Our blissful eternity

(повествование пойдёт от третьего лица)

Он хотел лишь тепла,

Но, как спичка, сгорел изнутри.

Детство Хана не было радостным. Желанный ребёнок — это не про него. Тот, на кого спихивались все обязанности, кто периодически получал за малейшую провинность, кто предпочитал порой спать в парке на скамейке, а не дома — вот это Джисон. Его не планировали. Просто очередной пьяный шабаш в компании малознакомых людей в однушке на окраине завершился для девушки беременностью. От кого - неизвестно... На протяжении девяти месяцев ожидания будущая мать не особо заботилась о состоянии пока ещё нерожденного малыша. Кажется, только контроль матери над девушкой помог маленькому Джисону родиться. Та была рада будущему внуку, поэтому взяла жизнь дочери под своё управление. Больше никого алкоголя, сигарет или ещё чего похуже. Попытки есть больше витаминов, вести более подобающий образ жизни, чтоб наследник был здоров. Порой она просто убегала от опекающий матери. И пила как никогда... Из-за долгих запретов хотелось всё больше. Но мать и там находила её, уводила домой и оттуда уже вызывала скорую, чтобы приняли какие-то меры по сохранению здоровья её внука. И вот наконец 14 сентября 1996 родился маленький Хан. Сразу после выписки его забрала себе бабушка. Мать при первой же возможности исчезла. Опять запои неизвестно с кем. Первые десять лет жизни Хана казались ему прекрасными. Пусть они не жили богато, ведь пенсия была не так велика, пусть квартира не была гигантской, пусть одежда и игрушки не были самыми лучшими по качеству...но у них было самое главное - любовь. Бабушка опекала внука, возможно, порой даже излишне. Когда был совсем маленький, постоянно возила его по парку в колясочке, баюкала. А он улыбался ей. Ей, и небу, и солнцу, и мимо проходящим людям. Он рос добрым ребёнком, в своей беззаботной скорлупе. Когда он становился чуть старше, бабушка начинала самостоятельно его учить. Первые звуки, первые слова. Потом уже животные, цвета, еда и всё, что постепенно познают дети. Бабушка читала ему сказки каждую ночь. Его любимой была история про мальчика-звезду. «Одной яркой ночью было так тихо, что кажется слышался звук падающих звёзд, что своими хвостами рассекали небо. Пара сидела у окна за теплым ужином. Это были счастливые люди, но было одно но. Они очень хотели детей, коих у них не было. И вот на очередную падающую звезду они сидели пальцы и мысленно загадали: «Поскорее бы у нас появилась малютка...» Не успело пройти и секунды, как деревушку озарил яркий свет. Прямо от Луны вниз растелилась лестница из золотых нитей. По ней спускалась женщина. Она напоминала небесную королеву. Великолепное платье, подол которого тянулся за ней, будто вышито из звёзд. Мантия тёмная и завораживающая, будто ночной небосвод. А голову усеял Млечный Путь. В руках она держала что-то небольшое. Ступивши на снег, она оглядела удивлённые лица пары, что выбежали во двор, и протянула им свёрток из своих рук. Там был так желанный ими первенец. «Видите медальон на его шее? Это его душа. Чем меньше плохого будет он испытывать, тем дольше будет жить. Берегите его». И женщина вмиг испарилась. Мальчик этот рос в тепле и уюте. Родители, как могли, опекали его. Оберегали от любых невзгод. Мальчик рос очень добрым, стремился познать всё. У него было много друзей. Кажется, этот ребёнок ладил со всеми. Но настало время покидать родной дом. И вот уже высокий статный парень с небольшим рубиновым медальоном на шее стоит у ворот города, предвкушая дальнейшую жизнь. Он продолжил учиться у какого-то лекаря, чтоб продолжить его дело. Хотел спасать жизни людей, посвятить себя другим. Но что-то пошло вразрез его планам. Он встретил свою любовь. И теперь уже посвящал себя одному единственному человеку. Их любовь была чем-то чистым. Чем-то сказочным и искренним. Они планировали дальнейшую жизнь, тонули в глазах друг друга только при одном взгляде, были только вдвоём в своём собственном мире. Но жизнь внесла свои коррективы. Одним вечером парень, как всегда, сидел у обрыва, дожидаясь свою любовь. В руках были ромашки и небольшое колечко, на которое он наконец скопил достаточно. Но вот уже садиться солнце, сумерки, постепенно темнеет. Никого нет. Парень стал волноваться и спустя время побежал к дому своей любви. Но и там никого не было. Он бегал по городу, кричал во весь голос, искал, звал…ему никто не ответил. И вот, наконец спустившись вниз к реке он увидел свою долгожданную любовь. Он бежал прямо туда, чтобы наконец захватить в свои объятья. Но силуэт просто растворился. Парень не понимал, что происходит. Он бродил по берегу, снова и снова повторяя одно имя. И он нашёл, что искал. Его любовь лежала песке, прибрежные волны омывали её. Наклонившись вниз, чтоб наконец поцеловать, он не почувствовал дыхания. Он тряс уже неживое тело в надеждах, что всё это неправда. Но ничего не произошло. Как позже констатировал лекарь, девушка так спешила на встречу, бежав вдоль обрыва, что не заметила какой-то камень и, споткнувшись, улетела птицей вниз. Но парень уже не узнал этого. После долгих оплакиваний у мёртвого тела любимой его сердце не выдержало. Мечты разбиты о тот камень. И парень разбит вместе с ними. Медальон на его груди треснул, и что-то прозрачно-волшебное покинуло его, улетев далеко к звёздам. Это была душа. Наступило утро, но не для этих двух. Два мёртвых тела лежали, держась за руки, на песке. Они были первой и единственной любовью друг друга. Чистой и искренней». Несмотря на всю трагичность истории, Хан каждый раз внимал, с упоением слушая. Он обожал рассказы своей бабушки, впитывал их, как губка. Шли годы, и вот Хану уже десять. Обычный школьник со своими друзьями. Необычайно добрый и светлый ребёнок. Всё такая же любящая бабушка и маленькая уютная квартирка на пятом этаже. Но тут объявилась мать. Она вспомнила о своём единственном ребёнке и решила включить «заботу». Маленький Хан не до конца понимал происходящее. Суды, разборки и снова суды… Бабушка не оформилась как опекун когда-то давно, Джи просто жил с ней. И мать, пользуясь родительскими правами, которые по неизвестной причине всё ещё принадлежали ей, отняла ребёнка из этого родного уголка. Маленький город, наверно, поэтому никто особо не хотел разбираться в деле. Поэтому они отдали маленький беззащитный комочек этой тиранше. И оно увезла его далеко. С бабушкой поддерживать связь запрещала. Новая школа, новые люди. Но жизнерадостный внутренний ребёнок убит. Стоило верить, что мать сменила образ жизни, раз уж решила забрать сына. Наивно. Всё те же пьянки, всё новые незнакомые Хану люди в их доме, каждый раз новые. Поначалу просто потыкания, потом ругань, а подросшему Джи доставались и избиения. Лет с тринадцати в их квартиру всё чаще стали заглядывать неизвестные Хану мужчины. И непонятно, ненавидят они его мать или так любят. Постоянная ругань за стенкой. Крики, скандалы… «Бьёт значит любит», - твердила мать. А Хан, хоть и не питал сильной любви к этой женщины, уставал это терпеть. Но поделать ничего не мог и по итогу просто смирился. И каждый новый мамин ухажёр начинал считать себя отчимом Джисона. Считал, что он как «полноправный отец» может избивать его до посинения. И Хану и правда часто доставалось от бухих собутыльников матери. Но чем старше он становился, тем чаще и сильнее давал отпор. И всё равно ходил в гематомах… Новых друзей не появилось. Подростки порой необоснованно жестоки. Стоит только прознать что-то, о чём человек мечтает забыть, и вот уже вся школа тебя ненавидит. А за что?.. Он не знал. Что, мать нагуляла?

