Секция классики

— Почему ты меня шугаешься? — Олег нависает над парнишкой, что держит сейчас кувшин в руках и направляется в столовую. Мужчина смотрит строго, но не устрашающе (по крайней мере, так ему кажется) и хоть сейчас он определённо встал на пути слуги, однако он в любой момент может увернуться и сбежать, Олег не держит. Но хочет только, конечно, получить ответ... — Я ведь не обижу. Не привык я слуг распугивать, — коротко усмехается, однако парнишка ещё сильнее жмётся, боясь. Олег тяжко вздыхает. — Ну вот опять. Говори же. Не скажешь — ладно, я тебе ничего не сделаю, обещаю. Только сильно расстроюсь... Но я правда хочу знать и за ответ не заругаю. Так чем я тебе не угодил, Серёжа?.. Серёжа появился в доме недавно. Может, где-то с месяц назад, аккурат к возвращению младшего барина домой со службы. По такому поводу, конечно, закатили широкий и громкий праздник и пир и вот тогда то Олег и увидел вполне приметного из-за волос, но невзрачного парнишку, что носился то там, то тут, поднося еду или наоборот убирая. И казалось ему, что к этому парнишке остальные слуги словно бы испытывали пренебрежение, шептались вечно и держались от него на расстоянии, хотя Олег, наблюдая за ним, ничего особого не приметил. Яркий, но в общем тихий, невзрачный, спокойный, хорошо исполнял свои обязанности, не грубил (младшему Волкову вовсе показалось, будто бы он ничего за вечер так и не сказал), в целом — слуга вполне хороший. Но, видимо, остальным дворним он чем-то не угодил... Можно было бы и забыть о нём (чего о крепостном уж думать?), но у Олега не получалось и образ этого рыжего юноши всё никак не выходил из головы... А уже позже, когда его отец, доверив ему некоторые свои дела, вкупе с этим передал ещё и пару слуг, личных его слуг, в помощь вроде как, тот самый парнишка с рыжими волосами, которого звали Серёжа, перешёл к нему. «— Только, знаешь, — говорил Давид, почёсывая подбородок задумчиво. — Продали его за дёшево, даже для крепостного цена у него мала. Уж не знаю от чего, работает он ладно, нравом тих, спокоен, лицом тоже вышел... Говорят только, что порченный он в чём-то, но спросишь в чём — молчат. Так что ты уж с ним аккуратней... Хотя, может и враки это всё. Гляди за ним, в общем...» Олег тогда ещё хмыкнул: ну в чём он порченный быть может? Приглядывался к нему, смотрел, как работает, как еду готовит, к себе не раз звал, чтобы одеться помог, да перья менял, когда мужчина работал. И везде Серёжа справлялся, всё с ним было хорошо, никогда не пререкался, брался за любую работу. Только молчал извечно отчего-то. Олег к слугам всегда снисходительно относился: особо не ругал за мелкие проступки, не сёк, разговаривал часто, интересовался их жизнями. Так поступил он и с Серёжей, тоже говорить пытался, расспрашивал про жизнь, откуда вообще, есть ли жена, дети, родственники в целом?.. Но парнишка отвечал односложно: родился в Тверской губернии, жил там недолго, провинился в чём-то (никогда не говорил в чём при том), потому продали его сначала в Москву, где он неясно кем и как работал (он об этом вообще мало что говорил, лишь в общих чертах. и всегда при этом разговоре старался перевести тему, будто происходившее в Москве ему до боли неприятно), потом выкупили в Петербург, а потом и Давид его купил. Более — ничего. Но помимо немногословности он также и шугался Олега, дёргался в его присутствии, краснел странно и в общем вёл себя изредка непонятно. И вот сейчас вся эта недосказанность настолько мужчине надоела, что он остановил его посреди коридора, лишь бы узнать ответ. Быть может кто-то нашептал ему, что хозяин злой? Да вроде не за что, Олег ведь никогда слугам не вредил, незачем им за его спиной шептаться... Серёжа смотрит на него оленьими, жалкими, глазами и вжимает голову в плечи, отводя взгляд. Его едва заметно потряхивает (Олег замечает это правда только от того, что вода в графине начинает дрожать) и сам он напряжён, натянут, словно струна. — Нет, господин, — говорит он грустно, опустив голову и не осмеливаясь словно поднять взгляд. — Дело не в вас. Просто я... Я порченный. И не нужно вам со мной водиться, право, не нужно. Да и на мою работу это, проверьте, не влияет. Позвольте идти?.. — Не позволю, — вдруг резко говорит Олег, но видя напуганный взгляд, вздыхает и продолжает тише и более мягко. Сложно всё же с ним таким, уж слишком беспокойный... — Пока не скажешь почему ты порченный — не пущу. Парнишка быстро и дёрганно отводит взгляд в сторону и не проходит и пяти секунд, как Олег слышит сдавленный и короткий шмыг носом. — Чего же ты плачешь?.. — сразу тихо тянет Олег, подходя близко-близко, ведя рукой по голове, осторожно и мимолётно, на пробу будто. Серёжа от поглаживаний не уворачивается и Олег внутри себя радуется.