мирах… Воспоминания нахлынули, сбивая с ног. Ли Минхо всегда говорил точно также… - И тебе есть кого искать там? – спросил Хан, пытаясь скрыть дрожь в голосе. - Хотелось бы знать… Я долго пытаюсь, но, кажется, это просто не имеет смысла. И Чан правда искал там родной взгляд. Глаза семьи… Он так давно их не видел. И так хотел.***
Мама бросила его ещё в детстве. Никогда не была рада рождению Чана. Относилась наплевательски. Ей было только 18, когда тот родился. Хотелось жизни для себя. Но из-за ребёнка она не могла больше пить и курить, не могла ходить на вечеринки, не могла посвящать так много, как раньше, времени себе. Но ей хотелось. Посвящать себя семье не входило в её планы. И она не выбрала ничего лучше, как просто уйти, оставив пятилетнего Чана на отца. Отец был также молод. Но он не бросил Чана. Он работал так много, как мог, чтоб материально обеспечить сына. И у Чана правда было многое. Игрушки, хорошая одежда, вкусная еда; квартира, где они жили вдвоём была неплохо обустроена. Но не доставало чего-то главного…любви. Отец почти всё время пропадал на работе. Он пытался обеспечить сына по максимуму, но был очень требовательным. Будто это был ни чем-то чистым, попыткой одарить ребёнка счастьем. Он требовал, будто взамен, многого от Чана. «Ты должен стараться больше!...Почему лишь девяносто баллов за тест?...Я обеспечиваю тебя, где твоё уважение?!...Почему ты ничего не делаешь по дому?...Мне без разницы, что ты работаешь, ты обязан мне!...ТЫ ДЕЛАЕШЬ НЕДОСТАТОЧНО!» Каждый вечер одно и тоже. И Чан правда работал (хотел скорее стать независимым), потому и не успевал за домашними делами. Учился он неплохо, в классном рейтинге был третьим. Отцу было недостаточно. А Чан старался всё больше в итоге. Первое выгорание, второе, пятое… Старания, ещё и ещё. Снова и снова. Он не мог переносить это всё. Ему нужна была простая любовь, а не все эти деньги… Но у отца, кажется, не выходило. Скорее даже он просто не пытался. Лишь требовал. Чан поначалу пытался просить. Словами, потом кучей действий будто выпрашивал любовь. Не вышло… Лишь больше душевных страданий от неразделённости, нужды в заботе. «Может я не достоин любви?... Может я и правда делаю недостаточно…» Время шло, и он всё больше приходил к этому мнению. В голове теперь уже привычно звучало: «Я делаю мало, недостаточно! Надо больше, ещё больше… Я буду делать больше!» Душераздирающие вопли, страдания… Постепенно скопленные внутри эмоции скатывались в аутоагрессию. «Хватит плакать! Фильтруй эмоции! Они никому не нужны!» Слова отца врезались в память и постоянно отдавались. И Чан медленно переставал чувствовать. Вернее, боли было также много, она только множилась и крепчала с годами. Но Бан сдерживал её. Со временем это стало привычкой, не испытывать эмоции, не реагировать. Но всё копилось внутри. Собиралось в огромный ком, а потом взрывалось внутри, раня в самое сердце. В шрамах было не только оно, но и тело. Аутоагрессия толкала к селфхарму. Вечно порезанные руки, шрамы на коленках. Он не хотел вылить эмоции во вне, поэтому все самые сильные переводил на себя. Он не хотел делать больно другим, поэтому вредил себе. Костяшки сбиты об бетонные стены. Колени в шрамах от порезов. Руки в царапинах. Синяки на ногах. Но больнее всего в сердце. «Почему меня не любят…» Он просто хотел банальной заботы, чтобы его ценили просто так. Так проходили года. И вот 18-летний Чан стоит на пороге дома с вещами, отдельные из которых всё ещё вылетали из окна второго этажа. «Ты здесь больше не живёшь!» - донеслось сверху. Отец часто говорил, что выставит Чана, как только тот закончит школу. Но сам Бан не подозревал, что это были не шутки и не попытки угроз пламенной вспыльчивости характера. И вот началась его самостоятельная жизнь. И, кажется, всё пошло вверх. Белая полоса жизни. Благодаря неплохой успеваемости и высоким результатам экзаменов в школе, он смог поступить в хороший технический университет. Обзавёлся друзьями, занимался репетиторством, начиная попытки обеспечить себе будущее. Начал заниматься спортом: кроссфит, пробежки, тренажёры дважды в неделю. Прошёл курс терапии – попытка излечить душу. Он стал по-другому смотреть на вещи. Больше не пытался быть угодником каждого, но доброты своей не утерял. Всё тот же парень светлой души, шрамы на сердце которого теперь залеплены пластырями с исцеляющим эффектом. Всё шло хорошо. Белую полосу облили чёрной краской со словами «у вас СГБ». Синдром Гийена — Барре́, если быть точнее. Кажется, он возник после неудачного вакцинирования, побочный эффект, породивший новое заболевание. Постепенный паралич конечностей. Прогнозы врачей были неутешительны. Ему давали два года на полноценную жизнь. А потом «скорее всего ваши ноги полностью откажут, не исключено, что паралич зацепит и весь остальной организм…мы будем продолжать лечение, но не стоит рассчитывать на него сильно, шансы неумолимы». Поначалу он вовсе отчаялся. Неделю не появлялся на учёбе, да и из дома в целом не выходил. Почему жизнь так обошлась с ним? Это ведь несправедливо… А потом он будто очнулся от оцепенения боли. От лежания на диване ведь лучше не станет. Чан не был прокрастинатором. «Раз уж моим ногам осталось два года, то пускай эти два года будут лучшими». Теперь он бегал каждое утро, встречал рассветы всё в новых местах. Он старался путешествовать по Корее, в поисках новых приключений. Но он снова был один. Друзья решили, что «им не нужен калека в компании». Чана одиночество больше не расстраивало. Так ведь даже проще. Не нужно ни под кого подстраиваться. Жизнь просто выбросила ненужных людей подальше. Значит так и нужно, и дальше он будет двигаться один. И Хан восхищался им. Он вроде и сам двигался с мёртвой точки бывших воспоминаний. Но шаги казались ему самому незначительными.***
Чан помогал сделать ему новый шаг прямо сейчас. Именно поэтому Хан Джисон сейчас не сидит на любимом обрыве, лицезрея рассвет. Он стоит на тёмной кухне у холодильника – единственного источника света здесь. Аппетита нет давно. Кажется, будто и никогда не было. Дверь холодильника закрывается, и Хан идёт за кружкой крепкого кофе. Наверно, только он спасает его в последнее время. Наконец он с трудом собирается с силами, завтракает, запихивая в себя хоть какую-то еду, идёт одеваться. Три характерных щелчка замка – и вот по улице уже следует парень в чёрном костюме и очках. Единственной несерьёзной деталью в его образе был значок с рыжим котом на шоппере. Хорошая укладка, свежий вид, стильная одежда. Так и не скажешь, что у этого человека куча проблем. Но глаза всё выдают. Пускай ты закроешь шрамы от порезов длинными рукавами, замажешь синяки тоналкой, придав себе живости лёгким макияжем, будешь улыбаться во все 32, но глаза останутся пустыми. И ты не разожжёшь в них когда-то потухший огонёк. И Хан идёт. В наушниках всё также играют Neigbourhood, в попытках заглушить проходящих мимо незнакомцев. И вот вдалеке уже виднеется здание, что так старательно вчера описывал Чан. Небольшой домик нового строения с балкончиком на втором этаже. Открывая белую дверь, перед глазами сразу появлялось светлое помещение с ресепшеном и кофеавтоматом. Хан подошёл к девушке, кажется, она была секретаршей, чтобы уточнить время консультации. - Здравствуйте. Я звонил вам, но вы сказали подойти. - Здравствуйте. Точно! Вы Хан Джисон? - Верно. - Госпожа Ким будет готова принять вас через 30 минут. Хан кивнул и отошёл в сторону автомата. Отыскав в шоппере пару звенящих монет, он ожидал свой американо. Автомат пропищал – кофе готов. Джисон уселся на диванчик и стал ждать. Он смотрел на часы, будто отсчитывал секунды. В голове куча сомнений: а не зря ли он сюда пришёл… Нет. Он обещал Чану и в первую очередь себе. И если собственные обещания не всегда держал, то обещания другим всегда. Хан был не из тех, кто бросает слова на ветер. К сказанному он всегда относился с трепетом и уважениям. Не врал сам и от других ждал того же. Мягкий зелёный диванчик утягивал Джисона. Тот, снова почти не спал ночью. Именно поэтому сейчас с трудом сопротивлялся дремоте. Поставив стакан с американо на стоящий рядом журнальный столик, чтоб ненароком не разлить, он накрылся собственным пиджаком и уснул. В наушниках продолжала играть музыка, аромат кофе