Ха-ха ребёнок алкоголички

Пить как мать не собираешься?

Чего ты плачешь, папочку позови, пожалеет

Ты не стоишь нашей дружбы

Тварь! Уйди!

Противно с тобой общаться! На нём было клеймо «сына алкашки по залёту». И с этой «табличкой» он прошёл всю оставшуюся учёбу. Буллинг, издевательства. Подстерегали после школы – избивали. Случайно ловили в школе – избивали. В столовой переворачивали его подносы. В туалете он сидел возле раковины, с которой стекал водопад из невыключенного крана. О его запястья потушены окурки. В волосах – сигаретный пепел, что сливался с их цветом. На левом колене – синяк, оставленный школьными обидчиками, на правом – следы вчерашней ссоры с матерью. На предплечье - свежие шрамы от несправедливости бытия, на запястье – очередной ожог. Год шёл за годом, но ничего не менялось. Мать пила всё больше, всё чаще. Компания сменялась день за днём. Неделю назад она сидела в компании наркоманов, обсуждая тяготы жизни. Ни одной попытки решить, лишь заливание продырявленного сердца дешёвым пивом. А на закуску таблетки, открывающие дверь в мир эйфории. Проще просто не пытаться решать свои проблемы. Намного проще винить весь мир в трудностях жизни. Немного сложнее винить себя во всём происходящем. Но, пожалуй, самое трудное – встать и начать что-то делать. Но, кажется, мать Сона может подняться с дивана только за очередной рюмкой «волшебного пойла», как говорила она сама. Или же открыть дверь очередным временным постояльцем их квартирки, что домом уже сложно было назвать. Возможно, дом для этой женщины, но не для Хана. Вчера дверь распахнулась для очередных «гостей» этой вечно пьющей таверны. На этот раз снова заглянули какие-то амбалы, как говорил сам Хан. И если Джисон видел их впервые, то мать, кажется, уже любила их. Попытки учить уроки не увенчались успехом. Даже наушники, купленные по дешёвке в соседнем «Seven-eleven», не спасали. Начиналось как обычно с простой ругани. Видимо, не поделили взгляды на жизнь. Снова. Слова…всё громче и громче. Крики, что уши закладывало. Начала летать посуда. Стук тысяч осколков о стены. Бутылки вдребезги, стаканы тоже. А потом избиения…Один удар, второй, десятый. «Бьёт, значит любит», говорила мать Хану, что сидел потом, добросовестно обрабатывая раны. Он больше её не любил, но почему-то сейчас сидел на коленях перед ней, бережно поливая перекисью водорода ранку за ранкой. Сегодня она сидела с такими же одинокими женщинами за бутылкой виски, говоря «какие же мужики козлы» и как сложно материнство. Будто она хоть раз пыталась быть матерью… Пока пьянка не развернулась в очередную стычку, Хан, сидя на подоконнике, наслаждался тишиной, что прерывала музыка в наушниках. На лице во всю цвела весна. Даже в их небольшом дворике старой многоэтажки. На площадке резвились дети, за которыми наблюдали родители, беседующие о работе и насущных делах. А вот по дорожке шли мама с маленьким сыном. Огромный стакан попкорна и 3D-очки, висящие в ладони, говорили об их возращении из кино. А вот на дальней качеле в тени деревьев лежали отец с дочерью, накрывшись тёплым клетчатым розовым пледом. Мужчина держал в руках красочную книгу сказок, а девочка с упоением внимала каждому слову. Принцессу снова спас принц на белом коне. Хэппи энд, как и всегда. Когда уже за Ханом придёт принц… Он сидел в своём заточении, но спасать его не спешили. Вот неподалёку от дома бегают носятся по едва зелёной траве брат с сестрой, в попытках заточить первых бабочек-лимонниц в сачок. Небольшая компания детей помладше сидела у огромной лужи, запуская бумажные кораблики. Это было целым соревнованием, чей проплывёт дальше, не потонув. Малыши с визгом катались с цветных горок, пятилетки запускали мыльные пузыри, с восторгом наблюдая за их медленным полётом, затем прыгая, пытаясь лопнуть один. В детстве всё виделось таким ярким. Мир играл всеми цветами радуги. Всё так