— Ну чем я тебя обидел? Ты же парень взрослый, красивый, хороший. Ничем не порченный. — П-пустите... — сдавленно тянет Серёжа, потирая глаза одной рукой, пытаясь, видимо, скрыть слезы. Олег вздыхает. — Иди, — он отходит в сторону, позволяя парню быстро выбежать и понестись вниз, в столовую, по пути ещё пару раз шмыгнув. Олегу же шмыги эти, как выстрелы в голову. И на душе сразу гадко так становится, противно до боли. Опять задел, опять напугал!.. — Чёрт. Провожая убегающего взглядом, Олег раздумывает. Что-ж, коли не вышло узнать у него лично, может стоит узнать как-то по-другому?..

***

«— Да, был у нас он, — проговорил, часто тяжко вздыхая, пузатый директор цирка уродов, крутя на палец усы. Олег шёл рядом с ним и старался особо не глядеть по сторонам, потому как всюду на него глядели разного вида уроды, взгляды которых были озлобленны и неприятны... Волков всё время здесь нахождения думал о Серёже и том, что неужели ему приходилось жить тут, когда ему едва исполнилось шестнадцать... Теперь уж ясно отчего он не желал об этом рассказывать. Это поистине страшно, находиться в таком месте, при том являясь, на первый взгляд, вполне обычным человеком. — ..пятьдесят на пятьдесят он, — вдруг произнёс ехидно директор, остановившись у выхода. — Простите? — непонятливо проговорил Олег, глядя вопросительно на мужчину. — Что значит... Пятьдесят на пятьдесят? — Ну, не то баба, не то парень, — пояснил он будто менее заинтересовано. — Его потому из родной деревни и прогнали, что порченный он. Ну, а у нас, днём развлекал детей, в костюмах выступал, а ночью... «По-женски» работал» Олег, вернувшись из Москвы уж как два дня, до сих пор никак не мог это всё осознать. Понять даже до конца не мог и поверить, хоть всё указывало на то, что это, увы, правда. Безжалостная, ужасная, но правда, с которой Серёже приходилось жить всё это время. Теперь Олегу ясны стали и шепотки слуг и низкая цена, и даже порченность, о которой он говорил. Точнее, ему извечно о том говорили. «Днём в цирке выступал, а ночью «по женски» работал...» — звучит настолько ужасно, что кровь в жилах стынет. Нет, конечно много девушек из деревень в Петербург приехав получают жёлтый билет или вовсе на улицах стоят поодиночке, также, как и парень зарабатывая на жизнь, но... Выходит, Серёжа спокойно жил дома, а потом «провинился», раскрыл быть может свою природу и за это его прогнали из дому и более того продали? Это ещё хуже! Он ведь мог жить спокойно в доме, в Тверской губернии, не стремясь в столицу, но всё, похоже, решили за него и вот он здесь... И каково ему, что выглядит как обычный парень, так работать, подставляясь под каждого, кто заплатит?.. Как ему было стыдно это исполнять, как ужасно он чувствовал себя, настолько, что сейчас и говорить о том не желает... Нет уж, Олег не хочет даже думать о том! Настолько противно и... Больно за Серёжу, что просто невозможно думать... Мужчина, шумно вздохнув, садится за стол, принявшись снова перебирать ворох бумаг, горой лежащих на столе, лишь бы отвлечься от этих навязчивых мыслей, забыть. Ничего, потерпит до вечера, когда Серёжа сам придёт к нему, не нужно сейчас срываться с места, бежать и что-то делать, нужно поработать и пока не надолго забыть об этом... Только вот буквы перед глазами всё больше плыли, сам он совершал помарку за помаркой, оставляя крупные кляксы чернил на листках, а стоило прикрыть глаза, дабы передохнуть, как появлялся лик Серёжи. Красивого, но такого грустного Серёжи... — Чёрт! — выкрикнул Волков, не в силах сдерживаться более. Рыкнув зверем со своего состояния, Олег снова поднялся на ноги и коротко осмотревшись, яростно вдыхая и выдыхая, тщетно пытаясь успокоиться, резво выбежал из кабинета. Срочно нужно было найти парнишку, чтобы просто... Да просто извиниться за своё поведение и такое давление! Неприлично ведь поистине было так наседать на него после всего, что он прошёл. Срочно, срочно надо его увидеть! И неважно, что ради этого он срывает и бежит со всех ног, не важно, что он собирается извиняться перед крепостным и неважно, что внутри, помимо огня несправедливости и злости, горит что-то ещё, что и заставляет сейчас бежать к парню. Всё это поистине не важно. Главное — извиниться. Быть может тогда, Серёжа перестанет его бояться, поняв, что он не станет более наседать на него? Хорошо бы...