заполонял собой всю приёмную, секретарша болтала по телефону, не обращая внимания ни на что. И Хана уже тоже ничего из этого не беспокоило. Накрытый огромным чёрным пиджаком комочек, сладко сопел, погружённый в мир грёз. Он уже не казался таким серьёзным, как был пять минут назад. Недавно он напоминал какого-то ученика престижного универа: чёрный костюм оверсайз, укладка, очки на переносице. Лёгкую несерьёзность придавали лишь белые найки с цветными шнурками и значок с котами на шоппере и подвеска с небольшой звёздочкой. Сейчас же очки сползли на нос, светлые волосы так и норовили лезть в рот, руки уже любяще обнимали подушку, лежащую здесь же. Секретарша, наконец отвлечась от разговора и заметив сопящий комочек на диване, заботлива накрыла Джисона пледом. Не он первый, не он последний уснувший здесь. А Хан и не дрогнул. Теперь ему только теплее, теперь он проваливается ещё дальше. Руки сжимают подушку, а душа обнимает человека. Любимого, дорогого Джисону человека… Того, с кем Хан и находиться сейчас в своём мире грёз. С кем тот прямо сейчас во сне сидел за столом уютной кухоньки, уплетая печеньки с шоколадной крошкой, запивая жасминовым чаем. Парень с кошачьей улыбкой, которого Хан мог теперь обнять только во сне. Который был причиной постоянной бессонницы Джисона: он слишком часто посещал его в кошмарах…это было невыносимо. Частый гость мыслей Хана и постоянный житель его души и сердца. Он никогда не уходил, всегда был там. Его дом – душа Хана. Его крыша – пластыри, которые он так усердно пытался помогать клеить туда Хану, которые и сам срывал, не понимая того. Но сейчас Джисон наконец отодвинул эту боль. Он был в другом мире на знакомой кухне, опьянённый ароматами еды и своим любимым, что сидел напротив. - Хани, солнышко, ты сегодня грустный… Что-то случилось? – большие кошачьи глаза гипнотизировали, взгляд был явно озабочен происходящим. Всем своим видом он показывал, что хочет услышать сейчас всю правду. - Т-ты… - слёзы сами наворачивались, чашка в руках колыхалась. – Хо… ты ведь больше не уйдёшь?... Глаза полны ожидания и боли. Такое желанное «да» … Другого ответа и знать не хочется. - Эй, ну чего ты? Не надо слёз, дорогой… Сонни, посмотри на меня, - улыбка согревала растерзанную душу. За ней следовали крепкие объятья, о которых уже давно забыто. – Видишь, эту подвеску? Ты ведь у меня звёздочка, правда, дорогой? Носи её всегда, так я буду всегда с тобой… - Прости меня… - он готов был рыдать. – Только не уходи, пожалуйста… - Я всегда с тобой, вот здесь, - он указал прямо на сердце Сона, кажется, даже в душу попал. – Прощай, моя звёздочка. И он встал с колен, оставляя Джисона в слезах на табуретке за столом с подвеской, что тот сжал в руке, точно не отпустит никогда. - Не уходи, пожалуйста… Но тот не мог. Шаг за шагом он отдалялся в сторону тёмного коридора, постепенно растворяясь. Эхом отзвучало последнее «прости», но его уже никто не услышал.***
Хан очнулся. Перед глазами стена из слёз, которые он старался быстро смахнуть. В руке он сжимал звёздочку с подвески, украшающей шею. До приёма оставалось семь минут. Подскочив, Хан ушёл к зеркалу восстанавливать свою укладку. Приведя себя в порядок и возвращаясь к дивану, откуда плед уже исчез, он услышал звонкое: «Госпожа Ким ждёт вас». Захватив американо, что он так и не выпил, Хан направился к деревянной двери неподалёку от ресепшена. Глубокий вдох, ещё более глубокий выдох. Три неловких стука в дверь и «войдите» по ту сторону кабинета. Зайдя, Хан не обнаружил перед собой стандартный кабинет, напоминающий офис. Это скорее было уютной комнаткой где-то в родительском доме. Тёплое освещение, исходящее от торшеров с бахромой, фиалки, украшающие подоконник, книжные полки вдали. Большой диван с пледами и подушками, кресло напротив него и плюшевый ковёр между ними. Камин, что горел на вечерних сеансах и в холодное время года, а сейчас просто завершал атмосферу уюта. - Госпожа Ким… - Можно просто Инхё, - девушка улыбнулась. - Разувайся, вот тебе тапочки. Сумку можешь повесить здесь, можешь взять с собой. Пиджака это тоже касается. Делай, как тебе удобно. Можешь располагаться на диване. Если тебе будет комфортнее, приляг. Там лежит анкетка и ручка. Она небольшая, но заполнить нужно обязательно. Хан разулся, на ногах уже красовались пушистые тапки. Ничего не оставляя на вешалке, он потащил шоппер с собой. Хан положил сумку у дивана, оставив тапки неподалёку, закинул пиджак на спинку, а сам уже проваливался в подушки, читая анкету. - Ты чай любишь? Какой хочешь? - Жасминовый. Где-то в сердце донеслись отголоски боли прошлых лет. Где-то в голове Хан уже оставлял попытки с ними бороться. Сейчас он старался меньше думать. Сейчас он пытался вчитаться в вопросы анкетки.