спокойно и хорошо. И в детстве жизнь таковой зачастую делают родители. Но мать Джисона не смогла… Вернее, она и не пыталась. «Воспитание ведь такое сложное». Нытьё и отговорки, будто она сама маленький ребёнок. Не попробовав, нельзя судить, но у неё это выходило с отличием. Наверное, прекрасно, когда тебе устраивают целое празднество в честь дня рождения. Торжество с кучей шариков, хорошими друзьями, желанными подарками из мечт, тортом с количеством свечек по возрасту. Ближе к концу дня тебе обязательно зажигают их все, напевая поздравительную песню. А ты набираешь в свои лёгкие воздух и во всю мощь стараешься задуть все за раз, в голове прокручивая своё желание. А потом отнекиваешься на вопросы, ведь «если сказать – не сбудется». Но у Хана такого давно не было. Вернее даже, никогда. Первое время, пока он жил с бабушкой, огромных торжеств никто не собирал. Но Хан всё равно любил то время. Хоть жили они не очень богато, но бабушка всё равно старалась наскрести денег внуку, на которые он со своей небольшой компанией шёл в кафетерий неподалёку. Пускай хватала только на небольшую пироженку каждому и сок, Хан и его друзья всё равно любили это время. Они бежали занимать любимый диванчик, над которым красовалась гирлянда со звёздами. А мать не могла найти денег даже на это. Они были у неё, но она не хотела таких «пустых трат». В целом, Джисон уже и не нуждался в них. Друзей не осталось, желания праздновать тоже. Но ведь каплю теплоты в этот день можно уделить… Хотя бы в этот день. Но видимо он этого не достоин (по мнению матери уж точно). Наверное, прекрасно, когда родители обеспечивают тебе достойную жизнь. Наверное, так прекрасно открывать холодильник, где стоит готовый обед. Наверное, семейные ужины – это так прекрасно. Наверное, поддержка и забота – это такая обыденность. Наверное… но откуда Хану знать. Пожизненно полупустой холодильник, где еда – нечастый гость. Что такое поддержка, вообще неизвестно. Вернее нет. Известно конечно. Забота и поддержка – это мгновения, когда разбитый физически и морально Хан сбегал к бабушке. Там она трепетно осматривала его, а потом подолгу жалела. В её глазах это был всё тот же девятилетний маленький Джисон. Она заботлива обрабатывала все новые ранки, а затем они вместе шли пить чай. «Тебе как всегда малиновый?» Быстрый кивок. Глаза Хана зачастую были пустыми. И, кажется, только ради этой старушки он заменял мрак светом. Вернее, она и была огоньком в тёмной жизни Джи. Только ради неё одной он и жил. Ради себя он уже не видел смысла. Она была его единственным дорогим человеком. Так бы, наверное, и продолжалось, если бы не один день. Хан в очередной раз прогуливался к знакомому дому. Скрипучая дверь, старая лестница и вот заветный порог. Звонок, полный ожидания прямо сейчас вновь увидеть эти добрые, полные любви глаза. Но почему-то тишина. Второй звонок, третий, десятый. Попытка дозвониться на телефон. Мелодия гудка раздалась где-то вдали. Но всё та же гробовая тишина. И вот Хан уже с криками колотиться в дверь. «С тобой всё хорошо? Ты дома? Открой, пожалуйста…» На громкие звуки наконец отреагировала соседка, вышедшая на лестничную клетку. - Молодой человек, полдома спит давно, что вы себе думайте! Ах, это ты Джисон-и… Бабушку ждёшь? Так ты разве не знаешь, её скорая с утра увезла. Приступ был. Бедная старушка… Джисону будто выстрелили в затылок. - Какая больница? Только услышав номер, Хан уже мчался вниз по лестнице, пока соседка продолжала сожалеюще что-то бубнить. Джисон влетел в белые двери, ошеломив девушку у ресепшена, что говорила по телефону. Узнав номер палаты, он ринулся по коридору, сбивая всех на своём пути. Ему была не важна ругань мимо проходящих людей. Поток воздуха, что ударял в лицо, убирал слёзы с глаз. Наконец отыскал злосчастную палату. Из неё как раз выходил врач, беседуя с полицейским. - Молодой человек, вам туда