Closer

Стоит признать, вид на ночную Йокогаму был поистине прекрасным. Несмотря на позднее время, город блестел огнями, скорее всего там сновали поздние прохожие и то и дело проезжали машины. Однако, Чуе как такового дела до этого не было, да и с такой высоты не было толком видно настолько мелких деталей. Куда больше его увлекала общая картина, раскидывающаяся за панорамным окном. На губах играла спокойная, еле заметная улыбка. На небольшом столике рядом стояла мраморная пепельница, а в пальцах Чуя держал только что подожженную сигарету – он едва успел сделать одну затяжку. Это была именно та атмосфера, которая приходилась ему по душе – ночная Йокогама была тепло им любима, да и вид из окна привычен, а мятный привкус сигарет, остающийся на губах, расслаблял. Не хватало только... — Снова наслаждаешься видами? Знакомый голос позади заставляет хмыкнуть и прикрыть глаза на пару мгновений, чуть склонив голову. Тихие шаги за спиной едва слышны, скрадываемые мягким ковром, потрескиванием камина и тихой классической мелодией из граммофона. Чуя нарочно не оборачивается, и улыбка становится заметнее в момент когда на его талию ложится тонкая рука. Он делает еще одну затяжку и выпускает дым в пустоту, слегка откидывая голову и упираясь затылком в чужое плечо, а пепел стряхивает в пепельницу аккуратным движением кисти. — Красиво ведь, не правда ли? Взгляд Чуи все еще устремлен на город в момент когда Достоевский склоняется над его плечом и предлагает бокал с вином, что до того момента держал в руке. В карих глазах мелькает нота благодарности, и Чуя принимает у него алкоголь, аккуратно держа бокал в пальцах. Он больше чувствует, нежели видит, что его собеседник кивает с небольшим промедлением. Достоевский не был таким ценителем подобных видов, как сам Чуя, однако это не мешало ему нередко присоединяться в подобные моменты. — Я в который раз понимаю, что не ошибся, выбирая это место. Чуя прячет согласие в бокале, из которого делает небольшой глоток, мельком отмечая, что вино действительно хорошее – дело в том, что иного Достоевский и не приносил, прекрасно зная о предпочтениях своего партнера. Он чувствует, как смутное тепло от лежащей на талии ладони пропадает, а сигарета из его пальцев ненавязчиво забирается – и беспрепятственно позволяет это сделать. Достоевский делает затяжку, Чуя же облизывает губы и делает еще один глоток, чувствуя на языке винный привкус. — Не ошибся. Отсюда открываются прекрасные виды. Правда это все меркнет на фоне тебя. Последние слова произносятся вкрадчиво, и освободившейся рукой Чуя вслепую цепляет ворот чужой рубашки и притягивает Достоевского ближе к себе, наконец поворачивая к нему голову. На тонких, обкусанных губах заметна усмешка, и тот не противится и не отстраняется, напротив, приближается, выпуская дым тонкой струей точно в чужие губы. — Неужто? Горячее дыхание обжигает, как и взгляд аметистовых глаз, в которых мелькает толика насмешки, смешанной с непонятным вызовом, и Чуя отвечает тем же. — Не поверишь, но да. Он успевает сделать еще один глоток вина, а Достоевский – еще одну затяжку, прежде чем развернуться лицом к лицу. Рука с бокалом отводится в сторону, второй же Чуя цепляется за чужую шею, в то время как Достоевский ближе притягивает за талию, вжимая в собственное тело, и их губы встречаются. Мятный дым смешивается с привкусом вина и сладостью тягучего, глубокого поцелуя. Чуе определенно нравилась манера Достоевского целоваться – нарочито медленно, отсекая все возможности контролировать и позволяя лишь отчетливо чувствовать каждое мгновение. Он сам предпочитал более яростные и болезненные поцелуи, однако в подобные моменты у него просто-напросто не было возможности изменить хоть что-то. Чуя не тот кто легко прогибается под кем-то. Однако Федору Достоевскому он подчиниться готов. Пояс черного атласного халата завязан небрежно, и мягкая ткань спадает с плеча, обнажая его. Это не укрывается от цепкого аметистового взгляда, а на губах Чуи появляется еле заметная улыбка, прячущаяся в поцелуе. Правда этот самый поцелуй довольно быстро прерывается и взгляды встречаются. Чуя не отводит глаз, когда забирает из тонких паучьих пальцев свою сигарету и делает еще одну затяжку. И дым выдохнуть толком не успевает, когда Достоевский снова прижимается к его губам. Сигарета тушится о дно пепельницы неглядя, и сильная рука упирается в грудь Достоевского, толкая его назад. Тому не остается ничего кроме как сделать несколько шагов, не позволяя в эти моменты отстраняться от себя, и опуститься на диван. Чуя не заставляет себя ждать, усаживаясь на колени Достоевского, совершенно игнорируя тот факт, что халат обнажает грудь и бедра. Зато того не игнорирует Достоевский, чьи прохладные ладони моментально укладываются на мягкую кожу, вжимаются пальцами в плоть и подтягивают ближе, хотя казалось бы, куда ближе? Ближе все-таки можно. Чуя проходится кончиками пальцев свободной руки по линии пуговиц на рубашке Достоевского, расстегивая их, в то время как в поцелуе заглушается шумный вздох от того, насколько сильно бедра сжимают чужие пальцы. Это доставляло особый вид наслаждения. Так же, как и возможность касаться чужого тела. Не сказать, что у них двоих имели место быть множество предварительных ласк, да и в принципе чрезмерная тактильность, однако это не отменяет того факта, что касаться нравилось. Чуя отстраняется от губ с влажным