***

Серёжа находится на кухне, сидящим в углу и чистящим картошку к ужину. Олег забегает туда абсолютно без спроса и тяжко дышит с пару секунд, рыская звериным взглядом по сторонам. — Господин?.. — хоть, помимо парня на кухне есть ещё пару слуг, Серёжа первый, словно почувствовав взгляд хозяина, спрашивает, обращая чужое внимание на себя. — Ужин только через полчаса, пожалуйста подож... — Идём, — он подходит к нему и касается руки, не особо сильно потягивая его на себя. Серёжа удивленно моргает пару раз, поддаваясь и вставая вслед за барином, но особо не торопясь идти, словно ожидая ещё каких-то его слов. Волков, замечая это, коротко поджимая губы, смотрит по сторонам, видя как на них пялятся остальные, вздыхает тяжко. — Личный разговор, срочный. Я кое-что... Узнал. Идём. — Хорошо, — покорно кивает парень, но, смутившись под чужими взглядами, отпускает руку господина, чуть заметно покраснев. — Кхм, простите... Волков чужих взглядов не замечает, кивает только невпопад и пропускает парня вперёд, а после удаляется следом. ...правда, оставив кухню позади, он снова берёт его за руку и тащит в первую попавшуюся, открытую, комнату, коей оказывается большая, тихая и сейчас абсолютно пустая библиотека... Олег всё не отпускает чужие руки и идёт к широким полкам, словно в бреду, не обращая внимания ни на что. — Господин, что случилось, вы объясните? — однако голос Серёжи выводит его из этого бредового состояния и он, потянув на себя парнишку, осторожно, однако довольно резко, припирает его к стеллажу с книгами, фактически спиной вжав в него. — Господин?.. — голос у него необычно тонкий и настороженный, боязный, однако, как отмечает Волков, вздохнув от этого, всё же чуть менее дрожащий, чем раньше. Да и вроде парнишка шугается от него меньше, чем было раньше, что уже можно считать за хороший знак... — Если вы о том случае в коридоре, то... — Серёжа. Я всё знаю. — прерывает его Олег, положив аккуратно руки на его острые плечи. — Про тебя и про то, как ты работал в Москве. Я знаю всё. — зачем-то повторяет он, глядя в голубые глаза. Серёжу передёргивает, а из груди вырывается будто бы последний вздох. На лице застывшая маска ужаса — бесконечного, огромного и невероятно сильного. Он, не в силах сдерживаться от гаммы испытываемых эмоций, прижимает руки к груди и опускает глаза, часто-часто моргая, будто пытаясь осознать всё до конца. Губы его словно бледнеют и вытягиваются в нитку, плотно сжавшись. — Теперь вы выгоните меня? — тихий шёпот его едва отличим даже в всеобщей гробовой тишине. Серёжа нервно и отчаянно усмехнулся краешком губ, отведя голову в сторону. — Если знаете всё, то вам, должно быть, противно иметь такого слугу рядом с собой... — Нет. Ни за что. — твёрдо произносит Волков и Серёжа тут же поворачивается голову на него, чуть склонив её на бок, глядя удивлённым и даже поражённым взглядом. Олег, сглотнув коротко, быстро и едва ли ощутимо, сжимает пальцы на чужих плечах, продолжив. — После всего, что ты пережил я вообще не должен был лезть в это. Не потому, что мне противно, а потому что это задевает тебя. Я не должен был, — он снова повторяет и опустив голову, всё ещё держа руки на чужих плечах, произносит тихо. — Прошу, прости меня за это. — За что... Вы вообще извиняетесь? — Серёжа осмеливается и сам, аккуратно, берёт мужчину за подбородок, поднимая его голову на себя, глядя совершенно будто обескураженным взглядом на него. Он, моргнув, продолжает, сожмурившись от своих же слов. — Я порченный и пал, как мужчина, раз занимался... Вы знаете чем. — он хмурит брови и дышит, словно переводя дух. — Почему тогда вы извиняетесь передо мной? Не легче ли просто прогнать меня, чтобы не позорить двор. Слышали ведь