нельзя. - Пустите! Пустите меня, пожалуйста… - он звучал так жалко. - Вы, должно быть, родственник? Кивок. - Я могу пройти к бабушке?.. Что с ней? -Мои соболезнования. Сердечный приступ, к сожалению, она не пережила. Я всё понимаю, но мы не можем вас пустить в палату. Мне правда очень жаль.. мы не смогли её спасти. Неужели это всё… Разве такое могло случиться? Он ведь даже не смог с ней попрощаться. Поникший парень развернулся в сторону главного выхода. На улице шёл проливной дождь. Мокрый от слёз и капель Хан неспешно шагал домой. В эту убогую тёмную квартирку, что он делил с бухой матерью. Но ему было так безразлично. Просто плевать. Разве это уже имеет смысл? Хан начал прокручивать в голове весь день. И вдруг у него в мыслях всплыл утренний телефонный разговор матери с бабушкой. Утром мать звонила бабушке, что-то долго и гневно кричала. «Хватит лезть в мою жизнь!.. Ты ничего не сделала для нас!.. Ты просто мешаешь жить!.. Лучше б ты сдохла!..» Так продолжалось около получаса. Куча грубых фраз, которые того не стоили. Права ли была она? Нет конечно. Бедная старушка последние деньги отдавала в надежде, что они опять не будут пропиты. Немногочисленные продукты в холодильнике - тоже её заслуга. Она и лишь она хранила то тепло и заботилась о своём единственном внуке. Несмотря на все беспричинные упрёки, доходившие порой до крупных ссор с избиениями, она по-прежнему любила дочь. Это была светлой души женщина. Большое сердце, что остановила собственная дочь. Гневное порывное желание матери Джисона сбылось: бабушка умерла. И сейчас Джисон ненавидел её за это. Слёзы разочарования и боли смешались с гневом. Он ринулся домой со всех ног. Им руководило единственное желание: убить. Бабушка стоила жизни, но не его мать. Дверь подъезда буквально вылетела с ноги. Яростный Хан шёл по лестнице. В голове была лишь зреющая идея отмщения. Он не хотел видеть этого человека. Он ненавидел её ещё больше. Дверь на хлипких петлях чуть не отлетела на лестничную клетку. На пороге стоял Джисон, в глазах которого пылало адское пламя. На кухне сидела одинокая женщина, попивая холодное пиво. Но её идиллию нарушает сын, что уже приблизился к ней. Ладонь сжалась на шее, приподняв женщину со стула. Она закашлялась, хватаясь за горло. - Ты просто животное? Что она тебе сделала… Она тебя тащила на себе? Ты что-то сделала разве? – слёзы градом катились по лицу. Он отпустил задыхающуюся мать. Та упала на пол, долго прокашливаясь. - Она умерла! Она умерла из-за тебя! - Эта карга наконец сдохла? Кх-кхм… А меня не волнует. Давно пора было. Она только мешала мне жить. А теперь наконец не будет трезвонить «Джисон-и покушал? Ты следишь за ним? Исхудал совсем… ты опять деньги пропила?» Я её ненавижу. Бедный Джисон-и, не заслужил такую плохую меня., пожалейте его. А ты что-то сделал, чтоб я тебя любила? Она что-то сделала? Она заслужила свою смерть. Этой твари давно пора было сдохнуть! Громкий хлопок. Женщина скорчилась от боли. На щеке отпечатался след от ладони. Весь этот монолог Хан просто стоял в тишине, выслушивая весь этот бред. Но всему приходит конец и терпению Джисона в том числе. Его рука неимоверно жгла. Из-за злости, пощёчина или это боль переливалась по венам… он не знал. Он не хотел её бить, но просто не смог больше выдержать. Он любил бабушку. Она была единственной, кто всегда искренне заботилась о Джисоне. Она была светлой души женщиной. Она стоило всего мира, но мир её не стоил. Хан просто ушёл в свою комнату. Он с удовольствием бы сейчас бежал к бабушке, спасаясь очередной раз от проблем. Но больше не к кому. Поэтому он просто ушёл в свою комнату, захлопнув дверь, закрыв её на замок. Он упал без сил, спрятавшись в мягком мире одеяла и музыки. И заснул, надеясь, что хоть во сне он отдохнёт. Он наконец не услышит упрёки матери, не будет чувствовать горя. Просто тишина, тепло пледа и спокойствие.