звуком, смотрит сверху вниз из-за положения, в котором они находятся, и ведет плечом, вынуждая края ткани сползти еще ниже. Он прекрасно ловит еле заметные эмоции в глазах Достоевского – нельзя было сказать, что это одобрение, восхищение или нечто подобное в привычном их понимании, однако Чуе было достаточно и этого, чтобы знать – ему нравится. Прохладные ладони, перебирающиеся на ягодицы, раззадоривали, и Чуя без единой капли стеснения подается им навстречу, склоняя голову к плечу, вынуждая рыжие пряди упасть на одну сторону, и во взгляде читается отчетливое "ну же, и чем ты удивишь меня сегодня?" Он знал, что Достоевский это умеет. Знал, что не уйдет неудовлетворенным, и прекрасно осознавал это именно сейчас, когда на вид слабые руки сминали его ягодицы, а прохладные губы оставляли поцелуи на шее и обнажившихся плечах. Чуя то и дело роняет с губ тихие звуки, откидывая голову назад и открывая больше пространства для касаний. Он приподнимает бедра, чувствуя, как руки Достоевского вознамерились избавить его от нижнего белья. Чуя скорее слышит, чем видит, потому что не обращает на это особого внимания, как Достоевский берет с нижнего яруса все того же столика смазку, и щелчок ее крышки. Бокал, наполовину опустошенный за все это время, опускается рядом с пепельницей, и обеими руками Чуя полноценно цепляется за худощавые плечи, расслабляясь и без страха открывая ему себя, позволяя делать то, что возжелается. На губах Достоевского играет легкая улыбка когда он распределяет прохладную жидкость по пальцам и второй рукой притягивает Чую за пояс ближе к себе, чтобы тот опустился и был рядом с ним на одном уровне. Стоит сказать, что до встречи с Достоевским Чуя ни разу не задумывался о том стереотипе, что у музыкантов ловкие пальцы. Но он сумел это прочувствовать в полной мере. Чуя любил слушать, как Достоевский играет на виолончели. Но куда больше он любил сильные благодаря этой самой виолончели пальцы... Грех не признать, что эти пальцы трахали просто восхитительно. Чуя любил сходить от них с ума, а Достоевский любил наблюдать за тем как аккуратное тело извивается и превращается в бессильное нечто от его движений. И такое происходило каждый раз. Чуя заходится в предвкушении уже в момент когда один из тонких пальцев входит внутрь, постепенно растягивая проход. Он прикрывает глаза, облизывает быстро пересыхающие губы, впивается ноготками в плечи Достоевского и тихо стонет от касаний к чувствительным местам. Довольно быстро музыку из граммофона начинают перекрывать стоны, становящиеся все громче и громче. Примерно в тот момент, когда Достоевский растягивает Чую настолько, что тот способен принять в себя два пальца. Толчки в сторону простаты становятся все чаще, заставляя то и дело по телу проходиться волны дрожи, и Достоевский меняет углы, темп, глубину, комбинируя это все так успешно, что в глазах темнеет от кружащего голову удовольствия. Чуя не сдерживает полувскрика в момент когда чужие пальцы с нарочито сильным нажимом проходятся по простате и это касание задерживается на приличное время, и эти действия заставляют уткнуться лбом в плечо Достоевского с протяжным мычанием и податься бедрами назад, навстречу пальцам. И это все ощущается ни капли не хуже, нежели член, потому что Достоевский прекрасно знает, как обращаться с чужим телом. Чуя не выдерживает, перед глазами плывет, единственная ткань, что прикрывала тело, сбилась совершенно, обнажая кожу, щеки безбожно раскраснелись, а искусанные губы призывно приоткрыты. Даже Достоевского, менее чем кто-либо искушенного до столь низменных желаний, подобно похоти, эта картина привлекает, и он не отказывает себе в том чтобы вплестись пальцами в рыжие пряди и оттянуть их, вынуждая приподнять голову чтобы была возможность снова впиться в губы. В очередном поцелуе тонет еще один громкий стон от умелых пальцев. Однако Чуя держится на порядок дольше, нежели иные партнеры, кои были у Достоевского, пусть и его рассудок большую часть этого времени помутнен, к тому же реакция его слаще, и от того это нравится даже больше, а еще превращается в негласное соревнования, где задача Достоевского – довести Чую как можно быстрее. И именно этим он и занимается, вбиваясь в него пальцами и сводя с ума. Чуя жмурится, отстраняясь от губ из-за того что воздуха прекратило хватать, и отчетливо чувствуется, насколько сильно его тело дрожит. В полном спокойствии аметистовых глаз мелькает одобрение, а очередное нарочито протяжное и чересчур ощутимое касание доводит окончательно, и Чуя впивается в чужие плечи до боли, когда кончает, едва не пачкая черный атлас. Ему нужно время на то чтобы отдышаться, однако Достоевский такой возможности не предоставляет. Губы изгибаются в легкой ухмылке, когда тонкие пальцы снова проходятся по чувствительным местам, игнорируя тот факт, что Чуя только что кончил, и он явно наслаждается тем, как чужое тело сотрясается от этого чрезмерно ощутимого касания. С губ невольно срывается тихое "стой...", потому что возникает ощущение, что это с легкостью может убить, но будто Достоевский будет слушаться. — Если как следует попросишь... Его голос вкрадчив, а во взгляде явно читается, что он хочет услышать, и он прекрасно знает, какую реакцию это вызовет. Чуя поджимает губы, делая тихий вздох, и встряхивает волосами с уверенностью, пусть его и все еще трясет. — Не дождешься. Трахай. Это будет долгая ночь...