Краткая анкета пациента
Имя: Джисон Фамилия: Хан Пол (нужное подчеркнуть): м/ж Возраст: 22 Заболевания, о которых вы считаете нужным сообщить психологу: бессонница, тревожность Ваши эмоции прямо сейчас (желательно, максимально подробно): пустота… Какой вид оказываемой помощи предпочтёте/нуждаетесь (нужное подчеркнуть): 1) консультация (стандартная сессия «вопрос-ответ») 2) реабилитация после травм (сессии, направленные только на клиентов с глубокими психологическими травмами, вне зависимости от их причин) 3) семейные сессии (сессии для семейных пар / семей с детьми) 4) исповедь (сессия для желающих просто выговориться, в которой психолог выступает лишь в роли слушателя) Над последним Хан действительно задумался. Он не понимал, чего хочет. Сердце кричит: «Сдайся наконец и просто уйди». Холодный рассудок требует: «Реши наконец свои проблемы как следует! Выбери второе, тебе нужна помощь!» Он не до конца понимал, почему сейчас сидит здесь. До конца ли это его прихоть? Скорее больше обещание, данное Чану. Обещание прийти и разобраться наконец в себе. А сам Хан… он готов был вечно жить с болью в сердце. Он устал пытаться и решил уйти в смирение. Смирение и бездействие… Именно поэтому сейчас он трясущимися руками подчёркивал вариант 4. Чайник щёлкнул: вода закипела. Инхё достала с верхней полки несколько небольших стеклянных баночек, поставив их на столик-поднос. На таких обычно приносят завтраки в постель. Открыв застеклённую дверцу шкафа, она, сделав озадаченный вид, потянулась вглубь полки. Достав две сервизных чашечки, огранённых разными веточками-ягодами, она поставила их рядом с баночками. Дополнив картину сахарницей, огранённой сакурой, Инхё двинулась в сторону диванчиков. Она поставила поднос на стол, затем расставив всё. Небольшая чайная церемония. Хан завороженно наблюдал за тем, как разные травы пересыпались, образуя какую-то цветную смесь из зелёного листового чая, мелких цукатов, лепестков жасмина и василька, листочки мяты и мелисы на дне чашки. За окном пошёл ливень, что дополнял эту атмосферу уюта. - Ты не против, если я зажгу камин? Как-то холодно становится. Хан лишь кивнул. Наконец Инхё залила кипятком весь этот чайный сбор и поставила кружку ближе к Джисону. Аромат жасмина разлетался по всей комнатке. Огонь поглощал собой дрова, тихо хрустел и дарил тепло. - Так, ты заполнил анкету? Давай мне, - она начала внимательно изучать содержимое. – Хмм, Хан Джисон. Вы выбрали исповедь… Я только недавно добавила это в перечень услуг, так что вы первый. Что ж, в таком случае я денег с вас брать не буду. Пускай будет просто моим опытом. Рыжеволосая кудрявая девушка прилегла в кресло, положив блокнот на стол, с мыслью, что «для исповеди он не понадобиться» и взяв чашку с ароматным чаем. Чашка напоминала её саму. Такая летняя и яркая… Из ручки будто рос подсолнух, дно переплели веточки земляники со спелыми ягодами. - Начинайте, как будете готовы. Вы можете говорить о чём желаете, но всё же я вам посоветую начать с самого начала, с детства. Зачастую все проблемы оттуда. Хоть это и исповедь, в конце я могу высказать свои мысли о ситуации. Но лишь если вы захотите. Буду рада слышать от вас лишь правду. В этом и цель нашей сессии: не оставить невысказанных мыслей и сейчас отправить это всё во вне, чтобы стало легче вашей душе. Я надеюсь, мы с вами справимся) Буду рада, если вы мне доверитесь. Глубокий вдох, глубокий выдох. Хан глотнул горячего чая, что опёк горло и начал, как и советовала Инхё, с самого детства.