***

Хан не был из тех, кому часто снятся сны. Но, кажется, сегодня исключение. Он был в каком-то месте, окутанном белым туманом. Но там было необъяснимо спокойно. Он шёл на свет в дали и наконец набрёл на скамейку, рядом с которой рос куст белой сирени. Прямо как возле подъезда дома бабушки… Джисон присел на лавку, всматриваясь вдаль. - Не холодно тебе, Джисон-и? Опять куртку не взял… Он повернул голову направо. На ещё недавно пустой лавочке сидела бабушка. - Бабуля… - слёзы начали бежать по лицу, Хан попытался обнять её так крепко, как мог и хотел. Обнять последний раз, ведь не успел при жизни. Но он просто упал на лавку. Руки просто прошли сквозь силуэт. Джисон поднял голову. Старушка сидела на том же месте. Она плакала, кажется, так же горько, как и Хан. - Джисон-и… Не плачь, внучек. Не кори себя, ты не виноват. Мой час пришёл, такова уж судьба. Не вини мать, не стоит. - Ты даже после смерти о ней заботишься… Доброй души женщина, которой больше нет в этом мире. Но даже так она пришла попрощаться. Знала, что Хан винит себя. Знала, что ненавидит, что не успел. Знала, что это было последней каплей для него. - Сон-и, слушай, дорогой. Ты должен жить. Не ради меня, ради самого себя. Слышишь? Всё наладится, просто не останавливайся. Я горжусь тобой. Ты очень сильный мальчик. Самоубийство – не твой путь. Ты должен жить. Скоро всё будет хорошо. И она растаяла в этом тумане. Ещё долго эхом отдавалось «я люблю тебя, прости» … Ей будто просто открылись все воспоминания близких. Она знала всё, о чём Джисон ей никогда не говорил.