слухи, которые расходятся меж слуг... Будет легче, если вы меня выгоните. Или, — он с необычным азартом, словно в бреду, улыбается. — Отправьте меня с глаз долой, подальше от дома, от вас! Чтобы не мешался со своей грязью. — Ты не порченный, — говорит он выпрямившись, глядя уверенно на застывшего и слушающего его, парнишку. — Ты пережил ад, пострадал ни за что. Я не смею наказывать тебя за твою природу. Ты всё ещё умный, хороший мальчик, — он вдруг повёл рукой по волосам, спустился и пригладил щеку, чуть приподняв голову. — И очень красивый. Серёжа, смутившись и густо покраснев, отвёл голову в сторону, коротко кашлянув и прикрыв рот рукой. — Мне часто говорили это, — как то грустно и даже тоскливо, проговорил он, всё также смотря в сторону. — И всегда от этих слов было тошно, потому что они все говорили это неискренне и... Лишь бы сказать. Но слышать это от вас — приятно. — парнишка обаятельно улыбнулся. И кажется впервые за всё его здесь пребывание, Олег видел его искреннюю, радостную и не зажатую, забитую, улыбку. Простая, яркая, спокойная улыбка. С ней он и сам весь словно бы засветился, став ярче и прекрасней. Словно всё время нахождения в поместье он скрывал, что может быть таким — искренним, открытым и даже беззащитным. Оно, впрочем, и понятно, он защищался как мог и потому старался никому не открываться, не показываться настоящим, скрывая себя полностью. Но теперь он открылся. И открылся Олегу. Не потому, что он надавил на него, ни в коем случае. Серёжа бы не стал из-за давления так раскрываться, Олег отчего-то уверен в этом. Таким искренним можно предстать лишь перед человеком, которому по настоящему доверяешь, в котором не сомневаешься и которого... Любишь? — Серёжа, скажи, — он коротко замешкался, кашлянул, смутившись от своих же слов и покраснев, однако всё же постарался глядеть точно в чужие, ярко голубые глаза. — Звучит, быть может, глупо, но ответь честно: ты любишь меня? Разумовский покраснел вновь и улыбнулся снова, ахнув громко и чуть прикрыв глаза. — Олег Давидович, как ваш слуга я не могу ответить отрицательно... — он чуть помолчал и когда Олег уже хотел спросить вновь, добавил совсем тихо, закрыв глаза и покраснев совершенно. — Но и душой отвечу также. Я люблю вас. — А я люблю тебя, — тихо проговорил мужчина, прежде чем приблизиться к парню совсем уж близко, опустив руки куда-то на его талию, осторожно и едва заметно сжимая. Губы у Серёжи были сухие и несколько шершавые, всё в ранках, но такие мягкие, что отпрянуть от них было бы сродни преступлению. Олег не давил и не вжимался в юношу, аккуратно, почти навесу, нежно и до помутнения в глазах мягко целуя его и лишь притягивая к себе ближе за талию, прощупывая тело сквозь лёгкую и почти не ощущающуюся летнюю ткань рубашки. Серёжа, неуверенно, но более чем упёрто, в ответ притягивал к себе Волкова, перехватив руками его голову, сцепив руки замком где-то у мужчины на затылке. Он подаётся вперёд, словно не желая отстраняться и заметно будто бы весь расслабляется, наконец надёжно скрытый, защищённый, Олегом, что хочет прямо сейчас сделать ему приятно. Не себе — ему. Его кроет от этого контраста и оттого он вечно двигается, извивается, дёргается, в чужих руках, но не от того, чтобы вырваться, а от того, что эмоции бьют в голову неимоверно сильно... Олег же тем временем и сам не заметил, как упёрся коленом аккурат между чужих ног, заставив Серёжу чуть развести их в стороны. И пускай трение там было едва ли ощутимо, однако уже пару секунд спустя парень отстранился от губ мужчины и облизнувшись наспех, запрокинул голову назад, прикусив нижнюю, без того раненную не раз, губу, сдерживая стон... — Ах... — всё же простонал он тонко, рвано, от стыда дёрнувшись тут же и прикрыв стыдливо глаза рукой. — Простите. Вы бы не могли убрать колено, п-пожалуйста. — Серёжа, а я могу... — начал было Олег, опустив взгляд вниз, коротко облизнувшись и почти тут же поджав губы, словно бы сдерживая себя от чего-то. — Коснуться там? Я буду осторожен и не сделаю больно, клянусь... — Коснуться... — протянул парень и после своих слов, совсем смутившись, вновь покраснел. Он потёр глаза ладонью и вздохнул рвано, добавив. — Вам не будет противно? Ведь я на самом деле и не девушка и не парень. — Мне не будет противно, — начал Олег, аккуратно проведя рукой по правой щеке, приглаживая и ненароком притягивая к себе. — Серёженька, ты всё ещё обыкновенный юноша и в действительности не важно, что у тебя внизу. — он кратко поцеловал его в лоб, откинув длинные рыжие волосы назад, дабы они не лезли так уж сильно в глаза. Ладонь Волкова накрыла чужой пах, вырвав из груди резкий выдох. Мужчина по доброму усмехнулся. — Положи руки мне на плечи. Я аккуратно, Серёжа, — и приблизившись, накрыв собой парня всецело, он прошептал в ухо. — Хорошо? — Хорошо. — кивнул Серёжа, размеренно и более чем спокойно выдохнув через нос. Секунду спустя, как и сказал Олег, юноша на пробу положил руки ему на плечи, но почти сразу же сжал ткань пиджака. Волков быстро повёл рукой ниже, удобства ради приспустив и постепенно вовсе сняв с Серёжи штаны, забираясь под них, а после и под бельё... Почувствовав чужую, горячую руку совсем уж близко к наиболее чувствительным точкам, парнишка свёл ставшие ватными ноги и чуть соскользнул вниз по стеллажу, однако вовремя схватившись за чужие плечи и удержавшись, не рухнув на пол растёкшейся от переизбытка чувств, лужей. Мужчина, заметив это, осторожно подтянул Серёжу за талию и поцеловав куда-то в шею, облизнув появившийся розовый след от поцелуя, тихо, на ушко проговорил: — Не своди ноги, пожалуйста. Так неудобно. Разумовский рвано вздохнул, но послушался и перестал так яростно сводить ноги, сковывая руку мужчины. За это Олег улыбается и целует его нежно и совершенно нелепо-мило в щеку, шепча: «молодец» и продолжая забираться рукой под бельё... Когда пальцы мелко и осторожно коснулись клитора, Серёжа тут же зажмурившись, сжал пальцы на чужих плечах, едва ли не разрывая его одежду и притянувшись поближе к Волкову, шумно и тяжко, стараясь вдыхать и выдыхать размеренно и ровно, задышал на ухо... Мужчина провёл по кругу чувствительной, налитой кровью от возбуждения и пульсирующей словно, точке пару раз, надавливая каждый раз, возвращаясь обратно. Пару секунд спустя, когда движения чуть ускорились, Олег вырвал наконец громкий, такой заветный, рваный и неровный, стон. Мужчина тут же радостно и довольно улыбнулся, поцеловав Серёжу куда-то ниже уха, в чувствительное местечко с тонкой кожей, от чего парень мелко дрогнул и вздохнул; и медленно отстранившись, провёл пальцами ниже, опускаясь до влагалища, осторожно раздвигая мягкие стенки изнутри, коротко поглаживая, водя пальцами вверх-вниз. Серёжа, стыдливо опустив голову на чужое плечо, неровно вздохнул, чувствуя, как внизу он изрядно намок. Смазка ощутимо стекала вниз по внутренней стороне бёдер и наверняка марала нижнее бельё... Пальцы юноши сжали ткань пиджака, в попытке сдержать подступающие эмоции. — Олег... — только и мог произнести Серёжа, часто сглатывая, клюнув мужчину носом в шею и задышав нервно на ухо. — Ш-ш-ш, всё хорошо. Потерпи чуть-чуть, Серёжа... — успокоил он юношу, проведя второй рукой широким жестом по спине, поглаживая поддерживающе. Олег осторожно надавил одним пальцем внутрь и сам же рвано вздохнул. — Как... Горячо. И мокро... — уткнувшись в шею парня, что тут же покрылась от этого мурашками, проговорил