flashback

Где-то в голове проносились бегущей строкой воспоминания. Ночь. Крыша. Город весь в огнях. В наушниках проносится музыка. А дома на столе лежит записка: Мой тихий плач не был услышан. Я пытался… я пытался жить! Я больше не могу. Я устал. Я устал терпеть насмешки, побои, издёвки. Я умру весь в гематомах, и земля запомнит меня такой. Бабуля… прости меня. Пожалуйста, не вини себя. Уходи, не помогай матери. Она тебя потопит. Она тебе жизни не даёт, только деньги тянет. Она тебя не стоит. Мама… спасибо, за то, что у меня не было детства. Напоследок скажу: бросай пить. Хоть я тебя виню во многом, мне тебя искренне жаль. И знай, если ты не отстанешь от бабушки, пойдёшь за мной. Она тебе жизнь подарила, она тебе помогает, хоть ты того и не достойна. Хватит её унижать! Не будь такой тварью. Простите, что я сейчас так поступаю. Простите, если кого-то обидел. Не вините себя в моей смерти. Продолжайте жить. Для меня это один шаг в спокойствие. Я просто устал…простите. Хан Джисон Он стоял на крыше, вспоминая всю свою недолгую жизнь. И вот подошёл так близко, что мог упасть от лёгкого дуновения ветра. Хан стоял на приступке. И вот одна нога уже в воздухе. Осталась лишь оттолкнуться. А дальше полёт в неизвестность. Он верил, что дальше будет спокойно. Но что-то будто оттолкнуло его назад. Хан упал на крышу с приступки. В голове была куча несвязных голосов. «Не стоит. Это не твой путь». Он увидел перед собой бабушку, что отговаривала его. И, кажется, он передумал. Он со страхом смотрел на крышу, а потом развернулся и резко убежал вниз. Он бежал по знакомому пути. И вот небольшой дом, лавочка и куст сирени у подъезда. Он забежал в квартиру бабушки. Дверь была открыта, будто она и ждала его. Бабушка сидела у телевизора и что-то вязала. Он упал на колени и долго плакал. «Прости, прости, умоляю». Он тысячи раз повторял. И рыдал. А старушка просто сидела. Она не понимала, за что тот извиняется, но сидела, внимательно выслушивая. А потом отпаивала его чаем и долго успокаивала. Не хотела пускать домой, ведь знала, что там ожидает Хана. Но всё же Джисон ушёл. - Вернулся, подонок. Что, не сдох? Силёнок не хватило… Пошёл отсюда, тварь. Это я что-то не так делаю? Да что ты понимаешь. Пожалейте его, бедняжка какой… Вали с моих глаз долой. У Джисона не было сил ругаться. Он просто ушёл в свою комнату, сел в угол на матрас, надел наушники и, кажется, утонул в собственном кошмаре. Слишком много эмоций внутри, что сегодня он не смог выплеснуть. Руки трясутся, внутри ураган. Боль, непонимание смешались. Слёзы льются водопадом. Разочарование съедает изнутри. Лезвие лежало на столе, и…он не нашёл решения лучше. Селфхарм – действие вопиющее, но, к сожалению, заурядное. Он лишь хотел заглушить моральную боль физической. Просто не придумал ничего лучше. Раз порез, два порез. Кровь стекала по руке из свежих ран. Он просто наблюдал. Ему становилась спокойней, но в то же время так страшно. Но он просто сидел и наблюдал. А потом ушёл смывать кровь, когда она закончила свой путь по рукам и начала капать на штаны. А потом просто лёг спать, чтобы больше ничего не видеть и не чувствовать.

back to the reality

Шли дни. На похоронах Хана не было. Он бы не выдержал. Через пару дней он зашёл на могилу с огромным букетом. Упал на колени и проплакал больше часа. А потом ушёл, попрощавшись, как ему казалось, навсегда. - Прости…