бегло мужчина, чуть раздвинув стенки, добавив второй палец и начав, пока аккуратно и медленно, двигаться внутри. Серёжа, уже не скрываясь, на одной ноте словно, постанывал Олегу на ухо, крепко схватившись за его одежду и ни на секунду ни отпуская, не то боясь упасть, не то в принципе не желая отпускать его... Внутри парня было горячо, мокро и до ужаса тесно, пальцы, в первые секунды, до болезненного туго двигались вперёд-назад, однако благодаря обильной смазке, что так и выделялась по мере того, как пальцы Волкова ловко пробирались всё дальше внутрь, из-за сильного возбуждения Серёжи, движения становились всё более мягкими, скользкими и приятными безмерно. Серёжа, кажется, никогда не испытывал такого удовольствия, что накрывало с головы до ног, отдаваясь даже в кончиках пальцев, что теперь от того подрагивали; и скапливаясь в единой точке. Его тело отзывалось на каждый мимолётный толчок Олега пальцами внутрь его, он дрожал и дёргал тазом, сам того не осознавая, словно языком тела показывая как нужно... И Олег считывал малейшие его колебания и подергивания, пальцами давя на стенки до невероятного приятно и продолжая двигать рукой, не останавливаясь, кажется, ни на секунду. Серёжа, когда движения стали столь быстрыми и скользкими, спокойно, без каких-либо препятствий, входящими и давящями на чувствительные точки, выгнулся весь, выпятив грудь вперёд, лопатками то и дело потираясь больно о стеллаж, а руки с олеговых плеч так и вовсе отпустив, стал стонать отрывисто и громко, на грани уже с вскриками и хрипами. Из глаз, короткими струйками, потекли слезы, стекающие сразу по подбородку ниже, к шее. — Олег... Оле-е-ег... — выстанывал парень имя барина, не стесняясь обращаться к нему так вольно, думая сейчас лишь о пальцах, что потираются внутри, давят и своим присутствием настолько кроют, что у Серёжи в прямом смысле подкашиваются ноги и Волкову приходиться извечно поправлять его, чтобы он не сполз на пол. — Я сейчас... Олег не отвечает, только неожиданно убирает пальцы, вытаскивая их с хлюпающим, от смазки, звуком, переводя вдруг выше, вновь на клитор, снова потирая его по кругу, но намного интенсивнее и быстрее... Серёжа дёргается весь, сильнее наваливаясь на Волкова, почти безвольно, устав, повиснув на нём, пока пальцы мужчины продолжают и продолжают двигаться, доводя его точно до пика, до конца, до звёздочек и потемнения перед глазами... Парень прикусывает чужой пиджак и сразу весь обмякает в руках мужчины, дёргаясь от всхлипов. Он плачет от чувств, что переполнили его сейчас настолько сильно, что удовольствие переросло в громкую истерику. — Ну-ну, — поглаживая парнишку по спине, успокаивая его и укачивая словно бы, тянет Олег, мягко улыбаясь. — Молодец, Серёжа, молодец... Самый лучший мальчик, самый красивый и самый прекрасный. Хороший ты, Серёженька, слышишь? Серёжа кивает, продолжая всхлипывать и говорить-повторять непонятно за что «спасибо». Олег слегка грустно улыбается. Он ведёт себя так, словно никогда до этого не испытывал такого удовольствия, никогда не был так отдан и расслаблен... Руки на чужой спине сильнее сжимают мокрую уже рубашку и Олег, покачиваясь с Серёжей из стороны в сторону, тихонько тянет что-то, говоря нелепые, едва разборчивые за плачем, нежные слова. Нет, Олег больше такого не допустит. Не допустит, чтобы кто-то называл его порченным и чтобы сам себя таковым считал. И он обязательно покажет ему много радости и не раз принесёт удовольствие, потому что после того, что Серёжа незаслуженно, в наказание словно, пережил, он заслуживает получать удовольствие безвозмездно, не задумываясь. Олег позаботиться о том, чтобы парнишка с ярко рыжими волосами по имени Серёжа был счастлив.